О том, как Дазай и Федя в карты поиграли.

Фраза Осаму достигла сознания совсем не сразу. Опаленный страстью разум отказывался соображать, воспринимая сейчас лишь желание организма к самоудовлетворению, продолжая давать сигналы телу на всё новые и новые толчки внутрь юноши, где было так тепло, влажно, так хорошо, будто руками копаешься во внутренностях ещё теплого врага, чувствуя рефлекторные сжатия ослабевающих мышц. Так до одурения хорошо, что прекращать не хотелось, даже вечная сонливость Фёдора отходила на второй план, словно открыв у него потаённое второе дыхание. Удивительно, если взять во внимание его анемичное телосложение, которое, впрочем, должно было довольно быстро вымотаться от столь большой нагрузки. Несколько минут очередного гулкого молчания, покрываемого тяжким дыханием и некоторыми тихими и низкими постанываниями. Казалось, что фиалковоглазый уже и не соберётся ничего ответить, однако же совсем внезапно речь Дазая приобрела свой смысл в мыслях юноши, от чего даже толчки стали чуть менее ощутимыми, означая некоторые раздумья у Достоевского. — То есть, ты отдашь мне всего себя всего лишь за поцелуй? Наконец томно произносит он, склоняясь над хрупким тельцем под собою, уже более осознанно смягчая свой темп, при этом аккуратно проводя пальцем по всем выступающим позвонкам. — Да ты хуже продажной шлюхи, ха-ха. Наклонившись к самому уху партнёра и горячо прошептав вышеуказанную, вероятно, весьма болезненную, фразу, темноволосый самодовольно усмехается. На губах начинает играть такая едкая и противная ухмылочка, что, взгляни Фёдор сейчас на себя в зеркало, сам же в миг испытал настоящее презрение. Осаму молчит, сглатывает вязкую слюну и понимает, в каком отстойном положении он оказался. Шатен вспоминает тысячу ночей проведенных с «ночными бабочками» Йокогамы. На удивление каждая проскальзывает у того в голове. От брюнетки с зелеными глазами, до совсем юной милой девчонки, у которой он так нагло забрал честь, хотя, та наверняка знала, на что идет. Обладатель карих глаз вспоминает как каждая пыталась оставить ему свой номер, чтобы повторить содеянное, но тот лишь с усмешкой выбрасывал записки подложенные в карманы пальто, брюк и даже жилета, а теперь, он сам на их месте, вот только Осаму не может знать наверняка, оставит ли его Фёдор после всего, или продолжит так просто играть с чувствами бедного грешника. Тем не менее, Фёдор соглашается с оговоренной просьбой. Договор «ты — поцелуй, я — всё, что у меня есть» был слишком уж выгодным, чтобы вот так терять возможность заполучить окончательный контроль над жалкими чувствами оппонента. Скользнув руками по талии и сцепив аккуратно в замочек их на животе у того, Достоевский слегка нагибается к лицу Осаму, медленно приблизился к его губам, поддразнивающе чмокая пару раз, после чего дарит очередной, довольно нежный и сладкий поцелуй, прикрывая глаза от чувства удовлетворения всем происходящим. Отстранившись, фиалковоглазый вернулся к своему прежнему занятию, сделал ещё парочку толчков, да вот только теперь что-то казалось «не так». Ускорившись, всё равно оставался разочарованным, вяло подвигавшись — та же история. Будто этот недавний поцелуй вытянул всё наслаждение процессом, оставив Достоевского ни с чем. Тяжко вздохнув, парень таки выходит из Дазая, всё же не дойдя до своего пика, после, осторожно поворачивает к себе лицом и целует. Целует так, будто желает съесть, со всей своей оставшейся страстью и желанием. Целует горячо и долго, мокро и властно, что даже горячие капельки слюны начали стремительно течь по подбородку, опадая на такие же горячие тела. Пожалуй, он не готов оставить всё так и предпримет новую попытку. Бедный влюбленный мальчишка ощущает неприятную пустоту внутри, слегка болезненно, осторожно двигает бедрами, еле успевая втянуть воздух сквозь зубы, чтобы быть вовлеченным в такой жадный поцелуй. Шатен удивлен, но с не меньшим желанием отвечает на страсть Достоевского, только спирающее чувство в груди, не даёт в полной мере насладиться поцелуем. Приходится отстраниться на считанные миллиметры, втягивая жадно воздух, усмехаясь, хрипло проговаривая: — ты чёртов псих, но мне нравится эта игра.) Осаму улыбается ещё хитрее, подаётся вперед и целует того с не меньшим напором. Раздвигает язычком губы партнера, проводит по ровному ряду белых зубов, задевая клычки, раня свой язык, чувствуя легкий металлический привкус. Вновь отстраняясь, смотря на припухлые, розовые губы любовника, хочет вновь сказать о свой любви, долго думает, но лишь кусает щеки изнутри. И в карих глазах отражается разочарование, некогда заледенелое сердце с трепетом бьется при виде этого безумца. Никак не успокоить тот бешеный ритм и только лишь Достоевский смог вновь заставить Осаму жить, понять, что он не безчувственный идиот, что мог лишь убивать в портовой мафии, но обладателю фиалковых глаз и даром не сдалась эта любовь, он лишь готов воспользоваться им, а потом вновь бросить, как ненужную вещь, которая больше никогда не найдет своего хозяина и не сможет быть чем-то важным для кого-то. — 사랑해요. Тихо проговаривает Дазай на корейском, ведь на этом языке он знает лишь эту фразу, которая на удивление, наконец-то пригодилась.