Этюды счастья

      В медицинском кабинете было холодно и пахло хлоркой. Я прищурилась из-за ярко-белого света. Врач осторожно прикоснулась к моим вискам тёплыми пальцами и, слегка надавив, повернула голову в бок.       Отец привёз меня на повторный осмотр в штаб шпионской организации. Мадам — Ква, (получившая своё прозвище по нелепейшей случайности), была доктором с невероятно большим опытом работы. Настолько, что любой берлинтский профессор, положивший всю жизнь на исследования, оставив жену и близнецов в квартире в фешенебельном районе и запершись в тесной лаборатории в компании крыс, жуков и лягушек, расхохотался в истеричном припадке, а после долго курил глядя в потолок.       — Как самочувствие? — спросила Ква.       — Могло быть и лучше.       — Ты принимаешь лекарство, которое я дала тебе в прошлый раз? — женщина что-то записала в свой блокнот, поджав губы.       — Да, мадам, но от него постоянно хочется спать… — я зевнула, вспоминая прошедшие две недели, головные боли были настолько сильны, что лекарство приходилось принимать в повышенной дозировке. Затем меня отключало на несколько часов в горячем и сухом сне, после которого я просыпалась и выпивала больше литра воды за раз.       — На этой неделе мы уменьшим дозировку, всего две ложки перед сном, это должно помочь, — доктор поднялась со стула и начала осматривать мою голову, нежно зарываясь пальцами в волосы. — Я никогда раньше не сталкивалась с подопытными людьми. — Я вздрогнула, пальцы женщины остановились на двух металлических штырях, врезанных в мой череп, в детстве я прикрывала их заколками в виде рожек. По мере взросления волосы становились гуще и надобность прятать штыри отпала. — Сейчас ты слышишь мои мысли?       — Нет, я приняла лекарство утром.       — Эта микстура используется для лечения психически больных, страдающих от шизофрении. Компоненты в её составе лишь временно замедляют работу мозга, но не помогают избавиться от недуга навсегда. — Мадам — Ква слегка нажала на штыри, я сморщилась от боли, заметив мою реакцию она моментально прекратила эти манипуляции и отстранилась. — Прости! Я немного забылась. У меня есть несколько рекомендаций. Старайся как можно сильнее уставать физически, чтобы твой мозг не мог думать ни о чëм кроме боли в мышцах. Тогда станет легче. Ещё поменьше читай и не смотри телевизор. Голова должна быть чиста от лишней информации.       — Звучит очень скучно, — я снова зевнула, прикрыв рот ладонью.       — Так и есть, но эти меры необходимы для того, чтобы снять психическое напряжение. — Мадам Ква перевела взгляд на настенные часы. — Сейчас мы пройдём в комнату отдыха, я задам несколько вопросов и после этого дам тебе пару часов на сон. Да и… почти забыла, физическая усталость может быть не только неприятной, можно делать массажи, растяжку… — Доктор осеклась, слегка нахмурившись. — Пожалуй, этого будет достаточно. Сколько тебе лет?       — Через пару недель шестнадцать, — ответила я, поднимаясь с кушетки.       — Хорошо, ко дню рождения тебе должно стать легче, при условии, что всё рекомендации будут соблюдены.       Мы прошли в комнату отдыха, в ней не было ничего кроме большого мягко дивана, подушек, пледа на нём.       — Ложись.       Я взбила подушки и завернулась в махровый плед, по телу растеклась волна блаженства.       — Мой первый вопрос, — мадам Ква присела на стул рядом, — помнишь ли как именно тебя учили читать мысли?       Повисла тишина. Такая, что могла придавить собой, обычно в такие моменты рождались самые гениальные мысли, но не в этот раз. Как бы я ни старалась вспомнить о лаборатории хоть что-то, всякий раз мыслительный процесс отскакивал от белой стены в подсознании. Воспоминаний просто не было. Возможно, потому что я была слишком мала, а возможно, потому что мозг решил, что без них будет жить легче.       - Совсем ничего не помню, - с выдохом ответила я, зарываясь в мягкий плед лицом.       - Хорошо. Тогда, возможно, ты помнишь как смогла сбежать? - Мадам - Ква снова сделала пометку в блокноте.       - Нет.       Женщина нахмурилась, и потёрла межбровную складку пальцами.       - Я вот думаю, что без посторонней помощи пятилетний ребёнок неспособен сбежать из одного из самых охраняемых и засекреченных мест в стране. Есть ли вероятность, что один из работников лаборатории вывозил детей на свободу?       - Не знаю...       - Теорий может быть множество, но тебе явно кто-то помог. Или же что-то. Это в любом случае не прошло бесследно, и спустя много лет ты столкнулась с последствиями. Но вот мой следующий вопрос, как ты научилась читать мысли намеренно, а не непроизвольно?       Я снова молчала. Плед больше не казался уютным — он душил, обволакивал слишком плотно. Голова гудела, как улей, а кожа на лбу похолодела, будто туда вшили лёд.       — Я не уверена, — ответила я наконец. — Это не было как в книжках. Не было «вот теперь я умею». Это было… как щелчок.       Ква подняла взгляд от блокнота.       — Щелчок?       — Когда ты постоянно слышишь чужой шум, и он не выключается, ты ищешь тишину. А потом вдруг понимаешь, что можешь... нажать на кнопку. Или закрыть окно. Или выбрать, чьё радио слушать.       — Это случилось в школе?       Я пожала плечами.       — Не помню. Возможно, в классе. Возможно, когда однажды услышала, как кто-то... — Я замолкла. Не хотела говорить: «думал, что я странная». Или «фантазировал обо мне». Или «боялся меня».       Ква сделала пометку.       Я услышала: *«эмоциональная самозащита — возможная точка перелома».*

***

      Мне снился белый свет.       Не солнечный. Он был слишком ровным. Слишком ярким. Слишком… искусственным.       Я сидела на чём-то твёрдом. Пальцы слипались от липкого сиропа. Мне было пять, может, шесть. На мне была больничная рубашка. Холодно. Ноги болтались в воздухе — я не доставала до пола. Справа раздался щелчок. Кто-то открывал жалюзи.       — Тест начнётся через десять секунд, — произнёс женский голос. Без эмоций. Его будто записали заранее.       Я знала, что будет больно.       Я знала, что нельзя плакать.       Где-то гудела машина. Электричество пробегало по телу, как мурашки. Я не была привязана, но не могла пошевелиться. Я просто… ждала.       Передо мной было стекло. За стеклом стоял мальчик. Примерно моего возраста. Он хмурился, моргал, мял край своей футболки.       — Скажи, что он думает, — приказал голос.       Я молчала.       — Скажи. Сейчас.       Я прищурилась. Слышала… не слова, не фразы. Только страх. Мешанина из образов: рука отца, кастрюля с супом, комната с зелёными обоями. И… мысль:       «Я не хочу, чтобы она залезала в мою голову.»       Я повторила это вслух.       Послышался тихий писк — сигнал за правильный ответ. Как у лабораторных мышей. Рядом со мной загорелась зелёная лампочка. Щелчок.       Из стены выехала коробочка с конфетой.       — Умница, — произнёс тот же женский голос.       Мне хотелось заплакать, но я съела конфету.       В следующем фрагменте сна я стояла под душем. Лужа под ногами была розовой. Тёплая вода стекала по спине, по волосам. Штыри у висков зудели. Я думала, что если их вытащить, всё закончится. Но знала — это ложь.       Рядом висело зеркало. В нём отражалось моё лицо. Только я будто... не я. У меня были взрослые глаза. И взгляд, который умел ломать.       Я проснулась резко, с вскриком, вцепившись в простыню. Плед был сброшен на пол. Сердце билось в висках, дыхание срывалось. Комната была пуста. Только тусклый ночник светился в углу. Всё казалось настоящим, слишком настоящим.       — Я… — прошептала я, — я вспомнила…       Кто-то постучал. Дверь открылась плавно, без скрипа. Мадам Ква вошла, будто уже знала.       — Ты кричала во сне, — сказала она, не задавая вопросов. — Это не первый раз.       Я кивнула, не в силах говорить.       Доктор опустилась на стул и вытащила блокнот. Лист зашуршал, как пергамент.       — Расскажи.       Я проговорила всё, не отрывая взгляда от тёмного угла комнаты: белый свет, мальчик за стеклом, конфета, душ, моё лицо в зеркале. Не добавляя деталей, не преувеличивая — просто описывая, как есть. Ква почти не смотрела на меня. Только записывала. Чёткими, строгими строчками, с медицинской аккуратностью.       — Это первый раз, когда воспоминания о лаборатории пришли во сне? — спросила она, не поднимая головы.       — Да.       — Ты уверена?       — Возможно, другие были раньше. Но я их не помню.       Ква кивнула. Сделала короткую запись, затем резко щёлкнула ручкой и убрала блокнот.       — Это важно. Сон пробил защитный барьер. Значит, воспоминания не стерты — они заперты. Организм, видимо, считает, что ты готова. Или почти. Я не ответила.       — Сегодня ты получишь новую микстуру. В её составе меньше седативного, больше модулирующего. Ты должна быть в сознании, когда они придут снова.       — "Они"? — переспросила я.       — Воспоминания, — уточнила Ква. — А не люди. Пока что.       — А если это опасно?       Она замерла. Затем, впервые за всё время, встретилась со мной взглядом. В её глазах не было угрозы. Только усталость.       — Опасно — не помнить. Когда не знаешь, откуда бежишь, ты бежишь в пустоту.       Я отвела взгляд. Снова сжала пальцы.       — Я боюсь.       — Бояться — нормально. Главное — помнить, кто ты, даже когда в голове звучат чужие голоса.       Она встала.       — Микстура будет у тебя к вечеру. После приёма ты останешься под наблюдением. На случай… отклонений.       — А если я снова… забуду?       — Тогда, — тихо сказала она, — твой мозг сочтёт, что ещё рано.

***

      Мои дни стали одинаковыми. Будто кто-то нарезал их по одному шаблону и сложил в аккуратную стопку: утро, занятия, физические упражнения, обед, сон, вечер — и всё сначала. Ничего не менялось. Всё было тихо, как в музее.       Я просыпалась не от света, а от вкуса микстуры во рту — мадам Ква заставляла принимать её ещё в полусне. Так, по её словам, «усвоение шло быстрее». На вкус она напоминала смесь мяты, хлорки и пригорелого сахара. После неё в голове становилось тише. Не спокойнее — просто медленно, будто мысли засыпали одна за другой.       Каждый день приходил учитель. Всё время — новый. Один пах машинным маслом, другой говорил слишком громко, третья выглядела так, словно вот-вот расплачется. Я слушала, кивала, писала ответы. Но внутри всё оставалось пустым. Я просто отражала происходящее, как стекло.       После занятий — прогулки в лесу, куда меня увозил отец, растяжка, бассейн. Ква говорила, что физическая усталость помогает держать разум в узде. Я слушала. Делала, как просили. Но каждый раз, когда заходила в бассейн, меня охватывало беспокойство. Всё было слишком гладким, стерильным. Плитка, вода, хлор… всё будто пыталось стереть меня.       Обед проходил тихо. Мягкий суп, тёплый хлеб, стакан воды. Всё одинаковое. Всё как будто из учебника «здоровое питание для экспериментального ребёнка».       Потом — дневной сон. Ква требовала, чтобы я ложилась в одно и то же время. Я слушалась. Лежала под толстым одеялом, смотрела в потолок, тикали старые часы. Каждое «тик» звучало как шаг. Но я не знала — чей.       Засыпала не всегда. Иногда просто проваливалась в пустоту. И если что-то снилось, то чаще всего одно и то же.       Белый свет. Мальчик за стеклом. Конфета. Моё лицо в зеркале. Глаза, от которых мне было страшно.       Микстура Ква была эффективной: она уносила меня в глубокую, вязкую темноту без звуков и лиц. Там было пусто, как в запертой комнате без окон.       Но однажды сон прорвался. Совсем не тот, который я ожидала. Я не увидела лабораторию. Не белый свет. Не мальчика за стеклом.       Я увидела школу.       Двор был залит солнцем, как в весенние дни. Деревья были в полном цвету. Я стояла у лестницы, и всё было так, как я помнила — раковины у фонтанчиков, запах скошенной травы, шум учеников за углом.       И он — Дэмиан — стоял у окна, чуть опершись на подоконник. В руках держал какую-то книгу, но больше смотрел в сторону, чем читал. Он обернулся и увидел меня. Улыбнулся — как будто не удивился.       — Ты давно здесь? — спросил он.       — Только пришла.       — Думал, ты не придёшь.       Я не знала, что ответить. Вместо этого подошла ближе. Свет за его спиной делал его волосы почти золотыми. Он выглядел… по-настоящему спокойным. Как будто весь этот мир — его. И в нём мне нашлось место.       — Ты в порядке? — спросила я.       Он кивнул.       — Лучше, чем раньше. А ты?       — Тоже. Теперь — да.       Мы не касались друг друга, но расстояние между нами было таким маленьким, что хватило бы одного шага. Я смотрела в его глаза, и вдруг он сказал:       — Я скучал.       И в тот момент что-то во мне сжалось, как будто я долго держала дыхание и наконец выдохнула.       — Я тоже, — ответила я. Он протянул руку, и я положила свою в его. Всё было очень просто. Солнечный свет, и школа, в которой нас давно уже не было.

      Я проснулась медленно. Одеяло илсяось, во рту было сухо. Но на губах оставалась улыбка — едва заметная. Внутри не было ни страха, ни паники, ни воспоминаний о боли. Только ощущение, что где-то он ещё помнит обо мне. И, может быть, мы встретимся — не только во сне.

***

      Мадам Ква пришла рано. Слишком рано.       Я ещё не успела умыться, когда дверь отворилась мягко, как будто сама — и в прихожей появился её серый силуэт. На ней был привычный тёмный плащ, волосы стянуты в узел, шаги бесшумны, как у кошки. В руках — папка, термос, блокнот. Всё, как всегда. Только лицо у неё было чуть… жёстче. Словно ночь она провела, перелистывая чьи-то досье, а не спала.       — Доброе утро, Аня, — сказала она, как будто у нас был обычный, семейный быт. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, — ответила я, подтягивая за рукав свитер. Мы прошли на кухню. Мама уже оставила завтрак на столе: овсянка, варёное яйцо, ломтик яблока. Скучно, правильно, по инструкции.       Я села, взяла ложку. Ква приземлилась напротив и раскрыла блокнот.       Некоторое время она просто смотрела, как я ем. Потом спросила:       — Как ты спала?       Я не сразу ответила. Мне показалось, что ложка в руке дрогнула.       — Хорошо, — произнесла я, улыбаясь.       Она кивнула, сделала пометку. Потом потянулась через стол и аккуратно взяла мою ложку из пальцев.       Взвесила её, как будто это был не столовый прибор, а вещественное доказательство. Долго разглядывала. Провела большим пальцем по ручке. Я наблюдала за ней. Спокойно. Но внутри меня что-то напряглось.       — Новых снов не было? — спросила она, не поднимая взгляда.       — Нет, — ответила я. — Всё как обычно.       Ква кивнула. Положила ложку обратно, почти с материнской аккуратностью. Но взгляд её остался на мне. Долго. Слишком долго.       Глаза её тусклые и серые, но в них наблюдалось движение — мысль, подозрение, раскладывание вариантов. Как будто она всматривалась не в моё лицо, а в то, что скрыто под кожей.       Я отвела взгляд первой.       — Пульс, — тихо сказала она. — Дай руку.       Я протянула ладонь. Её пальцы обхватили мою запястье — сухие, тёплые, очень точные. Она считала удары. Не просто пульс — ритм, напряжение, дыхание. Я знала, что она чувствует больше, чем говорит. После этого — зрачки. Горло. Температура. Всё, как всегда. Но всё делалось слишком внимательно.       — Ты выглядишь спокойнее, чем раньше, — сказала она, когда закончила. — Это хороший знак.       Я кивнула.       — Продолжай принимать микстуру. Но с завтрашнего дня — в половинной дозировке. Посмотрим, как ты себя поведёшь.       — В смысле?       — Если снов не будет — вернёмся к прежней. Если появятся — я должна знать.       Я снова кивнула. Это было легче, чем спорить. Но внутри меня всё ещё оставался тот свет.       Тот школьный двор. И его рука на моей.       Я не хотела рассказывать об этом никому. Даже ей. Особенно ей.       Когда мадам Ква ушла, квартира будто выдохнула. Осталась только тишина — ровная, плотная, как ткань.       Я стояла в коридоре и слушала, как захлопнулась входная дверь. Словно вместе с ней за мной снова закрыли клетку.Но внутри что-то продолжало гореть. Негромко. Осторожно. Свет из сна всё ещё жил во мне — неуловимый.       Я вернулась в свою комнату и села за письменный стол. Открыла ящик. Там, под стопкой тетрадей и методичек, лежал альбом с плотной, который никто не трогал уже месяц.       Я взяла карандаш. Пальцы дрожали от волнения. Я не знала, зачем делаю это. Знала только, что должна. Я попыталась вспомнить. Не лицо в деталях. Не форму носа. Не чёлку. А взгляд. Тот, что он бросал мимоходом в классе. Тот, который задержался на мне чуть дольше, чем должен был. Тот, что был во сне — светлый, спокойный, настоящий. Страница осталась почти пустой — только набросок головы, тонкие линии щёк, тени под глазами. Всё ещё не похоже. Но в одном месте, на уровне глаз, мне показалось, что он смотрит. Я быстро захлопнула альбом. Как будто сделала что-то запретное.       Потом легла на кровать и уткнулась лицом в подушку. Мне хотелось, чтобы этот момент не прошёл. Чтобы я могла снова закрыть глаза и увидеть его. Даже если только во сне.

***

      Они вернулись почти одновременно. Я услышала, как хлопнула входная дверь — знакомый ритм: сначала тяжёлый шаг отца, потом лёгкий, быстрый мамин, а потом когти Бонда по полу.       Я сидела в своей комнате, альбом уже был спрятан. Просто слушала. Сердце вдруг ёкнуло.       Хотелось выйти. И не хотелось.       — Анечка? — Мама заглянула первой. На щеках был лёгкий румянец от ветра.        — Я… только что закончила занятия.       — Мадам Ква ушла? — спросил отец, появляясь за плечом мамы. Он был усталый, но внимательный.       — Да. Она приходила с утра. Проверяла пульс, глаза, язык. Всё как обычно.       Они переглянулись.       — Ты в порядке? — тихо спросила мама. — Ты выглядишь… немного уставшей. — Мы… немного посидим с тобой? — не дожидаясь ответа, уже прошла в комнату и села на край кровати. Бонд с довольным вздохом устроился у её ног.       Мы сидели молча. Мама гладила Бонда, отец вертел в руках зажигалку, которую обычно носил "на всякий случай". В комнате пахло чистым бельём и чем-то тёплым, домашним. Я не выдержала.        — Знаете… — начала я, стараясь говорить спокойно. — Уже три недели я почти не выхожу из дома. Только учёба, процедуры, лекарства. Иногда мне кажется, что я не живу. А просто… просто нахожусь здесь.       Отец поднял на меня взгляд. Спокойный, внимательный.       — Это не просто, — сказал он. — И ты имеешь право быть уставшей от всего.       — Я понимаю, что это для моей безопасности, что я «особенная», что мне нужно следить за здоровьем. Но… — Я замялась, подбирая слова.       — Но ты хочешь просто дышать, — закончила мама тихо.       Я кивнула.        — И быть нормальной. Хотя бы немного.       Папа отложил зажигалку и подался вперёд.       — Знаешь, Аня… даже самые сильные люди в мире иногда чувствуют себя запертыми. Потому что обстоятельства оказываются ещё сильнее.       — Всё в мире меняется, — добавила мама, улыбаясь чуть-чуть. — Даже самые тоскливые периоды проходят. Мы это точно знаем.       — Три недели — это долго, — призналась я. — И я боюсь, что это никогда не закончится. Что я… просто останусь в четырёх стенах. И забуду, как это — ходить в школу, смеяться с Бекки, видеть людей. А как же перевод в имперский класс и поступление в художественную академию?       — Ты не останешься, — твёрдо сказал папа. — Мы найдём выход. Мы всегда ищем выход.       — А пока, — сказала мама, — ты можешь злиться. Можешь грустить. Мы рядом. Мы не исчезнем.       Я глубоко вдохнула. Потом медленно выдохнула и… почувствовала, что в груди стало чуть легче. Не от того, что они всё решат. А от того, что они есть.        — Спасибо, — прошептала я. — Просто… что пришли. И что слушаете.       — Всегда, Аня, — ответил папа.        — Всегда, — повторила мама, обнимая меня за плечи.        И в эту секунду мне не хотелось больше ничего объяснять, ничего доказывать.       Хотелось просто посидеть. Молча. Пока Бонд тяжело дышит у ног. Пока руки отца согревают ладонь. Пока мама рядом.       Просто быть.

***

      Мне снова снился берег. Неведомое место, которого не существует на карте — только в сердце. Вода была неподвижной.       Я стояла одна, но чувствовала, что он где-торядом.       И правда — обернувшись, я увидела его. Дэмиан сидел на песке, вытянув ноги, подперев щёку кулаком. Он выглядел чуть уставшим. Но был спокоен.       — Ты всё-таки пришла, — сказал он.       — Не уверена, что сама. Сон меня привёл.       Он кивнул.       — Тут легче.        Я села рядом. Мы смотрели на гладкую воду, молчали. Но тишина была не глухой, а мягкой.        — Ты тоже... не на свободе? — тихо спросила я.       Он усмехнулся.       — Сижу в бабушкином особняке, как под арестом. Никуда нельзя. Все вокруг ходят на цыпочках.        — Почему?       — Сказали — для безопасности. Я не спрашиваю лишнего. - Помолчал. — А ты?       — Уроки. Бассейн. Лекарства. Мадам Ква.       — Она пугающая.       — Очень.       Мы переглянулись и оба почти рассмеялись — по-настоящему. Этот смех, лёгкий, как пар, был первым за много дней.       — Мне иногда кажется, что всё это сон, — сказал он. — Что я вот проснусь — и ты рядом. В классе. Опаздываешь, как всегда.       — Я не всегда опаздываю.       — Только через день, — фыркнул он.       — Ты всё ещё заносчивый.       — А ты всё ещё легкомысленная.       Мы снова замолчали.       Его рука почти касалась моей.       — Знаешь, — сказал он после паузы. — Здесь не страшно. — Он повернулся ко мне. В его взгляде было что-то очень простое. Никакой бронзы имени, никакой гордыни. — Я рад, что ты здесь.        Я не знала, что сказать. Это был мой сон. И я могла выбрать, чем он закончится.       — Дэмиан…       Он посмотрел на меня.       Я наклонилась вперёд и легко, осторожно поцеловала его в щёку.       Он не шелохнулся. А потом, через пару секунд, тихо выдохнул:       — Надеюсь, я это запомню.

***

      Восстанавливаться не больно и не страшно — странно, будто я заново училась жить внутри собственного тела. Сначала я почувствовала, как устают мышцы после утренних упражнений: раньше это ощущение терялось где-то в тумане лекарств, а теперь тяжесть в руках, лёгкая ноющая боль в плечах и тепло в ногах стали такими реальными, будто кожа обнажилась до самой сути.       Потом вернулись запахи: чай с ромашкой на кухне, тёплый хлеб, лёгкий аромат старой пыльной бумаги от учебников. Мелочи, которые раньше не имели веса, вдруг стали якорями. Я осознала — мир снова вокруг меня, и я снова в нём.       Мадам Ква сменила подход. Она больше не требовала тишины, не глушила мои способности.       — Не нужно ловить каждую мысль. Нужно выбирать.       Это оказалось самым трудным. Я сидела в кресле с закрытыми глазами, а за стеной кто-то читал текст — кто именно, я не знала. Шум слов, эмоций, образов сначала бился в голове, как разбитое стекло. Я пыталась ухватить хоть что-то — и каждый раз терялась в этом хаосе. Но однажды всё сдвинулось. Всё постороннее отступило, как вода перед Моисеем, оставляя узкую тропинку. И по ней, осторожно, медленно, ко мне пришло ощущение: запах металла, щелчки, задумчивое пересчитывание деталей, слова о механизмах.       — Он читает про сборку часов.       Мадам Ква впервые за долгое время улыбнулась, коротко кивнув.       Я училась фильтровать. Убирать лишнее. Принимать то, что важно. Это было похоже на то, как настраиваешь радио: крутишь ручку, пока не найдёшь чистую волну. Иногда я снова проваливалась — в шум, в усталость, в страх. Иногда ловила крохотные победы: услышанный шёпот мысли, чужое волнение, которое не трогало меня. Я медленно строила мост обратно к самой себе.       Однажды вечером, когда квартира была особенно тихой, и даже Бонд спал, растянувшись у дверей, это случилось снова. Я сидела на кровати, перечитывая давно знакомую книгу, когда вдруг в голове появилось что-то, что я не ждала.       Тёплая, очень живая мысль, почти шёпот: «Ты тоже устала?» Я замерла. Это не было моим голосом — я точно знала. Пришло извне, но не было враждебным. Не давило, не требовало.       Я закрыла глаза, чтобы удержать это ощущение. На секунду мне показалось, что я снова вижу тот берег, воду, его силуэт.       — Дэмиан? - прошептала я.       Но ответ не пришёл. Только лёгкая вибрация внутри груди, как эхо на пустой площади. Я прижала руку к сердцу. Оно билось ровно, спокойно. И впервые за долгое время я уснула, потому что внутри было по-настоящему спокойно.       Я ничего не сказала мадам Ква. Это было моё. Тихое и личное. Может быть, это просто сон. Может быть, мозг играет со мной. А может быть — нет. Может быть, на другом конце тишины он сидел так же, испуганный и одинокий, и пытался найти меня в темноте.