Eurotrash

      Явление первое (Ким):       Что? Ну, вот что? Ничего такого я не сделал!       Ничего такого, о чем в старости захотелось бы пожалеть, хехе.       Алекс навестил меня в больнице и как-то нечаянно лишил покоя своим виноватым видом. То есть лишил покоя уже окончательно и утвердил в еретических мыслях о том, чем я буду заниматься до гробовой доски в перерывах между приступами мигрени и желания проораться во всю глотку от боли и неправильности той хрени, что тупым гвоздем засела у меня в пригороде черепа.       На чём я остановился? Алекс не обманул и пришёл. И бесстыжие глаза виновато прятал. Вот я в качестве компенсации и… хотел его приободрить. Ну в чем я-то виноват?       Он принёс мне корзину с фруктами. Я предложил ему поесть их вместе со мной. Он вытащил банан, начал чистить, а потом сунул в рот, хорошо так сунул, голодно… И я понял, что хочу тоже, хм-м, банан. Его банан. То есть… Да он сам виноват! Не мог выбрать яблоко?!       Явление второе (Алекс):       Один хрен знает, что произошло.       Я зашел в магазин, выбрал самую большую корзину с фруктами. Потом заметил, что денег на дорогу не останется, и взял корзину поменьше. Приехал в больницу, нашел палату, еще подождал, пока Ким проснется… а дальше почему-то плохо помню.       Мы перебросились парой фраз. Прогноз погоды, прогноз выписки, чем его кормили на завтрак и когда его навестит его семья. Ким лежал весь в бинтах, но, кажется, совсем не злой на меня. Отвечал спокойно. Сказал «спасибо». Спросил, не хочу ли я яблоко. Но я не очень люблю яблоки.       Явление третье (Ким):       А поцелуй был хорош. Не такой прям девственности лишающий, но пьянящий и понимание мякотки всех вещей дарящий. Третий глаз открылся, чакры и так далее. Мне пришлось привстать с койки, превозмогая боль в отметеленной челюсти, чтобы получить эти дары волхвов.       Алекс сильно порозовел — как мне сначала показалось, от смущения, но на самом деле…       В который раз поежился и почесал подбородок под бинтами и синяками.       Я знаю, он готов меня убить. Но я ничего с собой не могу сделать.       Явление четвертое (Алекс):       Я всё ещё не верю в то, что произошло. Я лежал с ним под больничным одеялом, с виду тихий, но абсолютно невозможнейше охреневший, силясь сяк-так переварить ту вещь, что Ким только что натворил. А он творил дальше! Не унимался, гад такой, мумия антитуалетная.       Он трогал меня за плечи и грудь, потом обнял за ноги. А я как будто оцепенел. И всё силился припомнить тот ночной кошмар, с задымленной сценой и гнусным поцелуем. И почти-минетом с носом, который застрял в самом низу того пути, что проделывает «молния» ширинки моих штанов, расстегиваясь… И было мне от этих воспоминаний и хорошо, и дурно. Язык у него как помело. Во всех смыслах.       А он тем временем трещал без умолку, будто в насмешку подтверждая растерзанные обрывки моих мыслей:       — Слышь, противный. Я тут накарябал кучу песен, тексты и музыку, пока валялся весь день в больничной койке и скучно было смерть как… Но что-то меня стремает быть фронтменом. А ты вроде хотел, да? Вот будешь прыгать с микрофоном, а взамен я тебя невозбранно буду кусать за всякие места. Только тсс, уговор тайный, остальным ребятам скажем, что мы убегали от вампиров, я ударился головой и меня вырубило, а тобой полакомились всласть. Что, не хочешь? Ну ладно, скажем, что засосы развратная медсестра поставила.       — Блядь, да что ты несешь, Ким?! — я смог обратно отмереть, хоть и пожалел об этом.       — Ну извини, — он притих, но руки с меня не убрал. — Так ты хочешь петь и быть главным? Мне хватит фантазии и материала не на одну группу… — и добавил еще тише: — Мне, знаешь ли, не первый день моей жизни скучно смерть как…       — А ты правда хочешь? Того, о чём попросил.       — Почему ты сомневаешься?       — Ну странно, знаешь. После всех пакостей, что ты мне сделал…       — Я ребенком был. Глупым.       — А сейчас не глупый?       — И сейчас глупый.       И Ким потянулся снова меня поцеловать. О Боже…