Этюды счастья

      В полумраке старой церкви стояла тишина, такая глубокая, что каждое дыхание отдавалось эхом под сводами. Каменные ангелы на колоннах выглядели строго, как судьи. Витражи рассыпались по полу неровными пятнами света. Воздух был прохладным, пахло свечным воском и старым деревом.       На коленях перед главным алтарём, почти сливаясь с полутенью, стояла девочка — тонкая, в тёмном пальто, с перепачканными от сырой мостовой ботинками. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона, прилипали к вискам. Руки были сложены ладонями вверх — жест простой, почти детский.       Шёпот её слов был почти не слышен.       — Господи, Царь Небесный, Дух истины и душа души моей… — губы двигались едва, будто боясь потревожить тишину. — Она не плакала. Глаза были сухими. Молилась не о милости, не о прощении. Просила, чтобы её вели. Чтобы направили. Чтобы не дрожала рука, когда придёт момент. — …наставь меня, укрепи меня… научи меня тому, что мне следует делать…       Она замолчала, опустив голову. Камень пола холодил колени. Где-то в глубине церкви хлопнула дверь, и зазвенели капли — кто-то стряхивал с себя дождь. Но сюда, к алтарю, никто не подошёл. Здесь были лишь Фелис и Бог.       Девочка перекрестилась, медленно, как будто в последний раз. Затем встала. Скрипнули половицы. Ткань пальто прошуршала по ногам. «Он всё видит, — подумала она, выходя в центральный неф, — но не всегда вмешивается.»       Свет от витражей был тусклым, как будто даже солнце не желало заглядывать внутрь. Фелисити прошла к выходу, провела пальцами по гладкому краю купели, провела крест на лбу и опустила руку. Внутри было странно тихо. Сердце не билось громко, как раньше. Мысли не метались.       — Сегодня я снова стану орудием.       Фелис вышла на улицу, не торопясь захлопнула за собой тяжёлую деревянную дверь и на секунду прикрыла глаза. Холодный воздух коснулся щёк. По каменным плитам двора прокатилась тонкая струя воды — недавно закончился дождь. В переулках пахло сыростью.       Она спустилась по лестнице, прижимая руки к бокам, будто сдерживая дрожь. Каждое движение было выверенным, но напряжение выдавало её: тело будто пружинило, не находя себе места. Колени двигались как на автопилоте, между лопатками горело — то ли от страха, то ли от предчувствия.       Пальцы сжались в кармане. Металл фурнитуры резанул ладонь. Она специально не надела перчатки — хотела чувствовать всё.       Двор церкви остался позади. За ним — спуск к улице Клер. Там — остановка. Там — станция. Она знала путь наизусть. Могла пройти его с закрытыми глазами. Могла бы, но сегодня — нет.       Сегодня всё в теле отзывалось напряжённой вибрацией. Её движения были точны, даже кошачьи — но неестественно собраны. Под ногами чавкала вода, капли цеплялись за подол пальто. Прохожие оглядывались — кто-то с усталостью, кто-то с пустым равнодушием. Никто не знал, что она — опасна. Никто не догадывался, что невысокая, молчаливая девочка несёт в себе целую стратегию разрушения.       На станции был шум: отрывки разговоров, удары каблуков по ступеням, мокрый скрип вагонов. Фелис села на скамью в самом углу перрона, под табличкой с потёкшей краской. Билось сердце — от страха. Оно всегда так билось перед встречей с ними.       Скоро кто-то подойдёт. Кто-то с обычным лицом, обычным голосом. В «Ночи» не было монстров. Были — люди. И это пугало куда больше.       Фелис слегка тронула лезвие, спрятанное в подкладке плаща. Лёгкий укол успокоил. Она выпрямилась. Лицо стало ровным. Плечи расправились. Тело было готово. Ветер трепал рыжие пряди у висков. Где-то сзади шёл поезд. И кто-то уже приближался к ней — почти неслышно, как учат только там.              Поезд мягко вздрогнул, оторвавшись от платформы. Фелис сидела у окна, положив руки на колени, не глядя по сторонам. Лицо было спокойным, почти скучающим. Так выглядят школьницы, едущие домой после учёбы.       Женщина села рядом. Рыжеволосая, в простом шерстяном пальто, с круглым лицом и усталым взглядом матери, которая работает в аптеке. На коленях — большая сумка с книгами.       — Молодец, что пришла. Твоя работа с мальчиком засчитана.       Фелис чуть сдвинула бровь.       — И что дальше?        Женщина поправила ворот пальто.       — Оставь всё как есть. Не давай ответов. Это нужно нам.       Поезд покачивался, будто убаюкивая. За окнами проплывали одинаковые дома, уличные фонари — как блики на стекле.       — А она? — спросила Фелис.       — Девочка не твоя цель. У тебя новое задание. — Женщина достала из сумки детский журнал и раскрыла его на развороте. Между страниц был вложен сложенный вдвое лист. — Проникновение на бал дебютантов. Мы начнём в ночь после торжества. Ты откроешь им вход изнутри. И исчезнешь. Как умеешь.       — Будет кровь? — голос Фелис был почти безжизненным.       — Будет смысл. — Женщина наконец посмотрела на неё. У них действительно были похожие лица — как у тётки и племянницы, или матери и дочери. Одни и те же веснушки. Одни и те же глаза — выцветшие, усталые.       — Но он не пойдет на бал, — сказала Фелис. Тихо. Без упрёка.       Женщина кивнула.       — Пойдёт. Если сделаешь всё правильно.       Вагон качнуло, кто-то громко чихнул на другом конце. Люди переговаривались, не слыша их.       — Тебе дадут костюм, приглашение, инструкции. Бал — через три недели. Времени достаточно. И не забывай: ты жива, пока мы довольны тобой.       Фелис сжала пальцы на коленях. Челюсть сдвинулась.       — Я помню.       Женщина вышла на следующей остановке, не попрощавшись. Исчезла, растворившись в толпе. Оставив на сиденье журнал с блестящей наклейкой на обложке.       Фелис не подняла его. Только смотрела в окно, пока поезд не въехал в тоннель и всё вокруг не стало чёрным.

***

            Чердак дышал прохладой и пылью. Фелис проснулась не сразу. Сначала — потянулась, уткнувшись лицом в старое одеяло, потом вынырнула из сна, как из глубокой воды. Не было ни звона будильника, ни голосов. Бил утренний колокол церкви. Воскресенье.       Она села, зевнула и провела пальцами по волосам. Пряди спутались, щекотали щёки. Где-то внизу, в гостинице, начиналась суета: посуда, шаги, открывающийся лифт. Но сюда — вверх, под крышу — никто не поднимался. Сегодня — как и каждый день — её ждали холодный чай, хлеб и порция овсянки, украденная с кухни.       Фелис заправила матрас, аккуратно сложила одеяло, будто собиралась принять кого-то в гости. Затем достала из-под ящика банку с зубной щёткой, клочком мыла, маленьким зеркальцем с трещиной и тюбиком краски для ресниц. Смотрела в зеркало долго. Так, будто вспоминала себя. Где-то за стеной гремел мусоропровод.       Одежда — старая блуза, юбка с изношенным подолом, вязаный свитер с обвисшими рукавами — пахла лавандой: она сушила траву у вентиляционного окна. Небольшая роскошь. Утреннее утешение.       Фелис распахнула люк и высунулась на крышу.       Город шумел — машины, голоса, голуби, дым от булочной через улицу. А наверху был другой мир. Сырые черепицы, кошачьи тропы, капли ночного дождя. Она встала, прошлась по кромке. Неуверенными шагами.       Девчушка вглядывалась вдаль. Где-то, за много кварталов отсюда, спал он — мальчишка из другого мира, с гладкой кожей, с именем, которое звучит как титул. Иногда Фелисити казалось, что если встать на цыпочки, можно увидеть окно его спальни. В груди щемило.       Чердак был её крепостью. Приютом. И тюрьмой.       Она села у вентиляции, достала из-за пазухи старую книжку — порванный роман про подростков, которые умели летать. Открыла, зажав между пальцами страницу. И замерла. Утро всегда было самое тихое время. Единственное, где она могла быть просто девочкой. Пока снова не придёт день. И всё не начнёт идти по чужому плану.              На чердаке было тепло. Солнце пробивалось сквозь старую вентиляционную решётку, бросая на матрас полосы света.       Фелис лежала на спине, глядя в эти полосы, и медленно сгибала пальцы — по одному, будто считала их. Она ни о чём не думала. Или старалась не думать. Это был редкий момент тишины, как выдох между строк. Рядом, на ящике из-под апельсинов, стояла кружка с остатками остывшего какао. В углу сушились перчатки. На потолке лениво качался подвешенный на проволоке бумажный журавль.       Тишину нарушил лёгкий, еле уловимый лязг.       Щелчок задвижки.       Фелис мгновенно села, пальцы сомкнулись на лезвии, спрятанном в складке одеяла. Сердце ударило один раз — слишком сильно. Она уже знала, кто это, ещё до того, как старый деревянный люк с глухим стоном распахнулся. И в проёме, точно призрак, показалась фигура.       — Ну и дыра у тебя, — лениво протянул Алекс Фогель, не торопясь залезая внутрь. Он двигался уверенно, как будто это он здесь жил, как будто чердак принадлежал ему. Бросил взгляд на комнату, на кружку, на развешанные вдоль стены газеты. Улыбнулся почти по-доброму. — Кошмар.       Фелис не двигалась. Только прищурилась, убирая лезвие назад.       — Зачем ты здесь?       — Скучал, — ответил он легко. — И ещё по поручению, конечно. Ты знаешь, как это бывает. — Он отряхнул куртку, подошёл и опустился рядом на край матраса, без приглашения. Как будто делал это уже сотни раз.       — Нельзя просто постучать? — хрипло спросила она.       Алекс пожал плечами.       — Ты бы не открыла. А так — смотри, какая милая сценка. Мы вдвоём. Воспоминания о детстве, запах сырости и ржавчины. Почти романтика.       Он говорил легко, беззаботно, но глаза у него были холодные. Точно такие же, как были в лаборатории, когда над ними светили лампы и спрашивали: «Что ты чувствуешь?»       — Не тяни. Говори, зачем пришёл.       Фогель откинулся на руки и вздохнул.       — «Ночь» довольна. Ты выполнила задание. И теперь — у нас новое. Тебе передали, да?       Фелис кивнула.       — Тогда это неофициальная часть визита, — сказал он. — Та, в которой я просто хочу поговорить. Без приказов.       Алекс замолчал на мгновение. Потом посмотрел на неё чуть мягче.       — Скажи, ты ведь завидуешь ей? — Голос его был почти ласковым. — Ане. Той, что сумела сбежать. Той, что обрела семью. Что, чёрт побери, может влюбляться, краснеть, устраивать сцены на школьных переменах.       Фелис молчала. Смотрела мимо него, на своё окно с решёткой.       — Я — завидую, — сказал Алекс.       Фелис сжала пальцы.       — Ты всё ещё хочешь уничтожить её?       Он пожал плечами:       — Я хочу, чтобы она увидела, во что превращается мир, когда тебя не спасают. Пусть узнает, какой ценой ей досталась её «нормальная жизнь». Вот и всё.       Фелис посмотрела на него внимательно. Он говорил по-настоящему.       — Я ненавидел её сначала. Она смешная, нелепая. Я не мог понять, почему она вообще улыбается. Как она может смеяться, если в ней… в ней тоже сидит этот ужас?       — А потом? — тихо спросила она.       Фогель сжал губы.       — Потом я стал наблюдать. Как папаша гладит её по голове. Как мать подсовывает ей кашу с мёдом в нелепом пластиковом контейнере. Как они держат её за руки, даже когда она делает глупости. — Он сглотнул. — Я тогда понял, что ей поверили. Что она не объект. Не проект. А просто… девочка. С любимыми мультиками. С плохими оценками. С защитой.       Фелис опустила взгляд.       — А ты хотел этого для себя?       — Я хотел хотя бы вспомнить, каково это — быть нужным. — Его голос был ровный. — Я завидовал ей так, что хотелось ломать. Ломать всё, что у неё есть. Потому что мне этого не дали. Ни разу. Ни на секунду.       Он замолчал. Долго.       Потом он добавил уже почти шёпотом:       — Знаешь, что самое подлое? Когда тебя делают чудовищем, а потом наказывают за то, что ты стал чудовищем. А её нет.       Фелис тихо кивнула.       — Я понимаю.       — Нет, ты не понимаешь, — резко сказал Алекс, обернувшись. — Ты влюбилась в мальчика с другой стороны. Ты ходишь в его дом. Ты смотришь как он спит, забираешь с собой на ночные прогулки.       — Я просто хочу остаться собой, — Фелис вновь ощутило эту странную тоску в груди. — Какой бы поломанной я ни была. Мне страшно потерять даже это.       Фогель пристально смотрел на неё.       — Тогда выбирай. Или ты — с ними, но не жди ни любви от Дэмиана, ни места в тёплой сказке Форджеров. Или с нами — и тебя примут даже такой, сломанной. — Александр лениво прошёлся по чердаку. — Бал — это только начало. И ты должна выбрать, Фелис. До того, как огонь загорится.       — Мне было пять, — прошептала она, опустив голову. — Я тогда впервые исчезла, потому что искренне этого пожелала. А потом оказалась выброшена. Стала неудачным опытом.       — А мне — четыре. Мать сдала меня добровольно. Сказала, что будет меньше ртов в доме. — Фогель усмехнулся безрадостно. — А знаешь, что самое страшное? Я всё ещё иногда думаю: а вдруг она была права? «Ночь» нашла меня, когда я жил в подвале под библиотекой. Голодный. Весь в коросте. — Голос Александра стал резким. — Они сказали, что моё детство у меня уже отняли, и я тоже теперь имею право забрать что-то взамен. Свободу. Жизнь. Будущее.       Он посмотрел на неё искоса.       — А ты привязалась к нему.       — Дэмиан вообще ни в чём не виноват.       — Он — сын их мира! — резко сказал Алекс. — Мне плевать на его невиновность, Фелис. Мне нужна революция. Чтобы ни один чиновник больше не решился запустить шприц в мозг ребёнка. От чего одни дети страдали, превращаясь в орудие, а сыночки тех, кто это спонсировал спокойно взрослели? Дэмиан однажды станет политиком и тоже отправит сирот на убой!       Фелис вскочила:       — Ты хочешь революции, а ведёшь себя, как они. Считаешь, что можно решать судьбы людей, потому что тебе больно. Потому что отняли детство. У нас его у всех отняли, Алекс. Но если мы начнём резать за это чужие глотки — мы станем теми, кого ненавидим. Дэмиан — не твой враг. Он просто вырос не в том доме. И если ты не видишь в нём человека, а только фамилию — ты уже проиграл.       Алекс не ответил сразу. Лишь молча смотрел на неё, а потом шагнул ближе, вставая почти вплотную.       — Знаешь, чем мы с тобой отличаемся, Фелис? — его голос стал тише, мягче, почти бархатным. — Ты всё ещё надеешься, что есть выход. Что кого-то можно спасти. Что кто-то — лучше. А я давно понял: нас не спасут. Нас забудут, как только мы станем неудобны. Но если мы сгорим ярко — нас хотя бы заметят.       Он поднял руку, почти коснулся её лица. В глазах его было что-то тёмное, щемяще-прекрасное. Сила — завёрнутая в обаяние.       — Ты устала быть пешкой. Так стань королевой. Но для этого нужно дойти до конца. Ты дойдёшь, Фелис?       В горле пересохло. Пространство вокруг как будто сжалось, воздух стал густым. Его слова впивались в голову, как капли горячего воска. Приказы, которые прорастали внутрь.       Он наклонился ближе. Прошептал на ухо:       — Пообещай. Не себе. Мне.       Фелис почувствовала, как губы сами двинулись. Как будто чьи-то пальцы тянули за ниточки глубоко под кожей.       — Я выполню план. Помогу. Сделаю всё, как велено…       И только потом поняла, что уже сказала это вслух.       Алекс отстранился, словно ничего не случилось. Улыбнулся чуть насмешливо:       — Видишь? Теперь ты с нами.       Он направился к люку, не оглядываясь. На прощание бросил:       — А жалость… оставь для других.       И исчез в темноте чердака, оставив Фелис одну — с дрожащими пальцами и чужим обещанием на губах.       Фелис медленно опустилась на матрас. Колени подогнулись сами собой. Она не чувствовала тела — только холод в груди и пульс в висках. Сердце не билось. Оно будто спряталось куда-то глубоко, туда, где не достанет даже она сама.       Пообещай…       Голос всё ещё звучал в голове. Слишком близко. Почти ласково. И она… сказала. Повторила за ним, как послушный ребёнок за учителем. Она произнесла это.       — Я не хотела, — прошептала она. — Я правда не хотела. Слова прозвучали слишком слабо. Она сжалась в комок, уткнувшись лбом в колени. Захотелось вырвать из себя этот голос. Этот отпечаток, оставленный внутри, как плесень на стенах.       Она попыталась снова вспомнить свои настоящие чувства. «Дэмиан. Его запах. Голос. Руки. Свет от окна…»       Но всё перекрывал один единственный образ: глаза Фогеля. Умные. Понимающие. И в то же время… ледяные, как у человека, который уже привык причинять боль. Фелис ударила кулаком по полу. Сильно. Так, чтобы запульсировала ладонь.       — Это не моё решение, — выдохнула она. — Это не моё…       Но мысль уже сидела в ней. Как яд под кожей.       Ты дойдёшь до конца, Фелис?       Она не ответила тогда — по-настоящему. Но тело уже знало — сказало: да.       Сказало — за неё.

***

      Ночь была густой казалось, с усилием проходила между деревьями. Город дышал сонно: окна тлели жёлтыми пятнами, редкие машины проезжали без звука. Фелис шла по краю тротуара, врастая в тени, как будто сама была их частью.       В руке у неё лежал ключ. Небольшой, с простым вырезом. Он казался пустяком, деталью. Но весил — как утопляющий камень. Как приговор.        Улица была пустынной. Старый парк на углу казался вымершим — лысые клумбы, чугунные лавки, одинокие фонари. Здесь никто не гулял по ночам. Именно поэтому — именно здесь.       Она подошла к лавке, к той самой, что была обозначена на листе. Четвёртая от входа, с облезлой краской и выгравированной надписью: «Памяти лейтенанта Б. Эттингера».       Фелис остановилась.       Ключ лежал между пальцами. Маленький, почти игрушечный, как от музыкальной шкатулки. И в то же время — с ним всё начиналось. Точка отсчёта.       Она посмотрела на лавку. На ржавые заклёпки, на тёмную щель под сиденьем. И вдруг ощутила, что дышит слишком шумно. Как будто каждый вдох выдаёт её. Как будто весь парк слышит её колебания.       Сейчас — и назад дороги нет.       Она не думала о Дэмиане. Не могла. Потому что если бы начала — то просто убежала бы. Или закричала. Или бросила ключ в канаву.       Но обещание жгло. Слова, вырванные из неё голосом, которому невозможно было противиться, всё ещё звучали внутри. И они были сильнее страха. Сильнее жалости.       Щель под лавкой зияла чёрной пастью. Она вытянула руку. Ключ чуть звякнул, касаясь металла. Потом — исчез внутри.       Фелисити задержала руку на секунду. Всё надеялась — вдруг что-то изменится. Кто-то схватит её за плечо. Скажет, что она не обязана.       Но ничего не случилось.       Фелис выпрямилась. Руки дрожали. Ноги были ватными. Она смотрела на лавку, как на могилу.       Всё. Слишком просто. Слишком необратимо.       Она повернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. За спиной остался только парк. И ключ, который открывал двери в ночь, где уже ждали тени. Ждали сигнала.       Ждали её.

Огради меня, Господи, силою животворящего креста Твоего и сохрани меня в эту ночь от всякого зла...