One more, and then I say "goodbye".

Последняя спичка в коробке гаснет быстро. То ли от ветра, то ли от мороза. Словно олицетворяет мгновенно дотлевшую надежду глубоко под рёбрами. Ты трёшь усиленно ладонями по замёрзшему лицу, пальцы немеют до самых дистальных фаланг, но идти домой не хочется. Ты стоишь, зарывшись своими «челси» в снег по самые щиколотки. Ветер бьёт в лицо, щиплет щёки, заставляет слезиться глаза. В голове быстро мелькают всплывающие моменты сегодняшнего дня, вспыхивают ярко, пламенно, и также гаснут утренними мерцающими звёздами. В общем, ничего нового или удивительного. Тебе это не впервой, скорее, впоследней, глаза уже щиплет не от слёз обиды, бессмысленности, обесценивания, не от внезапно сковавшего горло стальным ошейником отчаяния, только от снега, падающего на ресницы, и неприятно прилипающего. Разочарование едва скребёт лёгкие, разгуливая скорее невесомым дуновением ветра. Единственное, о чём ты думаешь — это то, что пора разрывать порочный круг, ставший привычной системой. Осточертевшой, надоевшой до звона в ушах, системой. Был ли во всём этом смысл, если конечной остановкой этого всего было просто звонкое молчание, тишина, режущая слух и недопонимание, оставленное между строк недоговорённых слов, недосказанных историй, невысказанных претензий. Ты боишься даже назвать это влюблённостью, сделать всё для себя слишком реальным, зарыться с головой в катастрофу, которую по сей день устраиваешь собственными поступками, словами, сигналами невербальными, продолжая мучать не только себя. Сожаление, ставшее до боли родным, всё ещё накрывает с особой силой, когда вспоминаешь то, как всё обстояло, до переломного момента, когда тебе показалось, что ты всё для этого человека, больше не станешь прикладывать усилий. И ты держишься, не пишешь, не цепляешься, запихиваешь отголоски любых эмоций в самых потаённых затрещинах глубоко под рёбрами. Медленно движешься вперёд, расставляешь приоритеты, проходишь через болезненное понимание, что этому человеку, на самом деле, не нужны были все твои чувства всё это время. Срываешься пару раз, пишешь, чтобы узнать, поинтересоваться о самых тривиальных вещах, которые при обычном диалоге давно знакомых людей не были бы новостью. Ваши разговоры идут плавно, без шероховатостей, ты уже не пытаешься скрывать радостных улыбок от каждого сказанного в твой адрес слова. Позволяешь себе надеяться, что возможно, у вас что-то может получиться, но как только эта мысль обрастает достаточными слоями, по тебе снова проходятся катком. Снова не выбирают, снова не считаются, снова отталкивают, вычёркивают, не принимают. И на этот раз, уже без твоего право голоса, ты открываешь глаза на его отношение. Потому что так нельзя. Нельзя обнадёживаться, стараться, чтобы тебя было достаточно, было достаточно твоих усилий, чтобы тебя наконец заметили. На утро, ты просыпаешься с отвратительным послевкусием горечи на языке, кривишься заметно, стискивая зубы от бессилия, безмолвного гнева на себя, на него, на ситуацию, на собственную глупость. И наверное это и запускает сложный механизм, отсчитывающий, с этой минуты, каждый твой шаг. Где-то завалялся коробок спичек, совсем нетронутый. В этом коробке вся твоя пошатнувшаяся, но стойкая вера во что-то светлое, что ещё можно отстроить на пепле совместных ошибок и недостатков. Доставая первую спичку, ты думаешь, что именно так начинается долгий и тернистый путь исправления твоих неисправных убеждений и чувств. Дни проходят и коробок пустеет. Пустеют и твои ожидания, смывая размытую поволоку с глаз. Улыбки становятся шире, а жесты свободнее, и дышится совсем без привкуса горечи на языке в его отсуствие. А его присуствие даже не вызывает и малой части того, что было раньше. Тебе легчает с каждой зажжённой спичкой, и обострённые до предела чувства, что становились словно оголённый искрящийся провод, опускают градус всё ниже и ниже с каждым тлеющим на снегу куском обработанного дерева. Так и доходит до единственной оставшейся спички в коробке. Натянутые нервы сменяются на усталость от постоянных попыток достучаться, привязать, заставить почувствовать то же самое. Кажется, даже сомнения, которые терзали на протяжении двух лет, уже истощаются до предела, не остаётся и следа от преследующего чувства горечи, что обычно встревало прямо поперёк гортани. Странное ощущение опустошения, за долгое время, не окольцовывает стальными цепями, стискивая и оплетая конечности, распускает великолепные крылья, заполняя внутренности облегчением, и впервые оно не вызывает выедающее чувство вины. Ты, наконец, не думаешь, что завтра все твои приложенные усилия разрушатся, как карточный домик, совсем неустойчивая конструкция, не считаешь, что увидев его — порочный круг запустит обратный процесс. А, на следующий день, ты не видишь его — он не пришёл, заболел попросту. И это тебя удивляет, что сердце не делает болезненный кульбит, а продолжает равномерный, заданный ранее, темп, и ты и бровью не ведёшь, твоя реакция однобока — это не напускное, — тянешь простое, равнодушное «жаль» и ощущаешь, что сегодня не чувствуешь — в последующие дни не будешь чувствовать — себя так, словно от тебя оторвали кусок, в поле он твоё зрения или нет. И выдыхая бесшумно, будто отпуская разом все воспоминания, улыбка сама лезет на лицо — ты чувствуешь, что эту спичку, последнюю, ты зажгла не зря.