Скоро тьма отступит

где ты сейчас? я хочу поговорить с тобой лично. д. Внутри возгорал неприятный уголь небольшого отвращения, впоследствии замазовавший сердце и легкие, покрывая их напряженной копотью и мешая сиянию. Кэйа был растерян и разорен на идеи и новые сказки о том, как успокоить себя. В его груди беспокоились сомнения и неуверенность, ибо он не смел так просто отвергнуть своего любимого, но при этом его демоны были не согласны — своими рогами они бодали чувствительный комок мышц, прикусывали его своими остроконечными клыками и вытягивали у него все силы смириться, вливая смертельный яд сомнений. Сомнения есть смерть, главная ошибка идущего по канату, а Кэйа всегда ступал именно по нему, по своим ощущениям, рискуя лишиться самого дорогого. Он был слепым, ощупывающим вещи с неуверенностью, не зная, как на них правильно среагировать и с какой силой сжимать, ибо его чутье так слабо и нестабильно, как же решить эту задачу с двумя неизвестными? Сберечь себя и не ранить другого, и где узкая проволока грани, наступление на которой отправляет в ловушку? я могу встретить тебя у метро к. как скажешь. буду через пару минут. д. я люблю тебя. д. я жду. к. Этот инцидент был до безумия нелепым и каким-то странным: какой-то сомнительный концерт андерграундной группы, опять лишающий их точной искренности — как-то не совсем знали, как вести себя на публике, чтобы не мозолить другим глазам. Ревностно берегли лучшие моменты для себя, самые нежные и чуткие, боялись злых людей, кусающих взглядами до крови, и колких речей, протыкающих стрелами сердце со спины. Тогда к Дилюку подошел какой-то сомнительный юноша, излишне наглый и фривольный. Его волосы были рыжими, почти русыми, глаза небесно-голубыми и очень пёстрыми, так и подхватывающими на ходу, угрожая выстрелить льдом. Слегка склонившись, он шептал Дилюку что-то очень напористо на ухо, а тот неловко хихикал, и это не давало Кэйе место. Какой-то неосязаемый страх оказаться лишним и покинутым. И как смелый рыцарь, он покинул бал сам, не справившись с тем, как волны грубо шлепнули по ребрам, оставляя разъедающую химическую смесь пены на такой трепетной коже. Впоследствии Дилюк твердил что-то о том, что это всего-то коллега, звонил и наполнял беззвучие мессенджера письмами. Кэйа не то что обижался, скорее не знал, что ответить, боялся вновь себя дать в обиду или обидеть. Теперь он стоял у метро, будто не имея на себе плотного черного пальто, и рисковал быть замерзшим насмерть. Человеческие чувства очень однообразны. Возбуждение, тревога, любовь, холод — они все ощущаются примерно одинаково, и это месиво, похожее на густеющий крем-суп топило ему вены. Метро душит Дилюка тёплым воздухом, словно он оказался в мире, созданном из газет. Они пахли пылью, ненужностью и страхом за несчастливые гороскопы и опасностью атомной бомбы, будто нависающей над самой макушкой. Так и весь мир ощущался в страхе сейчас не удержать Кэйю, не схватить его достаточно сильно, не объяснить ему достаточно убедительно то, что так искренне и очевидно. Старый полупустой вагон ощущается как нервная мигрень, превращающая голову в огромный колокол, содрогающийся в агонии. Вечерняя улица встречает мелкой моросью, какой-то грустной и тоже неуверенной, завивающей волосы. Дилюк выдыхает облачко пара и переминается с ноги на ногу то ли от холода, то ли от нервов — не сказать, что подобные разговоры у них с Кэйей повторяются часто, но каждый раз Дилюк нутром ощущает, как сильно такие вещи тревожат его партнёра. Завидев в кишащей толпе любимую тёмную макушку, он незамедлительно двигается в её сторону, пряча руки в карманы пальто. — Не замёрз? — его глаза светятся искренней заботой, наполненной настоящим вниманием, а не напускной вежливостью, что было таким бриллиантом — быть не актёром, а настоящим персонажем, прописанным, кажется, самими небесами. Кэйа отводит взгляд. Холод неприятно кусает лицо, напоминая о том, что сейчас ноябрь, и ему следовало бы одеться теплее. Но он надеялся не простоять на улице слишком долго, в зависимости от содержания разговора они либо спешно пойдут домой, либо разойдутся. Хотя, признаться честно, он возлагал большие надежды на первое, где-то потенциально. Он не любил это напряжение и временные приступы недоверия, они всегда отсылали к каким-то худшим временам, где он несчастно цеплялся зубами, и кусок, что он хватал, отмирал, отпуская его в мрачную яму несчастья и страдания, которые на пару обвивали шею плотным ошейником, защемляя трепетную вену, отнимая у нее шансы на жизнь. И каждый раз он был уверен, что этот был последним, и впредь не светит ничего обнадеживающего и утешительного — Кэйа отдавал каждый свой пиксель, беспокойно трепещущий на экране его лица, когда он был с любимым человеком, открывая ему все свое трепещущее нутро, походящее на крылья бабочки, что раз за разом хозяин забывал и оставлял наедине. Бабочки врезалась в стекло, сворачивая шею, и крылья ломались как леденцы. Он не мог умереть с концами, и в этом был самый жуткий кошмар, бесконечность, откусывающая пальцы и вырывающая волосы. — Больше успел соскучиться, чем замерзнуть, — вид любимых черт и красных родных волос, которые наверняка пахли облепихой или чем-то вроде того, таким робким, искренним, наивным и экзотичным, смягчал и плавил ему сердце. Он не умел делать драм, за которые его постоянно осуждали, скорее он был единственным чувствующим среди толпы обреченных. В этом не было приятной особенности, в этом была обреченность. Когда сползали льды страдания, его нутро снова походило на теплое-теплое пятно, которое так и разогревало все, что рядом, пока другой не насыщался достаточно и не уходил, зарядившись силами. У Кэйи ужасно красные кончики ушей и нос; Дилюк ловит вполне логичное желание загрести его в тёплые объятия и побыстрее отправить домой, но пока не спешит сводить всё к тактильному контакту. Он старается уловить чужое настроение, однако Кэйа на него не смотрит и выражение лица держит крайне нейтральное. На его ресницах серебром блестят маленькие капли дождя, отражаясь в глазах ночным созвездием. Эту картину можно наблюдать много раз на дню, но она никогда не надоедает, каждый раз принимая новое обличие. — Ладно, — Дилюк вздыхает, подходя ближе. — Давай я начну. Мне очень важно знать: ты действительно до такой степени мне не доверяешь? Альберих же неловко топчется, стесняясь что-то признать о себе, какое-то состояние слабости и неуверенности в себе, хотя он так отчаянно пытался быть сильным и крепким, настоящей опорой. Не контролируя нервную привычку, он к тому же кусает и губу, что отдается неприятным уколом в мышце, которой бы сейчас не признавать собственное бессилие перед своими страхами, а нежно целовать. Ему было страшно касаться того, что такое вспыльчивое и опасное и хотелось скорее перейти к тому ,что надежно. — Понимаешь, — от его внимательного взгляда никуда не скрыться. — Дело не в тебе и не в том, что я не люблю тебя, я надеюсь ты понимаешь это. Скорее я не люблю себя и... Я не хочу быть обузой. Но так выходит. Эти слова вызывают в груди Дилюка колючую метель. Он всей душой ненавидит тот факт, что Кэйа, такой прелестный и невозможно удивительный Кэйа мучается от подобных внутренних раздоров. Его хотелось сберечь, пускай у него и не всегда были силы — порой он приходил домой совсем пустой, не имея никакого свечения, которое он мог бы передать своему любимому. Дилюк не выдерживает — всё-таки достаёт ладонь на холодный воздух, чтобы в нежном жесте скрепить их мизинцы. — Думаю, я понимаю, о чём ты, — признаётся он, ободряюще цепляя ногтем большого пальца кожу на чужих подушечках. — Кэйа. Никакая ты не обуза — я же люблю тебя и готов принять тебя любым, особенно в моменты слабости. Ты очень редко делишься со мной чем-то, предпочитая закрываться и проживать всё в одиночку. Но ты больше не один, и тебе вовсе не обязательно тащить всё только на себе. Кэйа выдыхает от этих слов, и плечам становится значительно легче без такого груза, что не может не вызвать улыбку, немного глупую, но очень довольную. Трудно объяснить, чем же он так заслужил такое внимание и признание, такую заботу и комфорт, и ему стало даже до нелепого стыдно за брошенные невзначай, должно быть, обидные слова. Пальцы Дилюка как всегда очень тёплые — их очень хотелось целовать, согревая губы любовью. Он цепляется за трепетный жест, хватая палец в ответ. — Я сделал тебе больно? — это он ненавидел больше всего. Дилюк тоже был особенным, и в этот раз действительно, без лжи и нейрогенераторов — звёзды правда вызывали у него искреннее восхищение, и всякий раз, завидев луну, он восхищенно прыгал и тыкал на нее указательным пальцем, вскрикивая "Смотри!". В нем еще осталось искренне детство, такое настоящее, не убитое жестокими словами — он был достаточно тих и бдителен, и каждому слову знал точную цифру на весах, поэтому он никогда, никогда не пускал в комнату своего сердца лишних людей, в отличие от Кэйи, что позволило ему сохранить жизнь. Он неопределённо ведёт плечом, отводя взгляд куда-то в верхний угол. — Скорее просто немного неприятно, — отвечает, не лукавя. Сокращает дистанцию между их ладонями и переплетает все пальцы, теперь уже полноценно. — Тот парень действительно просто коллега. Извини, что заставил тебя волноваться насчёт него. Я бы мог предложить удалить его номер из телефона прямо на твоих глазах, но, увы и ах, он у меня даже не добавлен. Кэйа выглядит успокоенным и своей улыбкой заражает: Дилюк тоже счастливо улыбается. Для него всегда было проблемой правильное выражение своих чувств и мыслей но, кажется, на этот раз он всё сделал правильно. В честь этого можно позволить себе подойти ещё ближе, чтобы легонько соприкоснуться плечами. Жёлтые фонари благословляли их союз. Глаза Дилюка были глазами Кэйи, просто носили немного разные коды. Тем не менее вещи они видели действительно одинаково, и особенное значение придавали этим рыцарям тьмы, сберегающим их в ночные прогулки, сжигающие всю нечисть, замеченную на пути. Нежность света растворялась во влажном асфальте, сливаясь с ним в поцелуи, и оба юноши были искреннем в восторге от этого. Дилюк всегда тепло улыбался, когда Кэйа присылал ему видео, где его волосы немного растрепаны, а в глазах так и взрываются тысячи звезд от восторга — он встретил ещё одного их Полуночного Рыцаря. И сейчас этот парад выстроился в ряд, смазывая грани, делая все неопределенным и оттого безумно красивым — теперь можно было выбрать любую из тропинок эскиза, выбирая все самое лучшее и красивое. Теперь проволка-ловушка больше не у самого кадыка. Руки сами невольно прижимают юношу к собственному телу, и Кэйа утыкается носом в душистые локоны, по чьему родному запаху он очень скучал — без них на соседней подушке кровать была очень холодная и пустая, заглатывающая злостным матрасом. Тело под руками ощущается таким хрупким, но таким своим, и это вызывает должное успокоение. — Прости меня, — он ласково впечатывает поцелуй в лоб. — Прости меня, глупого ревнивца, — его губы оказываются на скуле. — Я искренне не хотел. Просто бурда в голове, — он касается также и кончика слегка покрасневшего носа, и видит, как Дилюк мечтательно прикрыл глаза, и ресницы трепещут на его щеках. — Можно я поцелую тебя? Лёгкий смех рвётся наружу, и Дилюк довольно жмурится. Порой он похож на невозможного кота, что приятно согревает больную часть тела, оставляя лечащую метку шамана. Кэйа до головокружения любил много-много-много тактильного контакта, его очень важного языка любви. Он очень дорожил тем, как Дилюк кладет голову ему на плечо и постепенно засыпает под его сказки, спокойно и нежно улыбаясь. И юноша целует его сам, сначала совсем коротко и невесомо, а затем по-настоящему — чувственно и мягко. Губы под своими ощущаются очень мягкими и нежными, и он в них так и вливает все тепло и любовь, словно переливая волшебное заклинание. Укладывает руки на его шею, оглаживает, поднимаясь к вискам, и жмётся ближе, но теперь уже точно не от холода, а от желания нагло запихнуть другого человека в своё сердце и навсегда оставить у себя. Кэйа в его руках теплеет, ощущается безмерно правильным и нужным. В голове не укладывается, что к самому себе он испытывает такие противоречивые чувства, ведь сам по себе Кэйа — совершенное и прекрасное чудо, заслуживающее всего мира. Дилюк расцеловывает его губы мелко и быстро, оставляя под собой игривый искры, бьющие током, опускается к подбородку, кружит по линии челюсти и возвращается обратно, чтобы снова прикрыть глаза и углубить поцелуй. В этом нет ничего грязного, пошлого и влажного, скорее это искреннее признание, передача самых главных слов максимально тихо, язык к языку, чтобы никто не перехватил и не сглазил. В груди Кэйи расцветают цветы, беснуются бабочки и кажется карманы наполнены звездами — так прекрасен момент. Так и хотелось вытащить одну из кармана и повесить на локон у чёлки любимого, который был лавлоком, сделанный ими с сердцами, наполненными смехом и радостью, на какой-то глупой ночевке, в которой не было ничего напряженного. Ведь Дилюк был поразителен, он был не только парень, любимый, желанный и дорогой, но и хороший друг. В этом заключалась особая здравость их отношений — они начинались с надежной хорошей дружбы, и это позволяло быть им смелыми рядом друг с другом и не напяливать лживые маски идеала. Но от этого он боялся еще сильнее — ведь Дилюк так прекрасен, почти недостижим, но при этом так близок, и это казалось ошибкой. — Пойдем домой, — он согревает его покрасневшее ухо, обнимая еще крепче в качестве извинений, было неловко, ведь как он правда мог вспылить из-за такой глупости, когда Дилюк такой настоящий и хороший, без капельки неискренности? — Я купил твой любимый иван-чай. Тебе понравится. От таких простых слов сердце тонет в щемящей нежности, и Дилюк на мгновение утыкается носом в подставленное ему плечо, чтобы справиться с наплывом эмоций. Домой. Дом. У него когда-то был другой дом, холодный и серый, где его встречал колючий от одиночества воздух и сжигающая всё искреннее тусклая лампа. В том доме он оставался только чтобы переночевать, и всегда просыпался разбитым и уставшим, потому что злые каменные стены высасывали из него силы. Но разве важно это сейчас, когда его настоящий дом наполнен теплотой и витающей в воздухе нежностью, и там его неизменно встречает Кэйа, похожий на ласкового кота. — Да, — бурчит он, пряча дурацкую улыбку. Сжимает ладонь Кэйи крепче, мягко чмокает его в висок и тянет за собой. — Пойдём. Замёрзнешь же. Кэйа был слаб, у него были неустойчивые нервы, ужасное собственничество и кошмары, которыми он, кажется, вытягивал все из несчастного Дилюка, ибо мог тот видеть, как пуст и несчастен его любовник. Любовник. Ох черт, в этом слове есть что-то очень особенное и важное. В том даже не было ревностной замашки присвоения, скорее невероятное удивление и при этом довольство тем, как все складывается. Он помнит день, когда он признавался. Тогда они сидели на мостике над нежной и неспешной рекой и смотрели на величественные шлюзы, походящие на ворота в другой, новый и лучший мир. Они мечтали о нем вместе, о том мире, где нет жестокости, обиды за старые раны, боли, недовольных родителей, невкусного кофе, одиночества, колючих свитеров, бесконечно тоскливых ночей, ощущения опустошения, кошмаров и опаздывающих трамваев. Они говорили почти ни о чем — и в этом Дилюк был очень особенным, ведь с ним можно было спокойно молчать, и Кэйе не хотелось сбежать и изорвать себе лицо от того, что он никак не может удержать собеседника. И тогда в нем особо ярко вспыхнула искра, сенсационная идея, что, если они могут сделать это вместе? Открыть ворота, победить суету и невежество, и теперь бы это было чем-то официальным, а не догадками и мечтаниями. Его сердце тогда отчаянно разбивалось о скалы, ведь он очень рисковал проиграть — неуверенность в себе какая-то рефлексивная, наверное. А ему до ужаса не хотелось терять его, выпускать из ладоней нежные локоны и лишаться такого зрелища, как его личный Принц Полной Луны, Полуночный Герой, пришедший в какой-то момент и отрезавший голову шаману-демону двуручным тяжелым мечом пылающим огнем. И Дилюк не хотел покидать свой новый пост. Он согласился. Как и тогда, его рука была очень нежной с тонкими пальцами, что было очень важно. Тогда он впервые взял его уверенно, не боясь, что совершает что-то наглое, и теперь он тоже был доблестно уверен. Сегодня тьма не смогла победить. Их пальцы он переплел, но при этом они не смели сливаться — Дилюк все так же был собой, иногда нервным и вспыльчивым, порой опустошенным, с любовью к научной фантастике и вельветовым штанам. Он любил иван-чай, древнегреческие мифы, гелевые чёрные ручки, шоколад с изюмом и свечи, пахнущие Рождеством. Кэйа же оставался нахальным и напускным, любил похабные шутки, порой сгорал в безысходности, рассчитывал на то, что слова будут последними и ощущал укусы брошенности на хвосте, любил полусладкое вино, обязательно в бутылках, и большие книги формата А4 с картинами ренессанса. Так же он любил поцелуи в щеки, пластинки, пахнущие старостью, мягкие животы котов, старые загадочные здания с лепниной и безмолвное кино. Они не сливались, но находили силы пройти это все вместе. Они спрыгивали будто с планеты на планету сейчас, и город походил на гору самоцветов, по которой они стремились вверх, к звездам и безднам. В лифте он целует затихнувшего Дилюка в нос, усмехаясь тому, как тот сначала опускает голову, а затем целует в щеку в ответ. Уже в квартире как истинный джентльмен он снимает с него пальто, при этом целуя в заднюю часть шеи. Он по-хозяйски убегает на кухню, ставя чайник, и Дилюк ощущает настоящий баланс, словно всё наконец-то на своих местах. Осматривается, понимая, что скучал по родным стенам с картинами Россетти, чьи нимфы подозрительно походили на Дилюка — может поэтому они висели в таком количестве. Разлив чай и усадив Дилюка на мягкий, заглатывающий диван, он на мгновение отлучается, и затем возвращается, пряча руки за спиной и так по-глупому улыбаясь. Он любил делать сюрпризы, восхищать Дилюка, зажигать в его груди особое свечение и быть особенным. — Сегодня день твоего ангела, как я вычитал, и… — Кэйа не знает, куда спрятать взгляд, но Дилюк помогает ему, кладя свою надежную руку на колено. — Я очень боялся, что не смогу подарить тебе этот подарок, но мне повезло с понимающим парнем, — он достает из-за спины обертку, упакованную криво и неловко — этого Кэйа никак не умел, хотя очень любил. Дилюк нежно улыбается ему в ответ, и от него веет совершенно особой любовью и доверием, он приятно удивлен и не способен спрятать этого, да и не нужно. Столь мучительно закутывающая бумага после пары надрезов высвобождает на волю синий шерстяной шарф крупного вязания, и Кэйа неловко чешет шею. Дилюк всегда мерз, пряча себя в сотни слоев одеяний, и любящий парень не мог бы того дозволить, потому кропотливым вечерами он водил спицами, вливая в них всю любовь, искренность и нежность, чтобы она впоследствие перетекла в чужие уши, щеки и нос. — Кэйа... — Дилюк ярко улыбается, где-то секунд двадцать пребывая в замешательстве, а затем резко бросается любимому на шею, целуя уши, родинки на смуглой коже, лоб, нос и веки. — Ты лучший парень, когда же ты это запомнишь... Я так благодарен... — его слова прерываются кратковременными поцелуями, и в ответ Кэйа лишь берет его лицо в свои ладони, крепко прижимаясь губами к губам. И пусть то, что у него точно такой же красный шарф останется приятной тайной на будущее.