О том, как Дазай и Федя в карты поиграли.

Спустя какое-то время, Дазай вновь разговорился. Девушка уже принесла заказ обоим парням и Осаму, жутко любезно поблагодарив официантку, замолчал, замечая краем глаза как в помещение заходит Накахара, что почти сразу бросает взор холодных, как лёд, глаз на эту странную пару: «Фёдор Достоевский и Осаму Дазай». Дазай, который принадлежал ему. Как наивно считал Чуя. — Дазай! Рявкает рыжий, пугая котов и официантку, на что обладатель фамилии лишь соизволил с улыбкой поднять голову, а после и встать со стула, вовсе не сказав ничего Фёдору. Он и так всё прекрасно понимал. — Чууя, как я рад тебя видеть. Разве ты не должен быть уже на работе? Слегка озадаченно спрашивает шатен, смотря как и без того яркие глаза наполняются яростью. Парень машет изящной рукой в перчатке и уходит, показывая Дазаю, чтобы тот шел за ним. — На пару ласковых выйдем. Цедит рыжий себе под нос, пока шатен тихо плетётся рядом. Юноши заходят в небольшой поворот, где с ходу Накахара начинает допрос, ведь им движет ревность и ненависть, увидев то, насколько мило Осаму общается с Достоевским, кто, до недавних пор, был одним из главных противников. — И что это такое? Что ни на есть глупый вопрос задаёт Накахара, сжимает руки в кулаки и ждёт, пока Дазай даст ему чёткий ответ. Без глупых шуток и издёвок. Но юноша молчит. Слегка нагибается, дабы быть глазами на уровне с Чуей, наконец-то проговаривая, спустя минутную паузу: — Обычная дружеская встреча. Ничего более. Громкий хлопок оглушает в этом узком проходе. Чуя влепил действительно сильный удар по левой щеке Осаму, что голова шатена повернулась вправо, а тёмные волосы неряшливо упали на лицо, закрывая его лик. — Не смей мне лгать. Сквозь зубы говорит рыжий, грубо хватая каштановые волосы на макушке, оттягивая их назад, чтобы Дазай поднял голову, дабы рыжий смог заглянуть в эти лживые коньячные глаза. — У вас не может быть ничего общего с этой крысой. Он твой новый интерес, не так ли? — Да. Теперь, смысла скрывать то, что Чуя — запасной вариант, нет. Осаму впервые так просто говорит правду, за что вновь получает не слабый удар в область живота кулаком. Юноша сгибается пополам, усмехается тому, как всё обернулось, своей глупости и этим «отношениям», которые сам и начал. — Ненавижу тебя, Дазай. Ты чёртов ублюдок. Сдохни уже наконец. Рыжий резко отпускает тёмные, лохматые волосы, разворачивается и торопливо уходит совсем в противоположную сторону, а Дазай остаётся в этом тёмном переулке, упираясь спиной в стену, дабы прийти в себя и наконец-то вернуться обратно к Фёдору, «разрешив» одну из проблем. — Ну что за надоедливый щенок. Вдруг звучит голос совсем рядом. Разве Достоевский мог пропустить столь интересную ситуацию? Конечно же нет, именно поэтому, оплатив их заказ в кафе и извинившись, что приходится уйти раньше положенного, направился вслед за двумя ушедшими «возлюбленными», наблюдая за ссорой и хмурясь от обращения этого коротышки. — было ожидаемо, что ты не станешь пропускать это зрелище.) Дазай хрипит, откашливается и осторожно выравнивается, глядя на Достоевского с усталой улыбкой. Всё таки, даже несмотря на боль, он не может сдержать яркой эмоции, глядя на того, кого по-настоящему любит. Было неприятно. Жутко злостно от того, что его вещь так нагло и грубо избивал какой-то ничтожный сопляк, посмевший возомнить себя кем-то достойным этих лживых отношений. До чего же глупы любящие люди. — Но благодаря ему я узнал, что друзья могут беспрепятственно делать нечто… Подобное. Фёдор подходит ближе, ставит одну ладонь у головы Дазая, как бы прижимая к стене, а другой тянется к затылку, касаясь нежно, осторожно, понимая, что обращение Чуи по прежнему отдавалось жуткой болью в голове шатена. Припадает к чужим губам в очередной раз, утягивая в новый мокрый поцелуй, словно заставляя забыться в сладкой нежности, сбежать от пережитой боли и позволить как можно скорее забыть о том мальчишке, явно не стоящем и грамма внимания Осаму. — Хочешь, я убью его? Отстраняясь спрашивает довольно холодно темноволосый, вглядываясь оледеневшим фиолетовым взглядом, в котором вновь появилась примесь красного, подобно показывая его огромную жажду крови, в карие глазки напротив. Быть может, Достоевский не был заботливым, однако за свою собственность был готов рвать и метать, окрашивать целые улицы в алый цвет крови и смерти. Что угодно, лишь бы его Дазай не страдал ни от кого более. Осаму усмехается, чувствует легкий металлический привкус во рту и даже радуется, что он появился именно сейчас, а не мгновениями ранее. Шатен кладет слегка дрожащие ладони на щеки Достоевского, целует того в холодный нос, а после осторожно обнимает парня, проговаривая: — Не впервой получать от него удары, всё как и обычно. Я ожидал этого. Да и к тому же, беря на себя убийство одного из главных исполнителей портовой мафии, не оставят в живых тогда тебя, а ты, милый, мне всё ещё нужен. Осаму делает паузу, отстраняется от Достоевского, берёт того Под руку и потихоньку выводит из переулка, продолжая: — Вещь без хозяина не может существовать.) Именно эта фраза и помогает Фёдору почувствовать облегчение, мигом забывая про мелкую проблему, возникшую и так же неожиданно пропавшую минутами раннее. Пусть живёт тот мальчишка, всё равно мафия его угробит. — А теперь! Выиграешь для меня вооон ту игрушку! Дазай, завидев своеобразный «тир» не дал выбора Достоевскому, а просто поставил перед фактом, живо отводя любовника к месту, которое его так привлекло. Довольно скромная палатка на входе в очередной городской парк. Несколько таких же парочек заинтересованно рассматривали возможные призы, некоторые девушки уже слёзно упрашивали своих ухажёров хотя бы попробовать порадовать их милой плюшевой игрушкой, а Осаму, подлец, даже не спросил, можно ли и хочет ли Фёдор заниматься чем-то настолько глупым. — У тебя уже есть дома игрушка, зачем тебе ещё? Припоминая вчерашний день, а именно, тёмную фигуру шатена, обнимающую плюшевого котика, темноволосый недоумевает. — Тем более, ты можешь спать со мной, зачем тебе целых две идентичных игрушки? Скоро я начну ревновать. Вполне серьёзно произносит Достоевский, смотря на очередного огромного и неживого кота как на вселенское зло, как на самого своего главного врага и даже останавливается, хмурясь недовольно. Осаму фирменно улыбается, кладет голову Фёдору на плечо, рассматривая каждую плюшевую игрушку, вскоре показывая ладонью на игрушку чуть левее от той, которая уже у него есть. — Он не такой же! Видишь, серый, с глазами бусинками, а не вышитыми машинкой. Да и к тому же, этот кот побольше будет. Ну ты только посмотрии, какой он милый, Феедя! Осаму тянется к ладони Достоевского и, захватывая ту в свою, юноша преподносит его руку к своим губам. Мягко целует холодную кожу, а после и просто прислоняет чужую ладонь к устам. Вновь отпускает и проговаривает: — Ревновать к игрушке жутко глупо. Она то явно не даст мне всего того, что можешь сделать ты. Но игрушка мне нужна! — Он мне не нравится. Шатен звонко рассмеялся, что вызвало некоторую боль в животе и, внимательно разглядывая Достоевского, тот уже не выдерживая, проговорил: — Да ты просто испугался, что проиграешь и опозоришься предо мной.) Как бы беря на «слабо» любовника, проговаривает Осаму, с хитрой ухмылкой продолжая: — Ну ладно, пойдем тогда домой?) Видимо, Дазай будет продолжать свою игру до тех пор, пока не получит наказание, за свои необдуманные слова. Видимо, Дазай будет продолжать свою игру до тех пор, пока не получит наказание, за свои необдуманные слова. Удивительно, но Фёдор, хоть и прекрасно осознавая желания Осаму, попадается в его уловку, намеренно ли, или поддаваясь некоторым своим вспыхнувшим эмоциям, подходит таки вплотную к подобию киоска, утягивая за собой и юношу, дабы тот точно убедился во многих прекрасных качествах Достоевского, в том числе и в способности выиграть какую-то жалкую игрушку в жалком тире. Заплатив за первую попытку, фиалковоглазый осматривает цели, прикидывая расстояние: только школьник не сможет сбить мишень, а значит, он точно справится. Ружьё оказывается в бледных худощавых руках. Чувствуется тяжесть, но Фёдор не подаёт виду, приближаясь к прицелу, всем своим видом демонстрируя собственную уверенность и знание того, что он делает. Первый выстрел. В яблочко. Банка с мишенью падает. Второй. Точно так же, точно в цель. На губах уже играет победная ухмылка. Последний выстрел… «–Мимо?..» Действительно, мимо. Он был уверен, что выстрелил точно. Нет, он точно выстрелил в чёртов центр! Но последнее испытание провалено, а значит никакого приза. Хозяин заведения довольно ухмыляется, подбадривающе предлагая скидку на следующую игру. Но Достоевский молчит, всё ещё сжимая в руках довольно корявую имитацию винтовки. Всё же, не привык мальчик проигрывать. — Ещё раз! Воодушевленно, или даже скорее, чуть отчаянно вскрикивает юноша, снова кладя уплату на прилавок и уже готовясь к новым выстрелам. Он не мог допустить ошибку снова. Не мог и повернуться к Дазаю, ведь прекрасно понимал, какой у него сейчас, должно быть, взгляд. Насмехающийся, самодовольный, может даже сочувствующий! А уж сочувствие к себе Достоевский ненавидел более всего в этом погрязшие во тьме мире. На этот раз, он выигрывает. Просчитывает все возможные уловки, из-за которых последняя мишень не поддавалась выстрелам и сбивает её, забирая свой заслуженный приз, который сразу же впихивает в руки Осаму. А ведь шатен всё это время лишь самодовольно улыбался, сложив руки на груди, внимательно наблюдая за каждым действием Фёдора, который так усердно пытался выйграть эту чёртову игрушку. И ведь обладатель карих глаз точно знал, что Достоевский попадётся на его уловку и сделает то, что так хотел Осаму. Теперь, юноша улыбается мило, благодарственно принимает игрушку в руки и прижимает ту к себе поближе, уже надумывая, что этого кота он назовет в честь своего спутника — Фёдором. — Эта мерзкая игрушка того не стоила. Теперь — пошли. Как бы проговаривая свои впечатления от участия в игре, явно разочарованно, Фёдор привычно хмурится и снова не взглянув в лицо своего спутника, хватает его под руку, уводя в сторону, теперь уж, их общего места жительства. Конечно он его не бросит теперь. Пожалуй, играть в эмоциональные качели куда интереснее, когда постоянно находишься рядом, а не ласкаешь, затем исчезая на продолжительный срок, после чего вновь объявляешься с подозрительной нежностью. Окончательно привязать к себе и заставить страдать, выбить из этих глубоких карих глаз остатки жизненного свечения… От прежнего раздражения не остаётся и следа. Подобные раздумья и планы явно приподняли настроение темноволосого, отчего тот шёл уже с совсем другим выражением лица, а именно с лёгкой, даже расслабленной, улыбкой. А Осаму, лишь сжимая кота сильнее, чтобы тот не вывалился, радостно рассматривает профиль не менее довольного Фёдора. Юноша задумался о том, стоило бы ему говорить о до ужаса смешном виде Достоевского во время игры, но в эту темную голову взбрела идея получше и, остановившись на середине дороги, Дазай высвободился из хватки под руку, повернулся на спутника и уловив взгляд фиалковых глаз проговорил: — Что же, мне бы стоило сказать спасибо за эту «мерзкую» вещь, или Вы, Фёдор Михайлович, предпочитаете другой вид благодарности?) Коньячные глаза наполнены яркими искорками, уголки губ предательски сразу заползли наверх, хотя, не скрыть улыбку было очень трудно. Юнец бесстыдно проводит кончиками пальцев по шее, а следом и груди Фёдора, ещё более игриво улыбаясь. Шатен привстаёт на носочках, аккуратно целует холодный нос и губы. Хотя, поцелуем это назвать было трудно. Робкий юношеский чмок, словно это первое свидание с тем, кто так тебе любим. — А, нет, думаю, простого спасибо тебе хватит, Федя. Спасибо.) Дазай, словно ничего не делал до, сделал поклон и, так же довольно улыбаясь, пошёл вперед спутника, с желанием побыстрее попасть домой. Достоевский обескуражен. Признаться честно, так задумался о своём, что и не сразу понял, что Осаму вдруг возник впереди, отчего и взор фиалково-алый поднялся в удивлении встречаясь с радостным, и таким откровенно хитрым, что сразу было понятно: что-то этот мальчишка задумал. Впрочем, о каких-то планах у юноши было написано слишком уж отчётливо на лице, оттого и подобная остановка всё же не была чем-то выходящим за грань разумного понимания. Не выходила до касаний к шее, груди, этими ловкими и тёплыми пальчиками, что будто побуждали на большее, лишь подталкивали, сохраняя действия в некоторой степени невинными. И всё же Фёдор никак не отвечает. На людях не станет, пусть и провокация оказалась весьма хороша, отдаваясь необычным, даже жарким, теплом в самых кончиках его собственных пальцев. Лишь идёт следом, усмехаясь наглости партнёра. Это даже, в какой-то степени, умиляло. Будто ребёнок, выпрашивающий конфету у родителя, он… Выпрашивал для себя наказание. Вот только он и представить себе не мог, насколько это наказание окажется жестоким. Насколько Достоевский на самом деле аморален и бесчеловечен, на какие зверства и пытки он способен… Скоро узнает. Вот оба парня уже дома. Фиалковоглазый тихо щелкает замком, после, с лёгким шуршанием, избавляется от своей верхней одежды, оставляя её на вешалке, будто уже совсем прижился в чужой обители. Проходит глубже в дом, заставая Осаму в очередной раз на кухне. Какое судьбоносное место. Столько всего уже успело здесь произойти и столькому ещё было доведено случится… Неспешно, темноволосый проходит ближе к своей жертве, подобно хищнику, смиряя того чуть ли не кровожадным взглядом. А всё это с той же лёгкой улыбкой, столь не сочетавшейся с помутнелым взором, в котором, казалось, вновь отражалось фиалковое море крови. Заставляя Дазая пятиться назад, продолжая наступать вперёд, в немом молчании, Фёдор наконец загоняет сожителя в ловушку, а именно, прижимает к краешку стола, обставляя пути отхода руками, упираясь в слегка холодную столешницу. Улыбка становится ярче, ощутимее, открывая доступ кофейному взгляду к выступающим клычкам, что действительно делали улыбку Достоевского подобной звериному оскалу. Начинается всё, как и всегда: тихо, мирно, даже любовно. Холодные пальцы касаются нежной кожи на шее, захватывают краешек бинтов и оттягивают, снова оголяя недоступные прежде участки. Всё делается осторожно, так, словно сейчас перед ним не человек вовсе, а невероятно дорогой подарок на важный праздник, упаковку которого с трепетом сейчас убирает Фёдор, стараясь сохранить. Тут же вместе с отматыванием бинта парень тянется к чужим губам, снова вовлекая в поцелуй, совсем отличавшийся от того, утреннего. Сейчас он был довольно нежен, да настолько, что в поцелуе его будто прослеживалась сладость, хоть никто из них до этого и не употреблял сладкого… Хотя? Поцелуй разрывается, нежданно, только чтобы одна из свободных рук дотянулась до брошенной пачки мармелада. Отвлекаясь и от шеи, темноволосый спешно открывает упаковку сладости, быстро закидывая себе в рот парочку штук и тут же чувствуя, как на языке растворяется посыпка, откладывает мармелад с сторону, снова ставя ладони по бокам от Осаму, и снова втягивает его в поцелуй, во время которого и передавал непережеванную им сладость. Довольно странный способ дать угощение, и всё же. Руки обхватывают спину, тянут на себя, обнимая довольно крепко, будто бы это и не объятия вовсе, а попытка переломать чужие рёбра. Голова Достоевского мирно оказывается на плече Дазая, словно он вдруг передумал что-либо делать, словно ему стало стыдно от своих же желаний… Осаму был явно удивлен тому, что сейчас делал Фёдор, хотя, по лицу шатена так нельзя было сказать. Юноша улыбался, исследуя шоколадными очами Достоевского, словно в первый раз. И шатен не сопротивляется. Не может не поддаться хозяину. Лишь слегка прогибается назад, упираясь недавно ушибленной головой о кухонный шкаф, обхватывая обжигающе горячими ладонями щеки Фёдора, слегка тянув того на себя, когда фиалковоглазый передаёт сладость подобным видом. Юнец ощущает клубничный привкус и только успевает проглотить мармелад, как его с силой прижимают к себе, неожиданно, но шатену нравится эта сдавливающая боль. Дазай выдыхает, целует Достоевского в висок и нарушая эту тишину проговаривает: — Люблю тебя. Эти слова звучали так грустно, словно это последняя встреча, будто они опять расстанутся, но на этот раз навсегда. И Осаму, щекотливо проводя пальчиками по выступающим позвонкам Фёдора, повторяет эту фразу. — Люблю тебя, Фёдор. Осаму обмяк в чужих руках. Стал как тряпичная кукла, потерял всё то озорничество и ждал ответа, зная, насколько глупо он выглядит для Достоевского. Но тот лишь усмехается. — Хах. Ха-ха… Ха-ха-ха. Словно безумец, посмеивается фирменным, тихим и даже слегка хриплым смехом. Это весь его ответ на чужие чувства. Усмешка. Он не ставит его ни во что, разумеется. Всё лишь игра и любовь… Осаму действительно поверил, что получит её. Острые зубы вонзаются в чужую плоть на плече. Кусает и впрямь с силой, словно действительно способен вот так взять и отгрызть кусок мяса у того, невзирая на препятствия в виде одежки да и того, что на плечах одни только кости. Теперь уж эта показушная нежность ни к чему и он может приступить к главному, к своему наказанию для оступившегося грешника. Ведь он — преступление. Он же — наказание. Преступление и наказание всегда были едины, следовали друг за другом, а порою, могли меняться местами, путать человеческие души, пугать, толкать на невиданный ужас. Ни преступление, ни наказание не способны на такие простые и жалкие чувства, как любовь, или может, сострадание. Грубость, властность, безразличие, холод, отрешённость, возвышенность. Вот, что значит быть чьим-то наказанием. И Достоевский покажет Осаму всю глубину его презрения к его ничтожной жизни, утягивая в бездну своего преступления. Челюсть размыкается, выпускает плечо, а руки, в которых сейчас ощущалась будто и не его сила, грубо хватают за талию, сжимая и притягивая к себе, а после хозяйнически проходится ладонями по столь мешающей в данный момент одежде. Ловко избавляется от пуговиц жилетки, а после и от неё самой, заставляя Дазая ещё больше прогнуться под собой, давя на него всем своим телом, в общем-то давя не только физически, но ещё и психологически, подобным контрастом и собственным молчанием. Далее идёт рубашка. Снова пуговицы, снова в сторону. Так легко и просто, Достоевский идёт к своей цели и не потерпит никаких возражений своим действиям. Накажет жестоко за любое непослушание. Хотя, вряд ли его милая-милая игрушка вообще сможет сделать что-то против. Ведь он влюблён. Поистине влюблён, столь искренне и невинно. А сейчас его любовь так жестоко втаптывают в грязь, ведь его объекту обожания она совсем не сдалась. Если бы можно было продавать саму любовь, то Фёдор отдал бы чувства Дазая даром, ещё и доплатил в придачу. Но только после того, как сам наиграется и исполнит свою мечту, умертвив этого яркого мальчишку на веки вечные. На данный момент ему хватало новой территории для меток, поэтому на момент руки останавливаются где-то в районе лопаток. Ноготки болезненно впиваются в нежную кожу, оставляя крохотные ямочки. Сам Фёдор тянется к ключицам, пробуя на вкус уже их. Кусает мелко, толком не смыкая зубов, отчего и отметки его оставались по большей части лишь ярко-красными пятнами, но никак не впадинками острых клыков. Вместе с руками, он тянется чуть ниже, обкусывая уже более серьезно грудь Осаму, но всё же не так сильно, как кусал его плечо, а также оставляя на спине яркие царапины от ногтей, что должно было вызывать ещё больше боли. Подобно игривому коту, выражающему свою любовь через боль, он продолжал кусаться и царапать, пока не начал чувствовать во рту этот явный металлический привкус. Наконец он смог прокусить его плоть и опробовать. Достоевский облизывается, чувствуя этот солоноватый вкус так же и на собственных губах. Ему нравится и он хочет ещё. Новый укус, новая боль, снова сжимает челюсть и даже рычит, казалось, вовсе уж потеряв рассудок в этом безумстве. Продолжает терзать грудь и шею, оставляя всё больше кровавых отметин, видя, как маленькие алые капельки скатываются, его взор становился ещё более опаляющим и мутным. Зрачки совсем крохотны. Быть может, он сам не ведает, что творит, а может, напротив, это — то, чего он жаждал всё это время. Дазай лишь терпит. Прикрывает глаза, чувствуя, как теплая жидкость стекает по его телу каплями, хочет прикрыться, ведь ему не нравится такая любовь. Юноша втягивает воздух через зубы, тяжело сглатывает скопившуюся, слюну и выпускает пару соленых капель из глаз, понимая, как глупо было надеяться на любовь со стороны крысы. Как идиотски было полагать, что он ему нужен, будто он — не очередная пешка. И как бы сейчас это не звучало, но Дазай признал своё поражение. Осознал, что пути назад у него правда нет. Он в ловушке, которую сам себе и сделал, прийдя в тот роковой вечер к Фёдору, откровенничая, надеясь на то, что это так просто забудется? Или они будут как примерная пара после всех его слов, как в самых клишированных романтических фильмах? Нет. Никогда. Осаму застывает в немом шепоте, в надежде на спасение, на глоток воздуха в этой яме, в которую шатен падает стремительно быстро, но он не мог сделать ровным счетом ничего. Юноша тяжело выдыхает, чувствует слабость и нарастающую дрожь в конечностях, впервые, со страхом смотрит на своего врага и проговаривает тихое: — Это было преступлением — влюбиться в тебя и теперь, видимо, я получаю по заслугам, верно? Невероятно глупо было предполагать другой исход. Я был и остаюсь слепым идиотом, что словно пёс любит своего хозяина. Ха-ха. Осаму — идиот. И вновь Достоевский молчит. Лишь останавливается. Замирает, прислушивается. Чувствует это отчаяние, слышит само биение его ещё теплого, пылающего от болезненной любви сердечка. И вновь он ухмыляется явно победно. Руки наконец оказываются на пряжке ремня. Недолго возятся и ремешок из довольно плотной кожи с металлической застёжкой точно так же отбрасывается в сторону, словно ненужное тряпьё, затем же стаскиваются и кремового цвета брюки. Всего ничего отделяло его от настоящего страдания любви. Как, должно быть, грустно заниматься сексом с тем, кто считает тебя вещью, которой можно воспользоваться. Когда для своей любви в подобных утехах ты ничем не лучше проститутки. Только тебе даже не заплатят за причинённую боль и унижения. Осаму оказывается спиной к Фёдору, конечно, насильно. Руки заставляют его плотно уткнуться головой в кухонные шкафчики, после чего оставляют в таком положении и вовсе пропадают с чужого тела. Нужно ведь и собой заняться. Если быть точнее, то Достоевский и раздеваться перед Дазаем не станет. Лишь спустит собственные белоснежные брюки да нижнее бельё, чувствуя, как собственные коленки подкашиваются от возбуждения. Всё его тело пылало огнём невиданной прежде страсти. Ещё никто и ничто не могло довести его до такого экстаза и наслаждения. И всё равно, даже всего того, что он уже успел натворить… Казалось так ничтожно мало. Это вызывало лишь большее желание. Дыхание фиалковоглазого заметно сбилось. Дышал он тяжело, прерывисто. Взор никак не мог зацепиться за что-то конкретное, от чего был вовсе отведён от тела Осаму, словно он потерял к нему интерес, вновь. На глаза бросилось сверкающее лезвие. Нож. Обыкновенный, кухонный нож, лежавший неподалеку. Так и манил взять и… И что? Убить? Оставить парочку свежих порезов? Не зная толком, чего сам желает, темноволосый таки берёт опасный предмет в ладонь, вертит, чувствуя, как его сердцебиение стремительно повышается от новых кровавых картин, рисуемых безумным сознанием. Столько всего можно сделать с одним только ножом и покладистым Дазаем под рукой. Однако, лезвие быстро и чётко оказывается в столешнице. Так, чтобы юноша под ним заметил. Будто угроза, поддразнивание. Руки в очередной раз оказываются на талии, только, теперь уж, совсем мягко. Фёдор был слишком близко, упирался достоинством в ягодицы Дазая, а теперь приблизился к его лицу, точнее, лишь к ушку, дабы прошептать один единственный ответ, одну лишь фразу, которая была очевидна. — А сейчас… Мой милый, дорогой Осаму… Ты получишь своё наказание. И так любовно он говорил, словно происходящее до этого момента было очередной его ошибкой. Но наказание не может быть чем-то приятным и подтверждающим симпатию. Хоть многие пары и любят устраивать подобные ролевые игры с наказанием через постель… Для Достоевского наказание всегда означало либо смерть, либо невыносимые страдания, которые в итоге всё равно приведут к ещё более мучительной смерти. И даже сейчас, опьянённый чувством возбуждения и удовольствия, он по-прежнему бредил своим идеалом жестокости. Наконец, наступает кульминация этой истории. Тот момент, когда всё ещё можно сделать иначе. Тот момент, который определяет дальнейший исход. Тот момент, который оставляет самый серьезный отпечаток на взаимоотношениях двух наших героев. Последний клочок ткани на теле юнца перестал быть преградой. Нижнее бельё спускается, сползая по аппетитным ляжкам ниже, а руки тотчас принимаются сжимать зад Осаму до новой красноты. К великому сожалению, а может и к счастью, но перед тем, как войти, всё же нужно было подготовить Дазая, иначе велик шанс просто порвать… И его милая игрушка так и помрёт от внутреннего кровотечения с ужасной болью! Слишком скучная смерть. Дазай и вправду покладист. Он знает, что сопротивление бесполезно и явно убедился в этом, когда кухонный нож, слегка задевая плоть, вонзился в столешницу. Осаму лишь тяжко вздыхал, брал воздух сквозь зубы и надеялся, что эта пытка закончится, что он получит своё наказание и Фёдор вновь пропадет, что они не встретятся больше никогда. Не менее глупое предположение, Осаму. Сразу два пальца подставляются ко входу, не медля, надавливают, пробираясь охотно и резво внутрь. Раскрываются, имитируя движения ножниц, расталкивая стенки, пробивая себе путь а также не упуская возможности трахнуть Осаму ещё и пальцами. Дазай тихо всхлипнул от резких движений, он пытался ухватиться за край столешницы, к которой так неудобно был прижат, но не смог. Руки предательски соскальзывали и подрагивали. Карие глаза уставились наверх и, до боли сжав губы, тот сдерживал каждый звук. Он вовсе не хотел, чтобы Фёдор, ныне столь любимый, слушал его страдания. Пусть черт возьми выбивает каждый стон, мольбу и своё Чертово имя, которое Дазай не прочь забыть. Фёдору быстро наскучивают эти монотонные движения и он добавляет третий палец, толкаясь с силой, словно уже и забыл, что делать это следует не пальцами, а давненько вставшим и готовым членом, сочившимся предэякулятом, который маленькими капельками стекал на пол. Продлилось сие действо не так долго, какие-то жалкие минуты. Мальчишка должен был быть уже достаточно растянут, чтобы принять своё наказание полностью… Чтобы задыхаться от стонов, чтобы выкрикивать его имя, моля то ли о большем, то ли прекратить… Чтобы он извивался как последняя шлюха и слюна его пошло стекала по подбородку, падая на разгоряченное тело. Пальцы резко и неожиданно покидают пространство внутри Осаму, оставляя внутри него даже болезненную пустоту, однако недолго ему удалось передохнуть, ведь тут же пальцы заменил сам Достоевский. Толчки сразу набирали обороты, он даже не дожидался, пока его жертва хоть чуть привыкнет к его действиям. По-правде, ему уже было плевать. Взор затуманился пеленой наслаждения, слух потерял свою остроту, лишь только бешеный стук собственного сердца отчётливо слышался, казалось, в самых перепонках, заставляя ещё больше глохнуть от нахлынувшего чувства удовлетворения и жара, окутавшего сейчас два бренных и похотливых тела. Резкая пустота заставила колени слегка подкоситься. Легкий румянец появился на щеках Дазая, тело чье было покрыто некоторой испариной, ведь в помещении было до жути душно и это еще больше спирало дыхание. Хотелось открыть окно и жадно глотать свежий воздух, а что лучше, сослать Фёдора куда дальше. Резкий толчок, болезненный, тихий всхлип и Осаму так сильно кусает розовые губы, что на тех выступают маленькие, алые бусины, которые он слизывает, ощущая такой неприятный металлический привкус во рту. Юноша зажимает рот рукой, держится как может, лишь бы не издать ни единого звука, но с каждым толчком, это становится тяжелее. Дазай жмурится до звёздочек перед собой, но он не может сосредоточиться на чем-то кроме этих жутко пошлых звуков расходящихся по всей маленькой кухоньке, где всё так хорошо началось. Внутри жжет и ноет, хочется поскорее избавиться от чужого достоинства в своём теле и выгнать его обладателя восвояси. Шатен кладет руки на столешницу, наклоняясь к ним, сильно прогибаясь в пояснице, открывая Достоевскому вид этого изуродованного, помеченного тела, с выступающими костями, которые так и хочется сломать. Юноша сдаётся, в который раз принимая поражение. Стон сходит с его уст, завершая картину происходящего, а ведь Дазай живет в доме от детективного агентства, где помимо него еще и все остальные с его компании. И кто бы знал, чем сейчас занимается этот никудышный детектив. Дыхание вовсе сбилось, тело покрыто испариной, а темные волосы неприятно прилипают к шее и лицу. Юноша облизывает сухие губы, вновь протяжно стонет, пропуская слезу из коньячных глаз. Некогда белые бинты уже окончательно размотались свисая с худощавого тела, словно неудачный костюм мумии на хэллоуин. Сердце бешено колотится, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Импульс отдаёт в виски, колени подрагивают, а само тело жутко ломит от неудобного положения. Юноша проносит в голове невероятно плохую мысль, но терять, уже нечего, так что Осаму хрипло проговаривает: — Жёстче, Фёдор. Оставь свои следы на мне. Я принадлежу тебе. Только. Прошу, поцелуй… Он вовсе тронулся умом, совсем позабыв то, чего так недавно желал. Юноша опускает голову вниз, что некоторые темные пряди падают на лицо и, выдохнув полустон, тот лишь остался ждать, пока Фёдор сделает то, что посчитает нужным.