Этюды счастья

      Я и Дэмиан Десмонд целовались под раскидистой ивой во дворе дома Флёр. И в библиотеке, и в зимнем саду, и в закутке под лестницей, потому что искренне верили, что нас никто не заметит.       Он касался меня с жадностью. Пальцы скользили по моим запястьям, тёплые, чуть дрожащие, и каждый раз, когда Дэмиан сжимал их сильнее, в животе взрывались крошечные огни.       Я чувствовала, как учащается его дыхание, как он замирает на полудохе, прежде чем прижаться ко мне чуть крепче, чуть ближе. Его руки ложились на мою талию, затем скользили по спине то вверх, то вниз, затем гладили шею, плечи, позвоночник и так по кругу.       Иногда я задыхалась — не от поцелуя, а от ощущения, что это правда. Что Дэмиан — мой. Что это не сон. И тогда я смеялась. Нервно, прерывисто, как человек, который вот-вот заплачет.       Дэмиан злился, делал вид, что отворачивается. А потом всё равно тянулся снова.       Я проводила пальцами по его затылку, и он чуть наклонял голову, доверяя мне — целиком, полностью       Как будто всё это — всерьёз. Навсегда. Мне было тепло. И страшно. И слишком хорошо.       Дэмиан отстранился всего на секунду — так, что моё лицо всё ещё оставалось в его ладонях, а дыхание путалось где-то между. Его глаза были тёмными и тёплыми.       — Слушай, — начал он тихо, почти шёпотом, — а может… ну, скажем им? Твоим. Моим. Всем.       — Что сказать? — я улыбнулась краешком губ.       — Что мы пара. Что ты — моя. А я — твой. Чтобы было по-настоящему. Без пряток.       Я фыркнула, прижалась носом к его щеке.       — Ты романтик. Ещё скажи, что хочешь сообщить об этом по радио.       — Можно и по телевизору — буркнул он.       — Мне нравится, что это только наше, — сказала я, серьёзнее. — Никто не смотрит. Никто не советует. Никто не думает, что нам рано или не положено. Только мы. И всё.       Он закатил глаза:       — Ты просто хочешь оттянуть время, Форджер. А если вдруг завтра всё закончится?       — Тогда мы хотя бы будем знать, что у нас было настоящее. — Я погладила его по запястью. — Только тсс. Пока. Пусть они об этом не знают.       — Секретная операция, да? — прошептал он. — Любовь в режиме скрытности.       Я засмеялась.       Он обнял меня за талию и легко усадил на край стола. Мебель подо мной чуть скрипнула. Листы, тетради и учебники упали на пол, но нам было все равно.       — Знаешь, — выдохнул Дэмиан, касаясь губами моего подбородка, — я бы с радостью спрятал тебя здесь. Насовсем. Среди книжек. — Его пальцы скользнули под воротник моего платья.       Я чуть запрокинула голову, и тогда он наклонился. Его губы коснулись моей шеи медленно, тепло. Низ живота приятно тянуло.       Один поцелуй — чуть ниже уха. Второй — в ложбинку между шеей и плечом. Дыхание Дэмиана было глубокое, неровное. От него пахло мятной зубной пастой и чем-то совершенно его — почти неуловимым, но очень родным.       — И читал бы мне вслух? — прошептала я, зажмурившись от удовольствия.       — Только если ты не попросишь сказку перед сном, — пробормотал он выдохнув в ухо. По телу пробежали мурашки.       — А если попрошу? — я рассмеялась.       Он продолжал — медленно, будто в темпе вальса. Целовал мою шею чуть сбоку, чуть ниже. Иногда задерживал губы чуть дольше, чем нужно, иногда вдыхал мою кожу слишком глубоко — и это сводило меня с ума.       Я не могла сдержать лёгкий вздох. Мои руки скользнули в его волосы — мягкие, тёплые, густые. Я зарылась в них пальцами, притянула его ближе, будто тело само знало, что делать.       — Тогда, — выдохнул он, — придётся остаться здесь до утра.       И мы не спорили.       Где-то на втором этаже скрипнула дверь. Глухо, почти неразличимо — как будто воздух в библиотеке вдруг стал чуть плотнее, чуть внимательнее.       Мы замерли одновременно.       Дэмиан напрягся, но не отстранился. Его рука всё ещё была на моей талии, лоб — рядом с моим виском. Шаги. Тихие. Где-то на лестнице. Или мне показалось?       — Кто-то есть, — шепнула я.       Он не ответил. Только чуть отодвинулся, так, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза. Лицо его было серьёзным — до странности взрослым. В уголках рта — напряжённая линия. В глазах — забота.       — Не бойся, — сказал он. — Никто нас не видел. Наверное.       Наверное.       Я соскользнула со стола, поправляя подол платья. Колени были чуть ватные. Мы оба прислушивались — к шороху, к стуку часов. Ничего.       Дэмиан подхватил с пола пару книг и сложил их в стопку, как будто мы действительно просто… читали. Я тоже наклонилась, подняла упавшую ручку. Мелочи. Но от них зависела целостность пузыря, в котором мы прятались.       — Думаешь, это Флёр? — спросила я, почти шёпотом.       — Или Григорий, — так же тихо ответил он, закатив глаза. — В любом случае, никому лучше не видеть, как я собираюсь прописаться на твоей шее навсегда.       Я хихикнула, хоть и нервно. Он обнял меня одной рукой за плечи, на секунду прижавшись лбом к моему.       — Продолжим позже, — пообещал он. — Только между нами. Только в этом пузыре.       Я кивнула.       И всё же… где-то внутри уже поселилось странное чувство. Как будто стекло пузыря чуть дрогнуло. Как будто кто-то невидимый коснулся его изнутри.

***

      Ночью я долго не могла заснуть. Простыни путались под ногами, подушка была слишком горячей, а в груди будто кто-то положил мокрый камень. Всё тело помнило прикосновения — лёгкие, ласковые, нетерпеливые. Где-то на ключице до сих пор будто горела точка, которую он целовал последней.       Я закрывала глаза — и видела его лицо. Его руки. Как он смотрел на меня, когда сказал: «Скажем им?»       И как я отвернулась, спряталась в улыбку, сделала вид, что это — игра. Только — чтобы не разрушить. Только — чтобы не испугаться.       Мне стало стыдно. Остро, до спазма в животе. Потому что я — вру. Не в словах. В молчании. В каждом «пока», в каждом поцелуе, в каждом взгляде. Я не сказала ему, кто я. Не рассказала о лаборатории. О тех, кто следит. О том, что во мне сидит нечто, что иногда рвётся наружу.       Я не сказала, что слышу чужие мысли, когда волна накрывает. Что иногда путаюсь, где мои страхи, а где — чужие.       А он… он смотрит, как будто я — лучшее, что с ним случалось. И я хочу быть ею. Для него. Хочу, чтобы это было по-настоящему. Но… если он узнает? Не отвернётся ли? Не рухнет ли наша жизнь? Я повернулась на бок, сжав подушку.       Скажи ему, скажи, скажи сейчас, прежде чем не стало поздно…       Но я молчала. Потому что страшно. Потому что не хочу разрушить. Потому что мне слишком хорошо — даже в этой лжи.       Прости меня, Дэмиан. Я никогда не смогу.       Утро начиналось с приглушённого света и запаха остывшего кофе. В квартире было тихо.       Отец сидел у окна. Прямой, с аккуратно заправленным воротом рубашки. На столе рядом — сложенные листы сводки, обёрнутые в коричневую бумагу, и чашка, из которой так и не выпил. Отец поднял взгляд, когда я вошла.       — Садись, — сказал он спокойно.       Я послушалась.       — Мы перехватили сообщение. Покушение. Дэмиан. Бал дебютантов. Считается, что событие идеально подходит для акта устрашения. На месте будет элита: политики, дипломаты, будущие наследники. Если цель удастся — вряд ли кто-то поверит в безопасность мира.       Он замолчал. Я кивнула.       — Они думают, что обезглавят будущее, убив его лицо.       — Именно, — ответил отец. — Но мы не можем вмешаться напрямую. Моё прикрытие — это месяцы, годы работы. Оно даст нам возможность остановить не одну атаку. Но если я раскроюсь сейчас… всё закончится. И не для меня одного. — Он вздохнул, вглядываясь в городскую улицу.       — Ты рассказала о девочке. Фелис. И мы навели справки. Появилась в рапортах организации «Ночь». Без родословной. Была в списке потенциальных объектов исследований. Потом исчезла. Сейчас — работает на них. Возможно, один из живых прототипов «невидимых агентов».       Я отвела взгляд. В груди стучало неприятно, эта девчонка хочет убить её Дэмина.       — Она дала тебе деблокатор, верно?       — Я не знала, что это он.       — Конечно. Мне жаль, Аня. Но теперь ты тоже в этой войне. И ты нужна нам. Как человек, который может быть ближе к атаке, чем кто-либо другой. Мы используем это. Иначе нельзя.       — А что если… если я не смогу?       Папа посмотрел на меня очень серьёзно.       — Тогда я не прощу себе, что привёл тебя в этот дом. Я уже не могу себе простить. Нужно было пристроить тебя в обычную семью добрых и заботливых работяг, но я не сделал этого. Аня, мне безумно жаль, что это происходит с тобой, — папа мягко взял меня за руки. — Но у тебя нет выбора, ни у кого из нас его нет. Если ты не справишься, то Дэмиан погибнет и начнётся революция.       Тишина между нами стала звенящей.       Я смотрела на отца и по-настоящему увидела в нём не просто агента. А человека, который когда-то хотел быть отцом. И стал им. Но по-своему.       — Ты справишься, Аня. Потому что ты — моя дочь.

***

      Стадион гудел, как улей. Ветер носил по трибунам обрывки чьих-то криков, запахи пота и пыли, взбитой подошвами. Я стояла у линии старта, прислонившись плечом к барьеру, и сжимала в руке номер — чуть помятый, с отпечатком ладони.       Ты хотела этого, — напомнила я себе. — Ты сама подала заявку. Ты хочешь эту Стеллу.       Где-то за спиной судья в жёлтом жилете раздавал указания. Другие участники, в одинаковых спортивных кофтах, проверяли шнурки, разминались, переговаривались.       Я глубоко вдохнула. В лёгких — влажный весенний воздух. Пахло каким-то резким ароматом чужой мази для суставов.       На трибунах мелькали лица. Я старалась не искать среди них знакомых, но взгляд всё равно скользил. Флёр бы пришла. И Дэмиан… если бы мог. Вдруг бы пришёл. Но Бекки сидела на трибуне с плакатом, поддерживала меня и кричала:       — Аня, вперёд!       Не для них. Для себя.       Я встала на дорожку. Колени немного дрожали, но это уже был не страх — это было напряжение струны, которая вот-вот зазвучит.       Судья поднял руку. Кто-то рядом хрустнул пальцами.       — На старт…       Я выставила носок. Пальцы — к земле. Вдох — через нос. Выдох — медленно, чтобы сердце не сорвалось раньше сигнала.       — Внимание…        Посмотрела вперёд. Линия финиша казалась далёкой, размытой. Но я знала — доберусь. Должна.       — Марш!       Стартовый пистолет хлопнул так, что звенело в ушах — и я побежала.       Мысли отступили на втором круге.       Стадион гудел где-то вдалеке, как морской прибой за бетонной стеной. Крики, хлопки, шаги — всё слилось в фон. Осталась только дорога. Красная резина под ногами. Ритм дыхания. Стук сердца. И тепло — вязкое, тянущееся по спине.       Я держалась третьей. Не рвалась вперёд — экономила силы. Дыхание ровное, ноги собирают шаги, грудь не жжёт. Пока. Но другие уже начинали дёргаться.       Первая — рыжая девочка из другой школы — задала бешеный темп. Вторая — темноволосая, крепкая — дышала в затылок, время от времени толкая плечом.       Я видела их в забеге на отборе. Они были сильны. Упорны. Но я тоже была не из хрупких.       Бежала каждое утро. По лесу. В одиночку. Когда никто не слышал, как задыхалась.       Там, в тени деревьев, я училась молчать. Выключать чужие мысли. Не слушать того, что звучало вокруг. Только шаги. Только ритм. Только сосны, мокрая трава, щебень под кроссовками. Каждый километр — как попытка вернуться в себя.       Я ускорилась.       Ветер хлестнул по лицу, волосы вырвались из-под резинки. Колени сработали чётко.       Вторую конкурентку я обошла без борьбы — она не ожидала. Рыжая заметила меня вблизи и ускорилась в ответ. Она не хотела уступать.       Мы вышли на последний круг. Ноги горели. В груди кололо — как иглой. Я прикусила губу. Впереди — рыжая. Её шаг уже сбоил. Но она держалась.       На повороте я оступилась.       Мгновение — и земля под ногами поехала. Носок кроссовка зацепился за внутренний край дорожки. Всё сместилось: равновесие, дыхание, мир. Правая нога подвела — в бедре хрустнуло, икроножная вспыхнула судорогой. Я едва не рухнула на колено. Мир вздрогнул, покачнулся. Тело подалось вперёд, руки выкинулись в поисках опоры, которой не было. На миг я просто… зависла. Между «почти» и «уже не успела».       Позади послышались крики — кто-то на трибуне вскрикнул. Рыжая впереди прибавила, будто почувствовала мою ошибку. Пространство между нами расползлось, как чернила в воде.       Терпеть не могу рыжих!       Мышцы кричали. Грудная клетка сжималась, в глазах плыли круги. Хотелось просто упасть. Отлежаться. Пусть бы кто-то накрыл пледом и сказал: «ты молодец, ты старалась». Но никто не накроет.       Я видела лес.       Мой. Тот, в котором я бегала до изнеможения. Грязь под ногами, ритмичный стук сердца, мокрые волосы, сбившееся дыхание. Тишина в голове. Первая за долгие недели. Там я падала. Но вставала.       Всегда.       Я вытолкнула себя вперёд — почти рывком. Через боль в ноге. Через горечь крови во рту. Через «не могу». Через «всё пропало».       Шаг. Шаг. Шаг.       Дыхание рвалось на клочья. Плечи сводило. Но я уже чувствовала: девчонка сбавила. У неё темп был взятый на эмоциях. Она не тренировалась каждое утро. Не бежала от собственной головы.       А я — бежала.       Я знала, как догонять. Знала, как выравнивать шаг, когда всё пылает. Знала, как закрыть глаза и просто — довериться телу. Оно не подвело.       Шаги снова стали ровными. Сердце било в горле, как кулак. Пространство между нами сокращалось.       Один метр.       Полметра.       Я вцепилась в бег, как в спасение. Перенесла вес. Подняла корпус. Оттолкнулась — и снова в ритме. Воздух будто резал лёгкие, как лёд. Но я знала этот момент. Я бежала через него уже десятки раз.       Финиш был близко. Красная лента уже висела — трепетала на ветру. Рыжая напряглась, бросила взгляд назад. Я уже почти касалась её тени.       Я не обогнала её.       Я пронеслась мимо.       Рывок шёл изнутри. Не из мышц. Из сердца. Из горла. Из всех ночей, когда было страшно. Из всех слов, которые боялась сказать. Из боли, которую нельзя было никому доверить. Всё вылилось — в шаг. В воздух. В крылья под пятками.       Я обогнала её за четыре метра до финиша.       Мгновение — и лента коснулась моей груди. Хлестнула, как плеть. Я пересекла финиш. Стадион взорвался.       Меня занесло вперёд по инерции. Кто-то подхватил. Руки, спины, слова — всё расплывалось. Я слышала, как Бекки выкрикивает моё имя. Как объявляют результат.       Я не упала. Стояла. Хрипло дышала.       Потом — медленно опустилась на колени. Уткнулась в резину дорожки. Плакать не хотелось. Хотелось просто сидеть, дышать и помнить это чувство.       Я справилась.       

***

      Актовый зал был наполнен ровным гулом голосов. Высокие окна пропускали мягкий утренний свет, и он дробился на длинные полосы, падавшие на пол, отполированный до зеркального блеска.       На сцене уже стоял директор, в чёрной мантии и с неизменным жёлтым шарфом — символом его должности.       Ученики сидели рядами, мантии и формы шуршали при каждом движении, а где-то сбоку я слышала тихий смешок Бекки. Она подбадривающе толкнула меня в бок:       — Ну, смотри, не упади на сцене. — Очень смешно, — шепнула я в ответ, но ладони всё-таки сжала.       Директор начал речь, размеренно, как всегда, перечисляя достижения школы и заслуги учеников. Каждое слово эхом отдавалось в зале, а я, не слушая до конца, ловила обрывки: «усердие», «пример для остальных», «служение школе».       — Итак, — директор раскрыл бархатную коробочку, и в зале стало заметно тише, — сегодня мы отмечаем выдающиеся успехи наших учеников. Аня Форджер.       Моё имя прозвучало громко. Сердце забилось чуть быстрее.       — За победу в городских соревнованиях по бегу, проявленную выносливость и целеустремлённость… — он сделал паузу, взгляд скользнул по залу, — и за добровольную работу в доме недееспособной гражданки, оказавшую неоценимую помощь его обитателям… Он поднял руку, и две стеллы в золотых лучах ламп засияли так, что мне пришлось прищуриться. — …школа награждает Аню Форджер двумя знаками отличия.       Аплодисменты разлились по залу, не громкие, но плотные. Я поднялась, ощущая на себе взгляды со всех сторон. Каждый шаг к сцене казался длиннее чем обычно.       Когда я оказалась рядом с директором, он вручил мне бархатную коробочку и коротко кивнул — формальный, но уважительный жест.       — Так держать, Форджер, — произнёс он негромко, и я услышала это только потому, что мы стояли так близко.       Я развернулась к залу. На секунду встретилась взглядом с Алексом Фогелем— он сидел во втором ряду, среди стипендиатов, и смотрел прямо на меня. Лицо у него было непроницаемое, но уголки губ едва заметно дрогнули.       Аплодисменты ещё звучали, пока я спускалась со сцены, прижимая к себе коробочку. Стеллы внутри казались тяжелее, чем ожидалось, — будто в них вложили не только металл, но и всё то, что я пережила за последние месяцы.       Бекки подалась ко мне, шёпотом:       — Ну всё, теперь официально ты у нас звезда.       Я только усмехнулась, чувствуя, как в груди расправляется что-то тёплое и тихое.       Когда церемония закончилась, ученики потянулись к выходу, заполняя коридоры привычным шумом.       Бекки упархнула на собрание фехтовального клуба, ей вручили стеллу за участие в национальном турнире. А я свернула к боковому коридору, ведущему в большой зал.       Двери туда были распахнуты настежь, в лицо сразу ударил запах свежей краски и лака. Деревянные конструкции возвышались над полом, рабочие в серых рубашках скручивали лестницы, мальчишки из театрального кружка натягивали ткань на каркас сцены, а девочки из младших классов развешивали гирлянды искусственных цветов.       — Форджер! — раздался голос господина Буше. Он стоял у центральной колонны, в руках держал рулон чертежей, и выглядел так, будто его уже успели разозлить десять раз с утра. — Хорошо, что пришла. Будешь следить, чтобы эти… — он махнул рукой в сторону двух мальчиков, которые с ожесточением спорили, как закрепить арку, — …не сломали половину декораций ещё до бала.       — Поняла, — ответила я, подходя ближе.       Я обошла зал, отмечая, что часть конструкций уже готова: огромный фон из золотых и кремовых тканей с прорезанными в нём арками, столы, накрытые белыми скатертями, и длинные ряды стульев, которые ещё нужно было расставить идеально ровно.       — Держи ровно, не перекручивай! — окликнула я одного из ребят, который пытался закрепить гирлянду так, что она перекосилась набок. — Это же центр зала, его все увидят первым.       Он недовольно фыркнул, но поправил. В дальнем углу я заметила, как несколько девочек из старших классов тихо перешёптываются, глядя в мою сторону. Слов я не слышала, но по выражениям лиц было понятно — обсуждают награждение. Я сделала вид, что не замечаю, и подошла к группе, где крепили каркас для светильников.       — Если закрепите выше, будет ровнее падать свет на сцену, — подсказала я, и один из монтажников кивнул, поправляя механизм.       Постепенно гул в зале стал привычным фоном — шаги, перестуки молотков, шелест ткани. Всё вокруг кипело, и я чувствовала, как меня захватывает это состояние — когда от твоих решений зависит, как будет выглядеть весь вечер.       Господин Буше подошёл снова, окинул взглядом зал, потом меня:       — Вот видишь, Форджер, и без стелл понятно, кто здесь главный.       Я только усмехнулась и поправила складку на одной из драпировок. Бал был ещё впереди, но сейчас, в этой суматохе и запахе краски, я вдруг почувствовала: я на своём месте.

***

      Мой шестнадцатый день рождения выпал на последнюю пятницу месяца. Весь день я провела на учёбе, пока мама и папа хлопатали о праздничном ужине.       Вечером кухня напоминала островок тепла среди серой весны. Лампа под абажуром разливала мягкий жёлтый свет, а из духовки тянуло ванилью и тёплым тестом. Мама, слегка припудренная мукой, раскладывала по тарелкам кусочки бисквита, облитого густым кремом, а папа в гостиной возился с радиоприёмником, чтобы найти станцию с «чем-то подходящим для праздника».       На столе уже стояли две свечи в низких подсвечниках, букет жёлтых нарциссов и небольшая коробка в голубой обёртке — подарок от родителей. Бекки пришла чуть раньше, чем договаривались, и уже успела обосноваться на диване, поджав под себя ноги и вяло перелистывая журнал мод.       — Ты точно уверена, что хочешь отмечать только с нами? — спросила мама, разливая чай.       — Да, — я пожала плечами. — Просто… я хотела, чтобы всё было тихо.       — Ну, тихо так тихо, — улыбнулась она, аккуратно нарезая блюда.       Когда зажгли свечи, Бекки хитро щурилась, а папа, как всегда, пожелал «уметь смеяться над трудностями и не забывать, что мир иногда добрее, чем кажется». Я задула огоньки, и на секунду всё погрузилось в аромат женного сахара и лёгкий дымок от фитилей.       Мы ели медленно, вполголоса разговаривая о пустяках. Мама рассказывала, как в магазине у неё чуть не вырвали из рук свежую буханку хлеба, папа вспоминал, как на своей шестнадцатилетней вечеринке умудрился уронить торт на собаку. Бекки громко смеялась, а я ловила себя на том, что мне не хочется, чтобы вечер заканчивался.       Позже, когда родители ушли на кухню мыть посуду, мы с Бекки устроились в моей комнате, на полу, среди раскрытых подарочных коробок и шелестящей обёрточной бумаги. Она держала в руках браслет с тонкой цепочкой, который я только что достала из конверта от неё.       — Красивый? — спросила она.       — Очень, — я улыбнулась. — Спасибо.       Мы замолчали на пару секунд, слушая, как в другой комнате звякает посуда. Бекки покосилась на меня и тихо, но очень прямо спросила:       — Так… ты собираешься рассказать мне или мне самой додумывать? Я глупо улыбнулась. Конечно Бекки всё поняла.       — Аня, ты светишься. Я усмехнулась и посмотрела на браслет, перебирая звенья пальцами.       — Ладно… Только это между нами.       — Разумеется.       Я вздохнула и сказала:       — Мы с Дэмианом встречаемся.       — Не может быть! — глаза подруги округлились в ехидном удивлении.       — Прекрати, ты ведь совсем плохая актриса. — Я чуть смутилась. — Всё началось не так давно. И мы никому не говорили.       — Как романтично! — Бекки вздохнула и рухнула на пол. Совсем как в любовном романе!       — Скорее как в шпионской комедии, — вздохнула я, но уголки губ сами предательски поползли вверх.       — Подожди, — она чуть подалась ко мне. — Так… когда? Как? Ты хотя бы сделала вид, что сопротивляешься?       — Он был настойчив, — ответила я, уставившись на свой браслет, будто там можно было прочитать оправдание. — Он относится ко мне так буд-то я самое лучшее, что случалось в его жизни.       Бекки вздохнула театрально:       — Это уже не роман. Это трагедия в пяти актах.       — Не драматизируй. — Я засмеялась, но внутри что-то дрогнуло, когда я вспомнила его руки на своей талии, его взгляд, такой прямой, что от него хотелось отступить и прижаться одновременно. — Мы просто… стали понимать друг друга лучше.       — Просто? — Бекки выгнула бровь. — Я закатила глаза:       — Да ладно, ты же сама его раньше защищала.       — Потому что знала, что он тебе нравится, — спокойно парировала она. — Ты думала, я слепая?       — Скорее, я была слепой.       Она засмеялась, толкнула меня плечом.       — Ладно, ладно… Но если он тебя обидит — я испорчу ему жизнь. Пускай не думает, что ему всё можно из-за его фамилии.       — Запишу, — усмехнулась я.       Мы замолчали. За стеной мама с папой тихо переговаривались на кухне.       Бекки посмотрела на меня уже без иронии:       — А ты счастлива?       Я подумала секунду и кивнула:       — Да. И мне страшно, что это может закончиться.       Она вздохнула, но в глазах у неё была та редкая мягкость, которую она показывала только мне:       — Тогда просто не трать время на страх. Ты же знаешь, оно и так пролетит.       Я молча сжала её руку. И в этот момент я поняла, что этот вечер — мой настоящий подарок. Не торт, не браслет, даже не тайна с Дэмианом. А то, что рядом были люди, ради которых я готова была бороться за своё «всё будет хорошо».       После того как Бекки ушла, я помогла маме убрать остатки еды со стола. Вечер медленно перетек в ночь, когда раздался телефонный звонок. Отец поднял трубку.       — Ааа, Юрий, здравствуй! — а затем замолчал, внимательно слушая.       Я вернулась в свою комнату, чтобы продолжить разбирать подарки, присланных из разных уголков страны. От папиных и маминых коллег.       — Нам придётся ненадолго отлучиться, — мама заглянула в комнату, поправляя шарф. — Твоему дяде очень нужна наша помощь …       — Помощь? — На сколько мне помнилось, Юрий вообще не обращался к родителям за поддержкой.       — Угу, — уклончиво хмыкнул папа, застёгивая пальто. — Вернёмся утром.       — Будешь паинькой, — добавила мама уже мягче, коснувшись моей щеки. — И не засиживайся допоздна.       Дверь за ними закрылась, оставив после себя лёгкий запах папиного табака и маминой туалетной воды.       Я осталась одна. Совсем одна.       Я бродила между кухней и гостиной, лениво перебирала подарки, листала журнал… и вздрогнула, когда зазвонил стационарный телефон.       — Алло?       — Форджер. — Голос Дэмиана был тихим и немного печальным. — Ты дома?       — Дома, где же ещё...— я улыбнулась сама себе. — А что? Пауза.       — Родители рядом?       — Нет… Они уехали до утра.       Пауза стала чуть длиннее. Потом он тихо сказал:       — Подожди меня.       — Что? Дэмиан, ты…       — Просто подожди. — И он повесил трубку.       Я осталась, глядя на телефонный аппарат, будто он мог объяснить, что это было. В животе зародилось то странное чувство, когда радость и тревога смешиваются, как два оттенка краски на палитре.       Минуты тянулись мучительно. Я уже успела придумать тысячу сценариев — от «он передумает» до «его перехватят на полпути».       А потом — тихий стук в дверь. Не звонок. Именно стук.       Я открыла… и на пороге стоял он. Чуть взъерошенный, в чёрном пальто, дыхание его было сбивчивым, глаза — горели.       — Ты… — начала я, но он перебил:       — С днём рождения, Форджер.       И протянул мне коробочку, перевязанную лентой.       Он стоял на пороге, чуть растрёпанный, с лёгким румянцем от прохладного апрельского воздуха. В руке — маленькая коробочка, перевязанная лентой глубокого изумрудного цвета.       — С днём рождения, Аня, — повторил он, будто боялся, что я не расслышала в первый раз.       Я взяла коробочку осторожно, пальцы случайно коснулись его руки — и внутри меня что-то дрогнуло. Лента была завязана не слишком ровно, как будто он делал это сам, и не один раз переделывал, пока не получилось более-менее.       — Можно открыть прямо сейчас? — спросила я, уже понимая, что всё равно открою.       — Для этого я и рисковал своей шкурой, — хмыкнул он.       Внутри лежала подвеска — тонкая золотая цепочка с маленьким зелёным камнем, идеально совпадающим по цвету с моими глазами. Камень был огранён так, что ловил свет и хранил его в себе, чуть мерцая даже в полутьме прихожей.       — Красиво… — выдохнула я, но голос всё равно предательски дрогнул.       Под подвеской оказалась аккуратно сложенная маленькая открытка. Бумага чуть шершавой текстуры, надпись внутри — его почерком, уверенным, но чуть сжатым, как будто он старался, чтобы каждая буква получилась идеально:

      «Чтобы ты всегда помнила, что даже среди чужого света есть тот, который горит только для тебя. С днём рождения, Аня.»

      Я перечитала дважды — и почувствовала, как в глазах тепло защипало.       — Ты сам написал? — я шмыгнула носом.       — Нет, — фыркнул он, — попросил секретаря.       Я слегка ударила его по плечу. Он ухмыльнулся.       — Конечно сам.       Я не удержалась и шагнула к нему ближе.       — Поможешь надеть? — спросила я, и он чуть наклонил голову, будто на мгновение растерялся.       — Да… — тихо сказал он.       Я повернулась к нему спиной, убрала волосы в сторону. Его пальцы слегка коснулись моей шеи — и цепочку застегнули, но руки ещё секунду задержались, будто он проверял, надежно ли она застегнулась.       — Подошло, — сказал он.       Я обернулась, и мы оказались так близко, что уже не нужно было искать слов.       Мы перебрались на кухню. На столе всё ещё стоял недоеденный торт — мой любимый, с малиновым кремом, который мама заказывала у своей знакомой кондитерки. Я нарезала два толстых куска, поставила перед Дэмианом чашку с горячим чаем — от пара слегка запотело стекло окна.       — Это твой любимый торт? — спросил он, втыкая вилку в мягкий бисквит.       — Ага, — я отломила маленький кусочек и, не удержавшись, зажмурилась от удовольствия. — Мама всегда заказывает его на мой день рождения.       — Надо признать, он стоит того, чтобы рисковать свободой, — он кивнул на торт, и мы оба рассмеялись.       — Так и запишем: «Дэсмонд сбежал из под охраны ради куска малинового торта», — поддела я.       — Ради именинницы, — поправил он, и в голосе его прозвучало что-то почти мягкое.       Мы сидели за столом дольше, чем нужно было, болтая о всякой ерунде — о том, как Бекки на прошлой неделе накричала на полкласса за неудачный рисунок на доске, как на улице возле школы завелась чёрная кошка, которую все теперь боятся, потому что «к несчастью». Дэмиан рассказывал об охране, которая почти не спускает с него глаз, и мы оба смеялись, представляя, как они сейчас мечутся, обнаружив его пропажу.       Чай остывал, крошки от торта покрывали скатерть, но нам было всё равно. Это был один из тех редких вечеров, когда можно забыть, сколько на тебя смотрят чужих глаз, и просто быть собой.       В какой-то момент он посмотрел на меня так, будто в комнате вдруг стало тише.       — Можно я признаюсь в одном?       — Признавайся, — я улыбнулась, хотя сердце уже перевернулось в грудине.       — Я рад, что успел сегодня. Я… хотел увидеть тебя именно в этот день. Не позже.       Я опустила взгляд в свою чашку, потому что иначе он бы наверняка заметил, как я смутилась.       — Ну, — пробормотала я, — мне тоже… приятно. Очень.       Он не стал ничего отвечать, только едва заметно коснулся моей руки на столе.       Потом мы всё-таки убрали со стола, но в комнату вернулись вместе. Он сел на край моей кровати, а я, чуть поколебавшись, устроилась рядом. Между нами было слишком мало воздуха, чтобы делать вид, будто это просто дружеский жест.       Его взгляд задержался на подвеске, и пальцы скользнули к застёжке, проверяя, не давит ли цепочка. Я почувствовала тепло его кожи, медленно подняла глаза… и он наклонился, убирая с моего лица выбившуюся прядь.       — Можно? — спросил он почти шёпотом, но уже был слишком близко, чтобы я могла выдать что-то кроме кивка. Наши губы встретились в мягком, неторопливом поцелуе.       В комнате было полутемно, только мягкий свет от лампы у изголовья, и занавески чуть колыхались от ночного сквозняка. Здесь всё пахло мной: бумагой, подаренным букетом и чем-то тёплым, как его кожа. Когда он обнял меня — медленно, без резких движений — я прижалась щекой к его груди и закрыла глаза.       Его сердце билось быстро. Почти так же, как у меня.       Мы не говорили. Слова в этот момент были лишними. Он коснулся моих волос, медленно провёл пальцами по затылку — этот жест пробежал по мне, как ток. Я едва заметно вздрогнула. Не от страха. От острого, тёплого ощущения, что он рядом. По-настоящему рядом.        Я прижалась ближе. Ткань его рубашки прохладой скользнула по щеке, потом по плечу. Его руки были горячими. Когда он провёл ладонью по моей спине, будто обводя её невидимой линией, у меня перехватило дыхание.       Я не знала, как держать себя. Где положить руки, куда смотреть. Всё казалось новым — мои ощущения, его дыхание, наш общий вес на матрасе, тишина между поцелуями. Мы целовались — медленно, боялись разрушить хрупкое чувство, которое между нами только расцветало.       Когда он дотронулся до моей талии под тканью платья, я задержала дыхание. Его пальцы двигались осторожно, будто спрашивали: можно? И я накрыла его ладонь своей, немного крепче прижала. Можно.       Каждое прикосновение было будто огнём, но мягким. Не жгло — согревало. Я чувствовала, как у меня покалывает кожа, как каждый нерв словно оживает. Его губы скользили по моей шее, по ключице, снова к губам. Я не знала, где заканчивается моё тело и начинается его.       Мы дышали в одном ритме. Молча. Целовались, останавливались, просто лежали, обнявшись — и всё это было частью чего-то важного, чего-то, что оставит след навсегда.       Я запомнила, как дрожат его пальцы, когда он сжимает мою руку.       Как у него замирает дыхание, когда я глажу его по шее.       Как тихо он говорит моё имя — будто клянётся, что я в безопасности.       И как у нас получилось быть вместе, не ломая друг друга.       Его рука осторожно скользила по моей щеке. Взгляд — тёмный, полный нежности и недоверчивого удивления. Он не верил.       — Я правда здесь, — прошептала я, уткнувшись носом в его шею. — И я не уйду.       — Скажи, если передумаешь, — прошептал Дэмиан. Его голос дрожал.       — Я не передумаю. Я хочу быть с тобой. По-настоящему.       Он не торопился. Целовал каждую черту моего лица, ладони, шею, будто хотел запомнить на века. Его тело было тёплым, уверенным, но ни на миг не терявшим бережности.       Я отвечала с доверием, пальцы скользили по его плечам, по груди, изучая, открывая, наконец позволяя себе быть рядом. Тело отзывалось: горячим дыханием, трепетом под кожей, внутренним огнём. Дэмиан прижал меня к себе, когда границы между нами начали исчезать. Каждое движение — как продолжение взгляда, как второе признание в любви. Он дрожал вместе со мной. Его губы касались моих плеч, когда я впервые позволила себе раствориться. Довериться. Раскрыться.       И в этот момент не было страха. Была только полнота. Единство. Родство. Сердце к сердцу, кожа к коже. Я впитывала его дыхание, он — мой стон.       Когда всё стихло, Я лежала на его груди, слушая биение его сердца. Его рука лежала на моих волосах, а дыхание всё ещё было неровным.       — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что выбрала меня.       Я улыбнулась сквозь слёзы, прижимаясь крепче.       Я прижалась к нему щекой, чуть выше плеча. Его кожа была тёплой. Надёжной. Настоящей.       Мы молчали.       Дэмиан провёл пальцами по моим волосам. Медленно, чуть сжимая у корней. Я чувствовала каждое его движение — от плеча до кончиков пальцев, и внутри меня что-то странно пульсировало. Не тревога. Не страсть. А… покой. Я не знала, как это описать. Как будто вся я была сосредоточена в этих нескольких сантиметрах его руки.       — Ты не уснёшь, — сказал он шёпотом.       — А ты? — прошептала я в ответ.       Он улыбнулся. Почти не видно, но я почувствовала это кожей. Его подбородок чуть коснулся моей макушки.       — Не хочу засыпать, если ты рядом.       Я улыбнулась тоже. Смущённо, глупо. Потому что никто и никогда не говорил мне таких слов. Не смотрел так. Не держал так — просто ладонью на спине, как будто знал, что я могу рассыпаться, если он отпустит.       Он перевернулся на бок, прижал меня ближе. Его лоб уткнулся в мой. Мы дышали одним воздухом.       — Скажи что-нибудь, — прошептала я. — Нелепое. Простое. Честное.       Он подумал. Потом тихо произнёс:       — У тебя тёплая шея. И руки пахнут солнцем. И мне никогда не было так спокойно рядом ни с кем.       Я не ответила. Просто обняла его крепче. Так, как обнимают во сне. Или перед отъездом.       И мы лежали. Долго. До тех пор, пока за окнами не стало светлее. Пока за стеной не залаяла собака. Пока что-то в этом доме не сдвинулось — но нас это уже не касалось.       Он был моим.       И я была его.       Свет уже пробивался сквозь шторы, мягкий и золотистый — такой бывает только в позднем апреле, когда весна дышит во всю силу. Пылинки лениво кружились в солнечном луче, скользящем по полу. Комната пахла тёплым воздухом, постельным бельём и чем-то ещё — нежным, чуть мятным. Пахло Дэмианом. Я лежала, спрятавшись в сгиб его руки, прижавшись щекой к его плечу. Он дышал глубоко и ровно. Во сне его лицо было совсем другим — без защитной маски, без той сосредоточенности, которую он всегда носил. Только спокойствие, только кожа к коже, только я и он.       Моё тело ещё не до конца проснулось. Внутри жило это странное, тихое послевкусие чего-то важного. Мы были рядом. Как будто так и должно было быть всегда.       Я чуть пошевелилась — и его пальцы на моей спине сжались. Словно даже сквозь сон он не хотел отпускать. Я улыбнулась.       — Дэмиан, — прошептала я, — просыпайся. Родители вот-вот вернутся.       Он что-то пробормотал, потом открыл глаза. Медленно, с тем же удивлением, с каким смотришь на рассвет, которого не ожидал. Несколько секунд он просто смотрел на меня.       — Я здесь, — сказала я, хотя он ничего не спрашивал.       — Знаю, — выдохнул он, и подтянул меня ближе, уткнувшись лбом в мою макушку. — Никогда не думал, что это возможно… Что ты вот так, рядом.       — Ты сбежал из-под охраны, чтобы поздравить меня с днём рождения.       — И не пожалел, — хрипло отозвался он.       Тишина снова окутала нас. Я скользила пальцами по его запястью, он водил рукой по моей спине. Было тепло, почти нестерпимо хорошо.       И вдруг —                   щелчок дверной ручки.       — Аня, завтрак… — голос мамы раздался из коридора, прежде чем дверь распахнулась. — …пора, — закончила она, и застыла.       В дверях стояла мама. Рядом — папа, с чашкой кофе в руке. На секунду время остановилось. Даже пылинки, казалось, зависли в луче солнца.       Я вскочила, натягивая на плечи одеяло. Дэмиан, полусидя, пытался сохранить достоинство, хотя его щёки стали цвета варёной свёклы.       — Мы… это… — начала я.       — Доброе утро, — спокойно сказал папа. Слишком спокойно. Слишком ровно.       — Вы рано, — хрипло добавил Дэмиан, натягивая рубашку.       Мама посмотрела на нас так, будто одновременно хотела заплакать, рассмеяться и устроить родительское собрание.       — Позавтракаете с нами? — наконец спросила она.       — Конечно, — выдавила я. — Сейчас… через минуту.       Они ушли. Просто закрыли дверь. А я и Дэмиан сидели, уставившись друг на друга.       — Ну что ж, — хрипло произнес он. — Я ведь говорил, что очень хочу, чтобы наши семьи знали о нас…       — Но на мой взгляд получилось, слишком радикально.       Я положила голову ему на плечо. Мы ещё немного посидели в тишине, держась за руки. Это утро не обещало быть лёгким.       Запах поджаренного хлеба и свежего кофе тянулся из кухни, как верёвка с петлёй.       Я сидела за столом, в футболке, которая, казалось, кричала о том, что она не моя, и старалась выглядеть так, будто утро началось… нормально.       Дэмиан сидел напротив — спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд прикован к кружке с чаем. Он был слишком серьёзен для человека, который час назад лежал со мной под одним одеялом, щурясь от солнечного света и лениво целовал меня в висок.       Мама положила ему в тарелку яичницу с двумя идеально круглыми желтками, напоминающими выпученные глаза, и двумя кусочками бекона строго параллельными друг-другу       — Ешьте.       Дэмиан поблагодарил тихо, не поднимая взгляда.       Папа сидел во главе стола и перелистывал утреннюю газету, но это не обманывало — я видела, как он косится на нас поверх страницы.       — Ну что, скажете, каким образом Дэмиан Десмонд оказался в постели Ани Форджер в семь утра?       Я попыталась улыбнуться:       — Пап, ну… это длинная история.       — Уверен, — он отложил газету, сложив её без единой морщинки. — И я хочу её услышать. Но сначала — завтрак.       Мы ели в тишине, прерываемой только стуком вилок о фарфор. Бонд лежал под столом, положив голову мне на ноги, как будто тоже чувствовал, что происходящее — не из тех семейных утр, которые хотелось бы сфотографировать ради теплых воспоминаний.       Мама отпила кофе и, не отрывая глаз от Дэмиана, спросила:       — У тебя дома знают, что ты… гостишь у нас?       — Ещё нет, — ответил он слишком честно.       — Значит, узнают, — сказала мама так, что даже чай в моей кружке стал прохладнее.       Папа встал, отодвинув стул.       — Одевайтесь. Едем.       — Куда? — спросила я.       — В особняк Флёр. Пока его не начали искать по всему городу.       Мы с Дэмианом переглянулись. Он впервые за всё утро чуть улыбнулся — криво, виновато, как человек, которого поймали за самым сладким преступлением.       Я тоже не удержалась. Но, собирая тарелки со стола, чувствовала, как эта улыбка застревает в горле.       В машине стало ещё хуже. Отец настоял, чтобы я села на переднее сиденье. Дэмиана усадили сзади, накрыли тёмным шерстяным пледом и натянули на глаза старую кепку, словно он был контрабандой, а не человеком.       Мама осталась дома. За всю дорогу отец не произнёс ни слова.       Я пыталась считать столбы, потом облака, потом вдохи… но в груди становилось только теснее. И когда на двадцать третьей минуте и шестнадцатой секунде молчание стало уже невыносимым, я выдохнула:       — Папа… он мне оченьнравится. Прости, что так вышло… Но я ни о чём не жалею!       Отец резко ударил по тормозам у светофора. Машина дёрнулась, но он даже не повернул головы.       — Понятно, — произнёс он ровно. — Дэмиан, тебе придётся многое объяснить своей семье.       — Я готов, — мгновенно раздалось сзади.       — Глупые дети, — в голосе отца звенела сталь. — Куда вы так торопитесь?..       У ворот особняка Флёр стояли двое охранников — каменные лица, одинаковые плащи, одинаковые жесты. Один из них шагнул вперёд, как только увидел машину. Отец заглушил двигатель, обернулся назад:       — Вылезай.       Дэмиан скинул плед, не спеша снял кепку. Его волосы были взъерошены, глаза упрямые, но где-то глубоко — усталые. Он коротко взглянул на меня, как будто хотел что-то сказать, но передумал.       — Спасибо, — произнёс он почти шёпотом и вышел.       Я смотрела, как он идёт к воротам, пока силуэт не растворился за высокой кованой калиткой. И только тогда поняла, что руки у меня дрожат.       Мы вошли в гостиную Флёр. Миссис Дэсмонд сидела в кресле, идеально выпрямленная, с таким выражением лица, будто собиралась отправить сына под военный трибунал. Рядом стояла Флёр — чуть мягче, но с глазами, которые явно сканировали каждое моё движение.       А в центре комнаты — Дэмиан. Мятый, взъерошенный, с тем самым видом человека, который отчаянно надеется, что его сейчас не казнят.       Отец снял перчатки, медленно, с демонстративным терпением, и ровным голосом сказал:       — Я вернул вашего сына домой. Нашёл его там, где, смею предположить, вы искали бы в последнюю очередь.       Миссис Дэсмонд чуть приподняла бровь.       — И где же?       — В постели моей дочери, — ответил Лойд так, будто произносил сводку новостей. — В семь утра. Без охраны.       В комнате стало ещё тише, хотя казалось, что тише уже некуда.       Дэмиан открыл рот, но, встретив взгляд матери, тут же его закрыл. Флёр не изменилась в лице, но пальцы её слегка сжались.       — Я пришёл… — попытался начать Дэмиан, но Лойд перебил, всё тем же ровным тоном:       — Сбежав из-под охраны. Ради «поздравления».       Миссис Дэсмонд медленно, словно каждое слово нужно было отмерить на аптекарских весах, произнесла:       — Благодарю, что привезли его. Мы… продолжим разговор в семейном кругу.       — Уверен, — кивнул Лойд. — И, возможно, вы сочтёте нужным объяснить ему, что подобные ночные визиты могут закончиться куда хуже, чем обычным скандалом.       Отец развернулся ко мне:       — Пошли.       Я успела заметить, как лицо Дэмиана стало багровым — от стыда или злости, я не могла понять.       Дверь особняка Флёр захлопнулась за нашими спинами.       Мы спустились к машине молча. Лишь когда двигатель загудел и дом остался позади, отец заговорил:       — Ты понимаешь, чем это могло закончиться? —       — Папа… — начала я, но он поднял руку, не отрывая взгляда от дороги.       — Нет. Сейчас ты просто слушаешь. Если бы его побег заметили раньше, чем я его нашёл… ты понимаешь, сколько людей подняли бы на ноги, чтобы его вернуть?       Я молчала.       — И кого бы обвинили в укрывательстве? Твою мать. Меня. Тебя. — Он слегка повернул ко мне голову. — И это было бы самое мягкое, что с нами могло бы случиться.       Я сглотнула, но он не дал вставить ни звука:       — Ты выросла. Но взросление — это не только красивые слова и… ночи, которыми ты так наслаждаешься. Это ещё и понимание, что любое твоё решение отзывается эхом в жизни других людей.       В салоне стало душно, не смотря на прохладное утро.       Папа выдохнул, убавил скорость на повороте:       — Запомни, Аня: если кто-то сбегает из-под охраны, значит, он тащит за собой в проблему всех, кто рядом. Даже если это всего лишь «поздравление с днём рождения».       Мы ехали дальше молча. Я упрямо смотрела в окно, пытаясь не думать о том, что каждое слово отца было правдой. И о том, что всё равно, будь у меня второй шанс, открыла бы Дэмиану дверь.