О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Аль-Хайтам начал быстро идти на поправку. Так как основной урон пришелся на мышцы и кожу, а кости не пострадали, период реабилитации занял меньше времени, чем ожидалось изначально. К тому же, по словам Хасейна, природная выносливость и наличие божественного благословения в виде согревающего стекла Глаза Бога помогли ускорить восстановление. Как и полагалось примерному студенту, аль-Хайтам начал с малого: пытался разрабатывать руку поднятием небольших тяжестей, вскоре начал мыть посуду и помогать с готовкой. Сейчас, наблюдая за тем, как он ловко, хоть и осторожно, размахивает слабо сияющим зеленым светом клинком, даже подумать было сложно, что недавно он чуть не лишился конечности.        Разорванные мышцы срастались, образуя новые связи, рубцевались, на коже медленно расползались шрамы, лишь напоминая о произошедшей трагедии, а вместе с этим — что-то между ними изменилось безвозвратно. Упали, окончательно разбились на мириады прозрачных осколков хрустальные стены. Сначала это ощущалось искрами из глаз и щемящей нежностью в груди. Грудь разорвало на живую, обнажаясь белыми ребрами и тем, что под ними — самым трепетным и нежным, что только было. Доверием.        Если бы осознание случилось раньше. Если бы не случилось всех тех ужасов. Если бы они могли оказаться в другом месте и времени. И еще миллион невозможных «если бы».       Тревожное ожидание разъедало солью разодранную плоть. Порой сжимало так сильно, что Кавех подрывался посреди ночи от жгучей боли под ребрами и долго не мог успокоить сбившееся дыхание. Промокшая насквозь от холодного пота одежда душила. Иногда он будил аль-Хайтама, который долго гладил спину, волосы, был рядом, вот только не находился с тем, чтобы произнести хоть слово.       Ему тоже было страшно. Они были на пределе.       Тревога начинала притупляться лишь утром от гомона с кухни, запаха свежей выпечки и ощущения кого-то живого рядом. Вот только аль-Хайтаму, кажется, не помогали столь мелкие бытовые радости. Вместо ужина он уходил в библиотеку Хасейна, предпочитая компании единение с очередной книгой. Так как в основном там водились учебники по механике и математике, трактаты об архитектуре и аккуратно сложенные чертежи, Кавех думал, что его спутнику быстро наскучит чтение. Но оказался неправ. Тот был готов поглощать любую информацию, особенно когда находился в столь подавленном состоянии.       Из всех людей в доме, помимо самого Кавеха, найти общий язык с аль-Хайтамом смог лишь хозяин этого места — Хасейн. Наблюдать за ними, дискутирующими о сложных философских и политических вещах, казалось забавным, вот только иногда Кавех ловил себя на мысли, что хочет эгоистично занять место своего учителя и проводить больше времени с аль-Хайтамом вдвоем. Но тот лишь сильнее уходил в себя. И винить его было тяжело — он устал. Пожалуй, сильнее всех них. Если подумать, он совсем недавно переехал в столицу, поступил на учебу в Академию, а Кавех лишил его возможности прожить беззаботную жизнь первокурсника. Простая случайность, неверное решение, повлекшее за собой череду горьких событий, быть может, судьба, одно ясно точно — аль-Хайтам заслуживал такого отдыха, какого хотел. Поэтому, не смея тревожить, Кавех лишь тихонько прикрывал дверь и уходил в комнату.       Хотелось проводить больше времени вместе, но почти все попытки уединиться заканчивались перепалкой, приправленной пассивной или не очень агрессией. Они были на взводе, а потому срывали ее так, как могли и умели — друг на друге.        Когда аль-Хайтаму наскучило в библиотеке, а общество Кавеха, по мнению самого Кавеха, было стало невыносимым, он начал выбираться из дома вместе с Кираном. Против столь безрассудного поступка были совершенно все, а Кавех даже предлагал отправиться вместе с ним, совсем забывая о своих обидах, но был оставлен дома в тепле и безопасности.        В такие дни, подрываясь ночами от раздирающей душу тревоги, он ловил себя на мысли, что они проиграли, что все кончено и он остался совсем один в целом мире. В такие дни к нему приходила хозяйская кошка. Она словно чувствовала чужие кошмары, топлаталась своими крохотными лапками по груди, вырывая из небытия. А после долго наблюдала своими изумительно изумрудно-зелеными глазищами. Вот только гладить себя не давала — при любых попытках установить контакт била когтистой лапой по руке и, махнув на прощание пушистым белым хвостом, убегала из комнаты.        Легче не становилось.       Рука аль-Хайтама, державшая меч, дрогнула, и клинок с лязгом упал на выложенную плоским камнем дорожку. Тот нахмурился, попробовал поднять руку, сжав кулак, и от плеча до кончиков пальцев слабым разрядом электрического тока ударила резкая боль. Несмотря на то, что приступов случалось все меньше в последнее время, аль-Хайтам не был доволен. Он хмурил брови и темнел лицом, после этого забрасывая тренировку на оставшуюся часть дня. И его тревога передавалась Кавеху воздушно-капельным путем, нервными импульсами в головном мозге.        Кавех просто надеялся, что им больше не придется сражаться. Аль-Хайтам даже не смел думать о такой возможности.        Что-то неизбежное приближалось, когтистыми лапами хватаясь за одежду, оставляя царапины на измученной коже.        Они не говорили об этом. Потому что знали, что чувствовали одно и то же.        И это не оставалось незамеченным — пока Хасейн много работал, а Киран пропадал целыми днями, Аванти наблюдала. Видела и слышала. Она мечтала распахнуть руки и по-матерински прижать к груди каждого из них, но не была для них ни матерью, ни сестрой, ни женой, не могла подарить спокойствия никому. Даже самой себе. Поэтому делала единственное, на что была способна прямо сейчас — продолжала делать вид, что все в порядке. Что ситуация под контролем.        Но в этом доме было слишком много людей, хранивших свои секреты.       Когда Аванти впервые увидела Кавеха первокурсником, он казался ей совсем еще ребенком, и это не менялось годами — он не думал о завтрашнем дне, не думал о последствиях принятых решений и пускал на самотек собственную жизнь. Все ее попытки исправить ситуацию, научить, позаботиться были тщетны. Он лишь сильнее загонял себя в яму собственного неосознанного отчаяния. И лишь с появлением аль-Хайтама, этого молчаливого первокурсника, начал взрослеть. Взял на себя ответственность. Принял вину, осознал чувства. Осознал себя.       Аль-Хайтам смог сделать за половину учебного года больше, чем Аванти за последние несколько лет.        И это не ощущалось проигрышем, ошибкой. Скорее осознанием. Она больше не должна никого спасать, на самом деле, никогда не должна была. Теплом своих объятий она лишь душила Кавеха, не давая ему возможность вдохнуть самостоятельно, ошибиться, оступиться. Она не спасатель. Не мать. Всего лишь женщина, которая хочет чего-то большего, чем всю жизнь стоять за чьей-то спиной.       Было физически тяжело ощущать, как страх вновь отдаляет их друг от друга.       В тот день, когда на пороге отцовского дома появились Фатуи, Аванти подумала, что ее план провалился. Что все кончено. Кто-то сдал местоположение беглецов, написал донос. Если узнают, что они скрывают Кавеха и аль-Хайтама, в опасности окажутся абсолютно все: отец, пропадающий на работе, и даже Киран, всеми силами пытающийся оказать хоть какую-то помощь. Сердце билось так быстро, словно раненая истекающая кровью птица, предсмертно разгоняющая адреналин по венам. Но солдат Фатуи оставался невозмутимым — словно пришел выпить чаю в дружеской обстановке, а не решать судьбу жителей этого дома. Аванти думала, что сейчас будет драка, и она сжала кулак, думая, что может схватить у порога, чтобы первой нанести удар. Вот только опасения не оправдались, потому что вместо клинка солдат достал из поясной сумки письмо, надежно спрятанное от посторонних глаз печатью на красном сургуче.         «Так это снова они...» — Пронеслось в голове, и Аванти, спокойно выдохнув, приняла послание с рук курьера. Он бросил скрытый под маской взгляд через ее спину, в пустой дом, но не обнаружил там ничего интересного.       — Добрый день, мисс Аванти, рады, что наконец смогли найти вас. Вы стали нечасто появляться в своем доме,  — мягко произнес мужчина, лица которого практически не было видно за маской. Она коротко поздоровалась в ответ, не став комментировать свое затянувшееся отсутствие.       Кавеху показалось, что его сердце, отдающее набатом где-то в горле, слышат все: и Фатуи, внезапно пришедший в их временное убежище, и даже сама Кусанали где-то там, в Храме Сурастаны.        Он решил не сидеть без дела, хотя бы разобрать хлам в мешке, что лежал неподъемным грузом с тех пор, как они вернулись из пустыни. Повезло, что с входной двери не было видно лестницу, ведущую на второй этаж. Почти преодолев пролет, Кавех замер, и даже дышать перестал — он узнал шаги, отбивающие набатом поступь по выложенной плоским камнем дорожки. Человека, привыкшего не ходить — маршировать. Все солдаты Фатуи ходили одинаковой поступью.       Первая реакция — нападение. Он схватил кочергу, первой попавшейся под руку, и уже готов был выбежать на защиту к Аванти, но стоило лишь услышать короткое «Мисс», как что-то внутри упало, обрушилось, закровоточило. Кочерга лишь чудом не выпала из руки.       Инстинктивно, словно дикое животное, услышавшее мягкую поступь хищника, наблюдающего из-за густых зарослей папоротника. Постарался стать меньше, незаметнее и как можно тише. Завернул за угол и спрятался за стеной на кухне, вслушиваясь в происходящее.       — Начальство вновь попросило напомнить вам о предложении. Вы еще не приняли решение о том, что мы обговаривали ранее?       Вместо ответа — легкий треск печати и шелест пергамента. Молчание затянулось сильнее, чем позволяет простой праздный диалог.       — Столько лет прошло, а вы все ждете ответа, — наконец, ответила она, но так тихо, словно знала, что ее подслушивают.       — Я человек подневольный, прошу понять. Лишь делаю то, что было приказано сверху. Если у вас есть вопросы, можете задать их лично начальству — боюсь, я не смогу дать на них ответы прямо сейчас.       Аванти молчала еще какое-то время. Кавех слышал, как кровь стучит в голове.       — Как скоро нужно дать ответ?        — Боюсь, времени осталось не так много. Через пару недель я уплываю обратно, и к тому времени вы должны решить — да или нет. Из-за некоторых внутренних проблем ваше участие актуально как никогда кстати.       Звук сворачиваемой бумаги вновь разрезал затянувшуюся тишину.       — Я вас поняла. Прошу прощения, что заставила так долго ждать, — в ее голосе не было привычных эмоций. Ни смешинки, вырисовывающей ямочку на левой щеке, ни тоски, ни строгости. Ничего.       — Все порядке, — ответил незнакомец, взмахнув тканью плаща, — А теперь прошу простить. Когда вы будете готовы, знаете, где сможете меня найти.       Вызывающие животный ужас ритмичные шаги вновь глухо отозвались ударами о брусчатку, пока не растворились в тишине далеких улиц. А Аванти все стояла на месте, не смея сделать ни шагу назад, ни шага вперед.        И Кавех не знал, что делать. Всего было слишком много — эмоций, чувств, мыслей, да так, что не удавалось ухватить за хвост ни одну из них. За грудиной привычно заныло, а горло сжало злым удушьем. Не выдержав натиска ощущений, он зажмурился и намеренно ударился затылком о стену позади себя. Это мало помогло.       Аванти вздрогнула.        Несколько секунд они не решались показаться друг другу на глаза. Первой не выдержала Аванти, не ожидавшая, что ее подслушивают. Она сделала шаг в глубину дома и, увидев бледного как смерть Кавеха, поджала губы.        — Ты уже проснулся? — Словно не было опасного напряжения, застывшего в воздухе густым ядом.       Кавех не ответил. Лишь продолжал смотреть на нее, сжимая в одной руке кочергу, а во второй холщовый мешок, который так и не успел разобрать.        — Что происходит? — Наконец нашелся с силами он, но Аванти его невольно перебила.       — Как много ты слышал?        — И это все, что ты сейчас можешь сказать? Что, я       услышал то, чего не должен был? Аванти, что, черт подери, происходит? — Голос сорвался на истерично высокой ноте.        — Кавех, прошу тебя, — сделала она шаг вперед, но увидала, как напрягается вооруженная рука, и решила остаться на месте.        — Давай выдохнем и успокоимся. Уверяю, все далеко не так, как ты думаешь. — От привычной мягкости не осталось и следа, сейчас в этой женщине говорила врожденная стальная рациональность. И Кавех забыл, что она может быть такой.       — Что тут можно думать? Они чуть не убили нас. Отравили мисс Фарузан, сделали калекой аль-Хайтама. А теперь эти люди обращаются к тебе, Аванти, как «мисс».       — Я могу понять, почему ты взволнован. Но я тебе не вру. Скажи, я хоть раз обманывала тебя? Делала что-то тебе во вред? — Ответа на ее фразу не последовало.        — Я спрашиваю в третий раз, — прошипел Кавех сквозь зубы, — что здесь происходит? Как ты связана с Фатуи?        — Между нами нет никакой связи. По крайней мере, пока что. — Честно ответила, и на ее лице не дрогнуло ни одного мускула. Рука Кавеха, держащая кочергу, мелко затряслась, потому что он понимал. Вооружена здесь одна Аванти. — Позволишь мне объясниться? Зайдем в дом?

***

      С самого утра дом пустовал. Пока Хасейн занимался своей честной учительской работой, аль-Хайтам вместе с Кираном куда-то ушли еще до того, как остальные проснулись. Если Киран приносил из этих вылазок новости и слухи, то аль-Хайтам лишь отмалчивался, фиксируя результаты лишь в своей голове.        Кавех содрал заусенец с пальца, быстро размазывая выступившую капельку крови. Он переживал. Сильнее, чем человек, который был обижен из-за очередной глупой ссоры. Слишком много всего происходит.       Удар друг о друга граненых стаканов, звонко отозвавшийся в ушах, словно ведром ледяной воды окатил и вывел из навязчивых мыслей. Аванти надолго отходила, казалось, она пыталась оттянуть разговор, подобрать нужные слова, но память о старой дружбе все равно привела обратно — в зал, где ее ждал Кавех, нервно расчесывающий собственные руки. Она без лишних церемоний поставила на столике перед ним два стакана и, не спросив, с характерным звуком откупорила крышку бутылки. Фруктово-ягодный пьяный шлейф нежно ударил в нос — несложно было узнать ноту вина, которое собственными руками делал его учитель.        — Я не буду пить с тобой сейчас. — Поставил перед фактом, когда стакан перед ним наполнился на половину.       — Можешь не пить, а я буду, — отрезала девушка и наполнила свой стакан на две трети. Полупустая бутылка с толстым темным стеклом отправилась на пол. Аванти села напротив собеседника и в один глоток опустошила свой стакан наполовину, поморщившись из-за насыщенного алкогольного привкуса, но быстро привыкла и сделала еще глоток. — Ну и крепкое же вино делает отец, никогда не пойму, что в этом такого вкусного.        Кавех не ответил, лишь поджал бледные губы.       — Мы о вине поговорить пришли? — Бросил в вызовом, направленным концентрированным гневом. Постоянное фоновое напряжение, свалившееся на плечи тяжелым грузом, не давало мыслить рационально — хотелось ответов здесь и сейчас. Но получить их от постепенно пьянеющего у него на глазах человека казалось невозможным.       — Нет, — с губ сорвался рваный вздох, — вовсе нет.       Прекратив праздные разговоры о вине, Аванти вовсе замолчала — смотрела в бордовую гладь, пытаясь глоток за глотком узнать, что находится на дне стакана.        Когда аккуратная смуглая ладонь потянулась вниз за бутылкой, чтобы вновь наполнить стеклянные грани ароматной жидкостью, Кавех перехватил ее и с легкостью отобрал, не давая опьянеть еще сильнее.       — Отдай, — то ли попросила, то ли приказала.       — Да какого хера, Аванти? Ты думаешь, что сейчас хорошее время, чтобы упиться в стельку? Считаешь, я смогу пить с тобой из одной бутылки, зная, что ты как-то связана с людьми из той шайки? Да я не узнаю тебя — честно говоря, сомневаюсь теперь, что когда-то знал настоящую.       В ответ на это Аванти вскинула брови и, грозно сверкнув пьяными глазами, ударила открытой ладонью по столу.       — Да как ты можешь такое говорить! Разве я хоть раз делала что-то во вред тебе?        — Тогда почему ты не говоришь правды? Тебе есть что скрывать? — Прикрикнул в ответ, пытаясь быть громче собеседника. И это подействовало. Женские плечи опустились, а тень от густых ресниц прикрытых глаз упала на щеки.        — Потому что это сложно.        — Сложно сказать, могу ли я все еще считать тебя другом или ты шпионишь за нами для организации?        Аванти потерла переносицу, словно у нее разболелась голова.        — Если ты этого хочешь, я расскажу с самого начала. Коротко — нет, я не шпионю и никогда этого не делала. Я никак не связана с Фатуи ни сейчас, ни в прошлом. Сейчас я всего-лишь учительница математики в начальных классах и больше никто.        Аванти помолчала, словно пытаясь подобрать нужные слова. Пальцы теребили подол льняного платья.        — Ты знаешь, почему я больше не числюсь в Академии? — Внезапный вопрос не по теме ошарашил, Кавех свел брови и сначала хотел было выругаться, но, увидев серьезный взгляд напротив, остановился.        — В Академии ходили разные слухи, но ты сама говорила, что ушла, потому что устала. Мне не было причин не верить.       — А зря, — улыбнулась она, издав тихий смешок, — Потому что я не уходила. Меня исключили с позором и условием, что я больше никогда не смогу стать ученой в Сумеру. 

***

      Юный ветер трепал темные длинные волосы, путая в завихрах солнечные зайчики. Стоя на самой вершине, хотелось дышать полной грудью. У Аванти было все: уважение Мудрецов, трепет сокурсников перед ее достижениями, исключительный талант к механике и вычислительным наукам и, конечно, возможность оставить свой след в истории этого мира. Аванти не просто так называли гением Кшахревара. С самого детства она тяготела к знаниям, а, поступив на учебу, быстро стала лучшей ученицей своего курса. Ее ждал успех и блестящее будущее — в этом были уверены все, кто ее знал.        Оказалось, что у вершин тоже есть свои пределы.        Выше Академии, выше Великого Древа и даже самой Селестии — нельзя пытаться прикоснуться к пылающему солнцу. Но юная и горячая кровь не стала слушать советов старших, не стала подстраиваться под систему, хотела одного — доказать, что может, доказать, что она лучше знает свои возможности. И тогда ее оперение сгорело в жарком солнечном сиянии.               Падать с самых небес оказалось больно.       Аванти, как и любой другой студент, наизусть знала все правила Академии. Знала и про шесть Грехов, исследование которых каралось жестоким наказанием. 

Пусть не стремится ум ваш проникнуть за пределы Вселенной, ибо там скрыты тайны, которые не предназначены для человеческого разума.

Не ищите истоки слов, ибо изначальная суть слов скрыта от человеческого понимания и должна оставаться вне пределов нашего знания.

Не возносите свои молитвы к Богам без искреннего благочестия, ибо истинное почитание требует соблюдения священных ритуалов.

Не осмеливайтесь пробовать запретное и не бойтесь того, что пугает вас, ибо такие действия могут привести к непредсказуемым последствиям.

Не вмешивайтесь в процесс эволюции человека, ибо этот путь предначертан высшей волей, и любые изменения могут нарушить естественный порядок.

Не вторгайтесь в вопросы жизни и смерти, ибо их управление принадлежит высшим силам, и лишь они обладают истинной властью над этим.

        Не вмешиваться в жизнь и смерть. Не вмешиваться в эволюцию. Не пытаться постичь того, что должно быть скрыто за гранью человеческого сознания.        Чем дальше продвигалось исследование проекта, чем больше материалов было написано и устройств создано, тем яснее становилось, как сложно переступить за порог дозволенного.       Это должен был быть заключительный учебный проект, самый важный в жизни Аванти. Обязанный привлечь инвесторов со всех уголков Тейвата, заинтересованных в том, чтобы отобрать себе кусок славы юного гения. И она была готова противостоять любым трудностям: нападкам профессоров, критике Мудрецов и недовольствам простых жителей изменениям, которые принесут разработки. Тогда она решила просто поддакивать, улыбаться и соглашаться на все условия, чтобы, в самый последний момент незаметно подменить данные проекта, которые произведут настоящий фурор и изменят общественное сознание. Она успеет. Она будет готова. Все под контролем.       Не учла одного. Не готовилась. Не смогла бороться со вспыхнувшими в юношеском сердце чувствами.        Первая любовь в человека младше себя, казавшаяся легкомысленной и глупой, перевернула с ног на голову все, к чему привыкла гениальная студентка Кшахревара. Все чаще голову занимали не чертежи и схемы, а милые черты лица, изгиб игривой улыбки и отблеск золотистых волос, растрепавшихся у нее на животе непослушными прядями. И все это казалось таким нежным, таким взаимным и желанным, что она сама не заметила, как стала зависима от этих ощущений. Сначала влюбленность вдохновляла, дарила новые идеи и силы для очередного конфликта с очередным мудрецом, что обещал доложить на ее исследования Матрам.        Но Аванти было все равно на всех, кроме одного единственного человека.       Который сломался первым.        Вместо широкой нежной улыбки — искусанные сухие губы. Вместо сияющего юношеской энергией живого взгляда — потухшие глаза цвета разорванного на кровавые брызги граната. Золото волос посерело, как и сам Кавех. Казалось, вместе с мамой тогда умер и он сам. Многообещающий первокурсник, не менее гениальный, чем сама Аванти, за один день утратил всю ту жизнь, что дарила окружающим бесконечное вдохновение.        У них был совместный проект — совсем глупый и незначительный, сейчас Аванти уже и не вспомнит, чем именно они занимались в то время. Если сначала Кавех через силу старался им заниматься, даже жертвуя своей учебой, то после и вовсе перестал появляться в Академии и Доме Даэны. Беспробудно пил в общежитии, барах и подворотнях, терял все свои деньги, проводил время с незнакомыми людьми — чаще с женщинами, которых пьяно обнимал и целовал, не стесняясь осуждающих взглядов.        Аванти выросла без мамы и даже понять не могла, что чувствует Кавех. Но сердце ее обливалось черной густой кровью при виде того, как дорогой человек шаг за шагом подводит себя к самому краю. И вот что бы то ни стало решила, что спасет его, вытащит из смердящего болота. Подарит всю ту любовь, которую только могла: заменит мать, горе по которой терзало Кавеха, станет подругой, самой близкой женщиной, которая только может быть. И не заметила, как потеряла в этом себя.        Она притаскивала пьяного Кавеха к себе домой, лишь бы он не погиб там, в подворотне.        Она платила в баре, когда у него крали кошелек и он не мог заплатить за свою выпивку.       Она убирала следы ночных гулянок. Следила, чтобы дверь была закрыта. Проверяла, чтобы всегда была еда. А по ночам, когда в перерывах между учебой и заботами оставалось немного времени, писала их общий проект, чтобы Кавеха не исключили из Академии в первый же год учебы.       Погрязшая в мыслях о другом человеке, Аванти не поняла, как год подошел концу, а вместе с ним и вышло время для написания ее собственной работы. Профессора давали отсрочку бесконечное количество раз, Мудрецы закрывали глаза на опоздания и просрочки. У нее были готовые наработки, готовые механизмы, вот только технология их изготовления не была доведена до совершенства. Она не успела собрать достаточно доказательных исследований. Лишь исходя из доверия, заработанного годами, Мудрецы позволили Аванти защитить свой выпускной проект, дописанный в последние часы.        И этот день оказался самым страшным в ее жизни.       «Ты что, совсем поехавшая!?» — Кричал Мудрец после защиты проекта, на котором присутствовали важные люди не только Сумеру, но и всего мира: Мудрецы, профессора Академии, Великий Мудрец и Матры, а также представители различных крупных организаций. Мужчина с побагровевшим от злости лицом брызжал слюной, сдерживаясь, чтобы не избить нерадивую ученицу ее собственным проектом. «Аванти, ты хоть понимаешь, ЧТО ты наделала? Как тебе вообще в голову пришло выступить перед Великим Мудрецом с тем, что тебе никто бы в жизни не одобрил!?».

Не вмешивайтесь в процесс эволюции человека, ибо этот путь предначертан высшей волей, и любые изменения могут нарушить естественный порядок.

Не вторгайтесь в вопросы жизни и смерти, ибо их управление принадлежит высшим силам, и лишь они обладают истинной властью над этим.

      Когда Аванти была ребенком, она бесконечное количество раз разбирала и собирала маленьких роботов в надежде вдохнуть в них жизнь. Но винтики терялись, механизмы ломались, и вместо подобия жизни их ждало только одно — смерть среди прочих ржавых механизмов. Позже, поступив в Академию и осознав концепцию механики, она поняла, что не сможет пойти против системы, не сможет сделать разумным механизм и остаться при этом ученой в Академии. Поэтому решила начать с малого — создать лишь подобие жизни, которое сможет помочь людям в повседневных делах. Быть может, дать им немного больше воли. Немного больше самосознания.       Достичь невозможного. Дойти до грани, не переступив ее.       Преподаватели поставили на всех ее наработках жирный крест, сказав, что попытка создать новую механизированную жизнь является грубым нарушением Грехов Академии. И все попытки доказать, что это не «жизнь» как таковая не увенчались успехом.       Но она была юна. Была уверена, что справится.       И в день защиты своего проекта проиграла правилам этого мира.        Инцидент быстро замяли: он практически не вышел за пределы тех, кто был непосредственным свидетелем главной ошибки чужой жизни. Аванти была наказана самым страшным для себя методом — её с позором изгнали из Академии и на всю оставшуюся жизнь запретили заниматься наукой в Сумеру. Лишили того, на что она положила не только душу и сердце — целую жизнь.        По Академии ходили разные слухи. Кто-то говорил, что она бросила учебу из-за внезапной беременности, кто-то шептался, что дело в мужчине, третьи — винили в легкомысленном и эгоистичном отношении к науке. Только никто из них не был прав. Единственным виноватым человеком, понесшим наказание длиною в жизнь, оказалась она сама.        Работа учителем в школе оказалась единственной, на что она все еще была способна.        Время начало идти своим чередом. Аванти бросила все силы на помощь Кавеху, который постепенно начал приходить в себя и возвращаться к учебе, полностью забросила науку и попала в ненавистную ей когда-то рутину. Работа. Дом. Секс, который перестал приносить что-то, кроме чувства обязанности.       Когда Кавех окончательно оправился и начал строить свою жизнь дальше, Аванти решила остаться. Потому что не видела больше смысла. Этот беспечный мужчина приходил и уходил, когда вздумается, быстро влюблялся в новых людей и также быстро их бросал, учился, строил, реставрировал. Поднялся на вершину так же быстро, как и она когда-то. Вот только каждый раз возвращался обратно на одну или две ночи, и после опять пропадал в суете дней.       Единственным лучом света, что смог вырвать из накатанной привычкой колеи, стали письма. Сначала это казалось шуткой, глупым розыгрышем, но когда ни на один из них не был дан ответ, на пороге дома появился гость в маске и подбитом мехом плаще, совсем не подходящем для местного климата.       «Мисс Аванти, пусть ваши разработки не нашли отклика в сердцах Мудрецов, мое начальство видит в вас огромную перспективу. Мы бы хотели работать с вами и заключить полноценный контракт с переездом в Снежную.»       Тогда Аванти дала отрицательный ответ. Потому что не верила, что все еще способна творить, создавать, дарить «жизнь» своим изобретением. Потому что не может оставить отца, не может оставить Кавеха без присмотра. Отказывала раз за разом. Письмо за письмом.  Но, возможно, пришла пора идти своей дорогой.

***

      Под конец рассказа стакан Кавеха опустел, как и вся бутылка, стоявшая у ножки стола внизу. Он не хотел снова поднимать тему своей ошибки, потому что стыдился, потому что все еще не мог окончательно простить себя. И услышать, что именно он стал причиной, почему ее жизнь пошло на перекос, было тяжело.       — Я не хочу, чтобы ты чувствовал вину, — сказала она, заметив, как Кавех побледнел, — все давно в прошлом, здесь нет правых и виноватых. Все внесли свой вклад. Но моя история не об этом. Ты не должен думать, что я могу замышлять что-то против тебя или аль-Хайтама. Все мои слова искренне, я хочу помочь.        Кавех и представить себе не мог, что Аванти, легенда Кшахревара и по совместительству человек, которым он невероятно восхищался в прошлом и восхищается по сей день, была с позором исключена из Академии. Об этом никогда никто не говорил: ни профессора, ни Мудрецы, ни даже она сама.        — Мне жаль, что тебе пришлось все это пережить. Извини, что стал одной из причин, почему все так вышло.       — Это прошлое. Я давно никого в этом не виню — в жизни все случается так, как должно было случиться. Только больше не пытайся от меня кочергой защититься, ладно? А то мне совсем нечем обороняться в ответ.       Кавех в ответ на это пьяно усмехнулся.       — Ты первый, кому я это вот так рассказываю. Даже отец не знает истории... во всех подробностях       — Почему ты молчала все эти годы?       — Потому что стыдилась? Не каждый день тебя выгоняют с учебы и лишают всего, к чему стремился всю прожитую жизнь. Но уж перед кем кем, а перед тобой стыдиться мне нечего. Честно, как камень с души упал после того, как смогла открыть душу. — Аванти расслабилась и откинулась на кресло назад. — Ты же слышал мужчину, который приходил сегодня?        Кавех кивнул.       — Фатуи — это огромная организация, которая захватывает большу́ю часть населения Снежной, а потому в ней очень много разных иерархических групп. У них разные отряды, разные командиры и разные специализации. Сегодняшний посыльный не первый раз приезжает в Сумеру, и я точно знаю, на какое подразделение организации он работает. Я очень сомневаюсь в том, что они могут быть связаны с теми, кто вас преследует. Я не помню, чтобы в командирах моих нанимателей была некая «Мария» с Глазом Бога.        — Ты подводишь к тому, что хочешь принять его предложение в этот раз? — Спросил Кавех, немного подумав. На сердце почему-то кольнуло.        — Думаю, да. Когда все закончится. Не хочу, чтобы вы считали меня предательницей.       — Делай то, что считаешь нужным. Ты права — у меня нет ни одной причины не доверять тебе, — тихо, почти шепотом ответил он.        — Спасибо, — ещё более тихое в ответ.        Алкоголь дал в ставшую больной за последние время голову. Наконец, стало легче. Кавех вспомнил, почему в свое время пристрастился к бутылке: тревога, засевшая в мозжечке червем-паразитом, утихла, перестала грызть и изводить, а приятная сладость осела на языке до боли знакомым вкусом, согревая внутри, под ребрами. И Аванти больше не казалась злодейкой, решившей поставить крест на многолетней дружбе, и даже аль-Хайтама вновь хотелось увидеть, прикоснуться, вдохнуть ставший родным травяной влажный запах.        Взгляд упал за окно — уже темнело, а они все не возвращались.       — О! — Воскликнула Аванти, когда слегка охмелевший взгляд зацепился за стоявший у стены книжный шкаф. — Хочешь, покажу тебе свои наработки из Академии? Они до сих пор должны храниться где-то здесь.       — Так я их видел уже. Ты же при мне писала большую часть работы.       — Тогда ты не то что чертеж прочитать не мог, не знал, какой стороной схемы держать надо! А на самые простые формулы и аксиомы реагировал как на чудо инженерной мысли. Так что подожди, я уверена, что ты посмотришь новым взглядом на них.       Кавех, конечно, спорить не стал, да и Аванти бы не стала его слушать, вдохновленная собственной незаконченной работой. Опустевшие стаканы ушли на пол, к бутылке, а вместо них на столе оказалось несколько чертежей, явно не всех из коллекции, лишь тех, что находились в зоне досягаемости. Кавех наклонился ближе, всматриваясь в структуру начертаний и формул. Хмельной мозг реагировал медленнее обычного, потому далеко не сразу начерченное начало складываться в единую картину.       В голове всплыл смутно знакомый образ, но сосредоточиться на нем не получалось, из-за Аванти, которая не переставала возбужденно комментировать каждую деталь, не забывая наглядно указывать пальцами, о чем идет речь. — Видишь? Это интегрированная система передачи момента через мультисвязную трансмиссию с использованием дифференциальных шестерен 8-го класса. Я взяла осевую компоновку с тороидальными шестернями, что позволило минимизировать потери на трение за счёт использования спирально-косозубых профилей зубцов. Обрати внимание на… — Но закончить она не успела, потому что  Кавех поднял руку и перебил страстный монолог.       — Подожди. Где-то я это уже видел.       — Ты перепил что ли? Мы ведь только что говорили о том, что ты уже видел чертежи на первом курсе.        — Нет. Я не об этом, — задумчиво пробурчал он и, прикрыв на мгновение глаза, почувствовал, как сердце сжалось от осознания. Не объясняя ничего, он подскочил с места и в два больших шага пересек добрую половину комнаты, чтобы добраться до походной сумки, которую так и бросил на столике у входа в комнату. Так как все равно сил копаться в песке не было, думал, что забросит это еще на несколько дней, но судьба — или стечение обстоятельств — решили иначе.        Совсем не жалея сохранившуюся в идеальном состоянии за годы бумагу, вывалил на нее все содержимое сумки: упавшее яблоко укатилось куда-то под стол, а вместе с ним и кусок засохшего хлеба. Черт бы его побрал, если воспоминания исказились из-за пережитого стресса. За песком и крошками выпали грубо смяты листы бумаги с деталями каких-то механизмов — сломанных, развалившихся из-за путешествия — он не был уверен.        Пьяная усмешка слетела с лица Аванти, окрасив его в пепельно-серый цвет, стоило развернуть смятый лист бумаги. Глаза пробежались по написанному. Она протрезвела в одно мгновение. С каждым просмотренным листом желваки на красивом лице напрягались все сильнее. Пальцы подцепили недособранный, но уже поломанный механизм, и глаза Аванти потемнели окончательно.       — Где ты это нашел? — Спросила она твердым уверенным тоном, словно профессор отчитывал нерадивого ученика на лекции.       — В лагере Фатуи, когда «посчастливилось» прятаться в шатре Марии. Не знаю, что мной двигало тогда, просто решил, что такое нельзя оставлять. Поэтому украл перед побегом.       — Вор здесь не ты, — отчеканила она, — Это мои разработки и концепции. Вот только реализованы они отвратительно, в схемах одни ошибки. Такое не будет работать при всем желании.       — Откуда у них оказались твои наработки?       Аванти еще долго изучала лежащие перед ней листы, сравнивала, и лишь отрицательно покачала головой.       — Не знаю. Я демонстрировала чертежи на защите несколько лет назад, но они никогда не передавались посторонним лицам. Так как проект закрыли, а меня исключили, половина наработок осталась на закрытом уровне Дома Даэны, некоторые, самые «безопасные», мне разрешили забрать с собой — они есть в моем и отцовском доме.        — У кого-то был к ним доступ помимо вас?       — Я никогда никому не рассказывала о истинной сути своего исследования. Отец тем более не может быть причастен, я доверяю ему больше жизни. Кому вообще придет в голову рыться в личных вещах простых людей, давно бросивших Академю?       — Ясно кому, — они не стали уточнять, в этом не было смысла.       — Вот только зачем? Связано ли мое приглашение на работу в Снежную с украденными чертежами? Как так вышло, что в эту историю были впутаны и вы тоже?        От алкогольного дурмана не осталось и следа. Из приоткрытого окна начало сквозить.       — Надо спросить у Кирана. Может быть, он сможет что-то узнать?        Кавех в ответ лишь кивнул головой.       Он перестал понимать, кому все еще можно доверять.