О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Несмотря на волнения, вырезанные на сердцем куском ржавого металла, тревогу и желание сделать хоть что-то, чтобы исправить положение, им пришлось на какое-то время залечь на дно. Пока аль-Хайтам восстанавливал силы после ранения, Кавеху было необходимо просто успокоиться. Присесть и выдохнуть, выпить очередную кружку горячего чая и расслабить напряженные плечи. Хорошей новостью стало то, что их не объявили в розыск — по городу не было развешено объявлений, да и людская молва знать не знала о том, что какие-то там очередные студенты замешаны в очередном конфликте. Люди, никак не связанные с Академией, редко интересовались тем, что происходит внутри ее стен, и это сыграло на руку. Переворачивая монету обратной стороной, становилось понятно, что отсутствие огласки могло привести к тому, что об их возможном исчезновении или гибели никто не узнает. А становиться забытой частью истории Сумеру никому не хотелось.       Неизвестность будущего тревожила, оседала темным горьким комом в груди. Пока что не было понять, что делать дальше, какие шаги они могут предпринять. Но радовало одно. В этот раз они не были одни. Аванти и Хасейн, когда не были заняты работой в школе, старались находиться рядом, обустраивали быт и помогали чем могли. Пока Хасейн делал перевязки аль-Хайтаму и готовил и доставал лекарства, Аванти взяла на себя управление бытом, показав себя с удивительно мягкой и заботливой стороны. Правда эта нежность не распространялась на Кавеха, потому что его, как единственного, кому было нечего делать, загружали бытовыми делами по самое не хочу: он чистил картошку, таскал воду, мыл посуду, стирал белье. После нескольких дней таких развлечений он понял, что быт и физическая активность помогают отвлечься от тревожных мыслей. Правда долго предаваться мыслям не приходилось — за медленную работу он получал ложкой по лбу от Аванти, потому что, если он не успеет почистить картошку, она не сможет приготовить ужин на ораву из четырех взрослых мужиков. А одна за всем следить не собирается. И это было справедливо.       Пока они занимались спокойным размеренным бытом, Киран, словно гончая собака, поймавшая след на ветру, появлялся дома редко, но всегда приходил с вестями — он стал для них спасителем, единственным, кто устанавливал хоть какую-то связь с внешним миром. Хозяин дома заботливо выделил для Кирана пустующую комнату, но даже так он приходил ночевать не каждый день, бывало, пропадал на какое-то время, а потом взвращался отсыпаться и поесть домашней еды.       Каждый раз Киран приносил новости — хорошие или плохие.       Самым первым и радостным известием стало то, что с профессором Фарузан все в порядке. Из-за высокого статуса в Академии и блестящей репутации даже матры не смогли посадить ее за решетку, поэтому было принято решение закрыть женщину под домашний арест. Судя по разговорам, ходившим между рядовыми Фатуи, она так ни в чем и не созналась. Сначала долго ходила вокруг да около, намекая о том, что что-то знает, юлила и провоцировала, а в итоге поставила точку, что не будет ни о чем разговаривать, пока сторона обвинения не предоставят соответствующие доказательства. А мальчишками-матрами ее не напугать. Это было так на нее похоже, что стало даже забавно — эта женщина даже в безвыходной ситуации будет держать лицо до самого конца. Новость о том, что профессору ничего не угрожает, смягчила тревогу, успокоила подбитую птицу в груди. Она, как и обещала, делала все, чтобы отвлечь внимание Академии от своих студентов, пока они разбираются с другими, более глобальными проблемами.       Вторая новость не была столь радостной — их догадки оказались верны. Основное обвинение, вынесенное матрами Академии, заключалось в том, что Кавех, аль-Хайтам и Фарузан якобы украли у Фатуи ценный артефакт и сбежали с ним в неизвестном направлении. Разумеется, это было ложью, попыткой забрать лампу любыми способами, вот только им, двум студентам, никто не поверит, даже если они сами придут на поклон к самому Великому Мудрецу. Их единственной надеждой оставалась Малая властительница Кусанали, которая могла защитить их перед судом, вот только добраться до нее — все равно, что вплавь пересечь бушующее море. Она не появлялась перед смертными так давно, что практически никто даже не знал, как выглядит их Архонт.       Кавех искал разные способы, как связаться с Кусанали в своем сознании: медитировал, запирался в комнате и пытался почувствовать энергию лампы, но каждый раз от тесного контакта с артефактом начинало мутить, руки мелко дрожали, а в голову словно запускали разряд электричества так, что на мгновение терялась связь с реальностью. Но даже так голоса слышно не было.       И третье — Фатуи действительно пытались их убить. Вот только их конечная мотивация не была до конца ясна. Однажды, вернувшись поздно ночью, Киран рассказал, что смог выяснить, кто такая Мари, точнее командир десятого отряда Мария Андреевна. Она прибыла в Сумеру совсем недавно, чтобы встать на защиту фатуйского шпиона, который навел шуму в городе. Его поймали прям у храма Сурастаны и хотели судить, но Мария оказалась той, кто решил проблему быстрее — она самолично убила бесполезного для организации человека, не став даже разбираться в причинах ареста. После чего, собрав свой отряд, отправилась на поиски артефакта в пустыню, где и встретилась с Фарузан и ее студентами.       Становилось ясно одно — им нужен артефакт, чтобы как-то добраться до Архонта. Вот только зачем было необходимо совершать столько манипуляций и для чего им нужна Кусанали — неизвестно.       Наемники бригады тридцати не представляли угрозы для них и служили скорее отвлекающим фактором, а вот Фатуи из отряда Марии казались куда опаснее. Вооруженные до зубов опасным пробивным оружием, они только и ждали возможности если не убить их, то сильно покалечить, и эти закрытые масками искореженные лица пугали больше всего.       С каждым новым днём Киран выглядел все более уставшим — синяки залегли под некогда яркие светлые глаза, а лицо покрылось легкой светлой щетиной. Он действительно много работал и старался помочь им, добывая хоть какую-то информацию. Кавех удивлялся, что такой милый и домашний мальчик, как Киран, вырос настолько, что шпионил для них в самом сердце вражеской территории — раньше он воспринимался сложно младше и слабее, а теперь Кавех больше не был ему ровней. Как и говорила Аванти, не подводил. Вот только даже такому надежному и крепкому человеку был нужен отдых.       И человеком, который больше всех старался для Кирана в ответ, оказалась Аванти.       Наблюдая за тем, как размеренно течет жизнь внутри этого старого дома, как восстанавливается аль-Хайтам, как заваривает чай Аванти и Хасейн читает старые книги, Кавех начал замечать некоторые интересные изменения в отношении между этими двумя.       Иногда Киран возвращался домой только под утро. Аванти, словно зная это, не спала — быть может, не могла уснуть, а, может, просыпалась так рано, что всегда встречала его с ароматным кхиром и свежезаваренным чаем. Киран честно пытался съесть хотя бы немного, но быстро начинал дремать прямо за обеденным столом, подперев кулаком острый подбородок. В это время Аванти сидела рядом и наблюдала, рассматривала ровное лицо с тонкими чертами и россыпью озорных веснушек на носу, допивала свой чай, убирала посуду и старалась не греметь чашками, пока кухня постепенно наполнялась холодным рассветным заревом. А после легонечко прикасалась к плечу, чтобы предложить перейти спать в комнату. Киран сонно утыкался носом в ее руку, вдыхая аромат свежевыстиранного платья, и, оставляя на ней невесомый поцелуй, действительно уходил спать наверх. Кавех стал невольным свидетелем этой сцены и обомлел, как интимно выглядело их взаимодействие. Стало даже стыдно — словно подсматривает за тем, за чем не должен.       После этого начал замечать — украдкие взгляды, лёгкие прикосновения пальцев в обнаженной коже рук, как он незаметно вдыхал аромат ее волос, как ее уши слегка розовели от нежности.       И Кавех все понял.       Окончательно убедиться в том, что это не его шальной перевозбужденный мозг видит то, чего на самом деле нет, помогло внезапное желание попить воды посреди ночи. Он тихонько поднялся с кровати, не желая тревожить покой аль-Хайтама, спустился на первый этаж в полной темноте, ориентируясь лишь на лёгкое лунное сияние, заливающее комнату. Глоток воды среди ночи — словно после долгих странствий по засохшей пустыне, наполняющий каждую клетку тела живительной влагой. Кавех мог бы подобрать ещё сотни эпитетов своему наслаждению, но не смог вспомнить и одного, когда на кухню, где он стоял, внезапно шумно ввалились два силуэта. Испугавшись, Кавех крепко сжал стакан с водой, готовый в любой момент бросить его в незваных гостей и бежать, но не успел опомниться, даже понять, что происходит среди шороха одежды, как услышал еле слышный сдерживаемый женский стон, сопровождающийся пошлыми влажными звуками. От шока Кавех обомлел, а, когда до сонного мозга дошло, кто это и что происходит, подавился остатками воды и громко закашлялся. Фигуры в темноте мгновенно отлетели друг от друга, поправляя одежду, но Кавех даже смотреть не стал — прикрыл глаза рукой и, сказав короткое «Можете продолжать, я ничего не видел!» убежал обратно в комнату.       Сердце громко билось о ребра, прерывая все желание продолжить сон. Кавех хоть и видел, как эти двое робко и неравнодушно смотрят друг на друга, и представить не мог, что они зайдут так быстро и так далеко. Он затих, приложил руку к груди, пытаясь вслушаться в собственные чувства, но понял, что все, что испытывает — эмоциональный эйфорический подъем. Захотелось смеяться. А ещё как-то глупо над ними пошутить. Но вместе с этим на периферии сознания пронеслась мысль, что в этот день он окончательно расстался с чем-то некогда важным для себя.       Позже, так и не найдя в себе силы уснуть, вышел прогуляться до уборной, быть может, открыть маленькое окно и подышать ночным свежим воздухом. Когда он проходил мимо комнаты Аванти, дверь тихонько открылась, и из темноты вышел Киран с покрасневшими щеками и слегка влажными у висков волосами. Во второй раз за ночь заметив стоявшего в темноте Кавеха, он дернулся от удивления и, видимо вспомнив ситуацию, что случилась парой часов ранее, неловко отвёл взгляд. Недолго думая, Кавех поднял большой палец вверх и кивнул другу в знак поддержки. Поджав губы и прикрыв глаза в смущении, Киран поднял большой палец в ответ.       Когда они были совсем ещё юными младшекурсниками, Кавех был первым, кто показал другу, насколько веселой может быть студенческая жизнь. Они вместе пробирались в женский блок общежития, вместе убегали от комендантши, а потом вместе получали за это выговор. Тогда совсем тихий и скромный Киран так и не смог постичь искусство соблазнения женщин, был скорее ведомым в отношениях с ними. Поэтому видеть его сейчас, такого взрослого и уверенного, выходящего из покоев Аванти, казалось чем-то новым и даже абсурдным.       Наконец-то Кавех смог вновь заснуть с лёгким сердцем, осознавая, что Киран стал тем, кто сам исполнил свою мечту и не просто заговорил с женщиной, которая ему нравилась, а смог добиться полного ее расположения.       Когда солнце начало пробиваться лучами через ажурные шторы, к ним в комнату тихонько постучал Хасейн, чтобы сделать утренние перевязки аль-Хайтаму перед тем, как уйти на работу. Но его в комнате не оказалось, ушел мыться, поэтому Хасейн решил немного подождать. Не смея мешать ритуалу, Кавех спустился вниз, привлеченный ароматом свежезаваренного кофе. Он все утро думал о том, как подшутить над Аванти из-за того, что произошло ночью, ожидая, что в него как минимум запустят кружкой, хорошо, если пустой. Готовясь увернуться от удара, он тихо подошел сзади девушки, мирно разливающей кофе по кружкам.       — Только попробуй! — Предостерегла она, оторвавшись от помешивания горячего напитка в турке и покрепче взяла в кулак ложечку с длинной тонкой ручкой, чтобы отбить возможное нападение.       Кавех, который, до этого не собирался ничего «пробовать», коварно улыбнулся и, резко подскочив сзади, начал щекотать скрытые под широким поясом платья бока. Аванти была готова к нападению, поэтому, коротко вскрикнув, замахнулась ложкой на нападавшего, но тот ловко увернулся из-под прямого удара и встал в защитную позу.       — Ну давай, нападай, — Кавех точно знал, что стал более сильным и ловким по сравнению с собой в прошлом, поэтому был готов к дружескому «нападению». Но вместо этого Аванти сложила руки на груди, перекатывая ложечку между пальцев, и ударила гораздо сильнее, чем Кавех ожидал.       — Ну, рассказывай давай, что между вами с аль-Хайтамом происходит.       — Что? — Не понял он, обескураженный внезапным вопросом. Оказался обезоружен, замерев на месте с совершенно глупым выражением лица.       — Лицо попроще сделай, — усмехнулась она, явно довольная тем, что попала прямо в точку, — я давно подозревала, но сейчас уверена почти наверняка.       Кавех, проверяя, действительно ли они остались в комнате одни, обернулся в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и вслушался — кажется, действительно никого не было.       — Не понимаю, о чем ты говоришь. Мы, вроде как, дружим, — пожал он плечами. И это было полной правдой — они не состояли в отношениях, не обсуждали то, кем являются друг для друга, отложив этот разговор на потом. А потому никем, кроме друзей, их назвать было нельзя.       Аванти скептично вздернула брови, цокнула и осуждающе помотала головой, отворачиваясь обратно к оставшейся без внимания турке.       — Помоги мне кофе намолоть, дружитель.       Не смея ослушаться, Кавех встал рядом, плечом к плечу с Аванти, которая уже достала все необходимое. Вспоминая искусство приготовления благородного напитка, он отмерил немного ароматных свежеобжаренных кофейных зерен и засыпал их в небольшую ручную кофемолку с блестящей металлической ручкой. Приятный хруст зерен, рассыпающихся в жерновах машины, ласкал слух, а терпкий глубокий аромат нежно бодрил недавно проснувшийся мозг. Вот только сосредоточиться на ощущениях не вышло — Аванти тихонько толкнула его бедром.       — Только перед отцом моим «дружите» немного поменьше, а то его удар хватит за своего любимого ученика. Судя по его лицу при виде вас ближе, чем в метре друг от друга, не у меня одной появились некоторый вопросы.       Разумеется, это было сказано в шутку, но Кавех все равно смутился, не ожидая, что происходящее между ними так сильно видно со стороны. Чтобы не показывать своего внезапного стеснения, тихонько пихнул подругу бедром в ответ.       — Ну вашу с Кираном «дружбу» нам не превзойти, — сказал он, краем глаза подмечая небольшой красный след на границе смуглой кожи и ворота шифонового платья. Недолго думая, он ущипнул это место, и Аванти тут же прикрыла его рукой. — Даже не шифруетесь.       — А мы и не «дружим», а «узнаем друг друга поближе». Называю вещи своими именами. — Настроение Аванти улучшилось — она явно оказалась довольна взаимными подколами и не злилась на провокацию со стороны друга. Продолжала помешивать закипающее содержимое турки — когда вода начала подниматься и почти дошла до края, она сняла посуду с огня и, подождав несколько секунд, отправила кофе закипать во второй раз для большего аромата.       — Ты знала, что Киран влюблен в тебя еще с первого курса? — Внезапное воспоминание о юном смущенном Киране как нельзя кстати всплыло на задворках сознания.       Аванти удивленно вздернула тонкие брови, переведя взгляд на Кавеха, и чуть не пропустила момент, когда нужно было снимать турку с огня во второй раз.       — Мы же и не знали друг друга толком.       — Он так стеснялся, что, когда пытался с тобой заговорить, начинал заикаться и мямлить. Поэтому перестал даже пытаться. — В ответ на это Аванти захихикала и чуть смущенно убрала прядь за ухо.       — Быть может, что-то и получится. Когда он вернулся в Сумеру, мы несколько раз встретились в таверне Ламбада, и только на третий раз я поняла, что он приходит туда ради меня. Киран хороший парень. Помогал отцу чинить крышу, так тот теперь уверен, что я уже завтра замуж выхожу, представляешь! Уму непостижимо. Но я не хочу торопиться — не на этот раз. Пусть все развивается постепенно, своим ходом, как должно.       Слыша, как нежно звучит такой знакомый голос со столь незнакомой интонацией, Кавех чувствовал, как сжимается его сердце — он был безумно рад тому, что у Аванти все начало складываться. В каком-то роде, это освободило и его самого.       Когда вторая партия кофе была готова, они оставили две турки на столе, старенькую и совсем новую с сияющими металлическими боками, чтобы жмых осел на дне.       — Я тоже, — тихонько сказал Кавех, казалось, одними губами. Аванти вопросительно посмотрела, и он продолжил. — Тоже не хочу торопиться. Пусть все случится само собой.       — Никогда бы не подумала, что после стольких разбитых сердец бедных первокурсниц, твой выбор станет столь… неординарным.       — Скажем так… — Кавех не знал, как подобрать слова. Разговаривать о своих чувствах все еще было тяжело. — Признаться самому себе в том, что мне… не безразлично, было очень сложно. Я сделал много дерьма, прежде чем смог к этому прийти. Сбегал, по пьяни целовался с незнакомой женщиной у него на глазах, чтобы доказать себе, что я «не такой». Несколько раз позорно сбегал, потом снова возвращался, когда понимал, что не могу так. И по кругу.       — Ну ты и мудень, — сделала она вердикт, и Кавех согласно кивнул.       — Благодаря этому я осознал, что был муднем много лет. И стараюсь исправить то, что натворил.       Аванти какое-то время молчала. Когда кофейный жмых осел на дне турки, они разлили ароматный напиток по четырем чашкам — две для них самих и две для Хасейна с аль-Хайтамом, которые все еще были заняты перевязками. Тонкий терпкий аромат пробудил тепло внутри груди.       — Так значит вы не…?       — Нет. Пока что нет. Я обещал, что приму решение, когда закончится вся эта история, в которой мы оказались. Мне комфортно с этим человеком — эмоционально, даже физически, но… Я боюсь взять ответственность, думаю? Он последний человек, которому хотелось бы сделать больно своим присутствием в его жизни. И без того натерпелся так, что теперь правая рука еле шевелится.       — Не забывай, что ответственность лежит не только на тебе, это взаимная роль двух взрослых людей. Просто попробуй довериться хоть раз.       — Говоришь так, будто специалист в этом! — Кавех тихонько засмеялся в кулак.       — Уж побольше тебя, — она слегка стукнула кулаком по плечу, — и вообще, не ерничай! А то больше не буду на тебя кофе делать.       — А нам расскажете, чего веселого? — Громкий бас Хасейта раздался откуда-то сверху лестницы, когда он услышал смех двух друзей с кухни. Он спустился вниз, а следом за ним — аль-Хайтам, уже порозовевший и выглядящий гораздо живее, чем несколько дней назад. С волос падали редкие капли, значит, и правда только что принимал ванную. При виде него у Кавеха ухнуло сердце куда-то в живот, стягивая к точке у пупка всю кровь организма. Он почти не вставал с постели после получения травмы, а потому видеть его сейчас казалось глотком свежего воздуха.       Не обращая ни на кого внимания, Хасейн потянулся, разминая уставшие мышцы, и, зевнув, прошел за своим кофе. Он каждый день занимался обработкой ран аль-Хайтама, несмотря на то, что был занят работой в школе, а потому не всегда высыпался. Он лениво потягивал напиток, сдувая с него горячий пар, пока Аванти убирала на место зерна, кофемолку и турки. Аль-Хайтам тоже сел за стол возле открытого окна, спиной Кавех почувствовал его пристальный взгляд так, что по хребту пробежали мурашки, но, когда повернулся, ощущение исчезло, а расслабленный взгляд был направлен куда-то в окно.       — Если не хотим опоздать на работу, нам нужно сильно поторопиться, — отметила Аванти, прикинув в голове, сколько сейчас времени. В ответ на это Хасейн лишь промямлил что-то несвязное, засыпая на ходу. Девушка перекинула сумку с торчащими из нее детскими тетрадями на плечо и бросила взгляд на Кавеха, все еще очарованного внезапным для него появлением аль-Хайтама. Пройдя мимо, она вытянула руку и ущипнула Кавеха за нос так, что он ойкнул от неожиданности.       — Рот прикрой, а то слюна скоро на пол капать начнет, — шепнула она, заметив, покрасневшие уши, чуть прикрытые растрепанными светлыми волосами. Весело хохотнув в растерянности друга, она отправилась на выход, бросив короткое «Увидимся вечером». Поняв, наконец, что его ждать не станут, Хасейн тут же взбодрился и одним глотком допил горький горячий напиток, выдохнув перед этим так, словно собрался заливать в себя крепкий алкоголь. Махнув на прощание, он выбежал следом за дочерью, чтобы вместе с ней успеть на работу. И Кавех с аль-Хайтамом остались в доме одни.       Раньше Кавех думал, что аль-Хайтам бесчувственный: он не проявлял нарочито ярких эмоций, не всегда мог подобрать нужных слов, однако сейчас становилось понятно, что это вовсе не потому, что он не чувствует. Он словно находился не здесь, в этой комнате, а где-то там, далеко за пределами их реальности. Смотрел в окно, и легкий ветерок трепал волосы цвета соколиного крыла. Воздух уже пах приближающейся весной.       — Будешь кофе? Я помогал Аванти его готовить, — не упустил возможности похвастаться своим вкладом в дело. Хайтам ответил не сразу, однако кивнул и сначала попробовал протянуть руку забинтованного плеча, медленно и осторожно, но внезапная боль прострелила от кончиков пальцев так, что рука упала вниз безжизненной плетью. Однако Хайтам не хотел уступать и попытался еще раз. Челюсть напряглась — ему было больно.       — Эй, не напрягайся пока. Тебе нужно больше времени на восстановление, — Кавех подошел ближе и, аккуратно взяв за предплечье, отпустил руку вниз, — тебе помочь?       — Не надо, — он одернулся, словно от раскаленной сковороды, — мне нужно восстанавливать двигательную функцию своей руки, если хочу снова держать в ней меч       Кавех не остался доволен такой грубой реакцией, которую получил в ответ на заботу, и нахмурил брови.       Несмотря на уговоры и даже насильное желание причинить помощь, аль-Хайтам остался на своем, медленно, сантиметр за сантиметром поднимая кружку с кофе выше. Ослабевшие мышцы потряхивало, но он все равно не останавливал попыток. Когда хозяин дома с дочерью еще не ушли, он не предпринимал попыток, и лишь сейчас, наедине с Кавехом, показывал свою очаровательно-уязвимую сторону. Кавех, не смея мешать, не влезал в процесс, вернулся на стул и лишь грел руку о дутый бок горячей кружки. Наблюдал за мерно колышущейся на ветру листвой за окном.       Аль-Хайтам все еще не смотрел на него. Молчал. Быть может, просто устал, а, может, его что-то расстроило. Тревожный червячок внутри продолжал нашептывать, что все не так просто.       — Я что-то сделал не то? — Спросил Кавех прямо, постукивая пальцами по сухому дереву обеденного стола. Раз уж они решили разговаривать прямо, не было смысла сидеть и терзать душу в догадках.       — Нет, — отчеканил в ответ, все еще концентрируя все свое внимание на мелкой ряби внутри чашки.       — Тогда почему ты злишься на меня? — Не унимался, лишь наклонился чуть ближе, пристально смотря на аль-Хайтама и изучая его реакцию. Ожидал, что выражение чужого лица будет неизменным, но тот поджал губы.       — Я не злюсь. Ты не сделал ничего плохого.       — Злишься.       — Нет.       — Тогда посмотри на меня. Но аль-Хайтам не посмотрел, упрямо игнорируя человека прямо перед своим носом. Тогда Кавех еще сильнее перегнулся через стол, почти ложась на него, чтобы под таким ракурсом поймать взгляд лазурных глаз, полных плохо скрываемого недовольства. Не найдя ответной реакции, вытянул босую ногу под столом и слегка подцепил пальцами чужую штанину, ловко под нее забираясь. Аль-Хайтам убрал ногу и поджал губы.       — Ты от меня не отстанешь, да?       Кавех упрямо покачал головой.       Аль-Хайтам долго гипнотизировал кружку в своей руке, отвлекся, чтобы сделать глоток при помощи еще не до конца восстановившейся руки, а после прикрыл глаза и ответил так тихо, что Кавеху пришлось задержать дыхание, чтобы услышать.       — Потому что я завидую? — Вопросительный тон словно говорил о том, что он сам не до конца понимает причину этих эмоций.       — Кому завидуешь? Почему? — Удивление вспыхнуло в гранатовых глазах. Как вообще такой, как аль-Хайтам, мог кому-то завидовать? Он обладал всеми качествами человека, который сам мог стать объектом зависти у каждого: красивый, умный, с невероятным телом и харизмой, нежностью, скрытой под гипсовой коркой.       — Кажется, у тебя и в самом деле много друзей. — Аль-Хайтам разговаривал урывками, словно сам не до конца знал, какую мысль хотел донести, однако раздражение явно читалось в его голосе. Кавех свалил это на боль от ранения.       — Много. Но я не понимаю к чему ты клонишь.       — Вы с Аванти так близки? В последнее время я редко выходил из комнаты, а когда и мог, то постоянно видел вас вместе. Тебе, кажется, весело, — будто бы невзначай поднес к губам кружку и сделал небольшой глоток.       У Кавеха возникло озарение, приятная трепещущая мысль, которая капнула медом на язык и сорвалась раньше, чем он успел подумать.       — А ты что, ревнуешь? — Улыбка дернула уголки губ, и он совсем перевалился через стол.       В этот момент рука аль-Хайтама дрогнула так сильно, что он не смог удержать кружку в руке, она дрогнула, пальцы предательски разжались, и кружка вместе с содержимым упала вниз, во время полета облив светлую рубашку и штаны. Посуда со звоном разбилась о пол на крупные керамические осколки.       Кавех тут же вскочил с места, почти перепрыгивая через стол, желая помочь избавиться от испачканной одежды, пока кипяток не оставил ожогов на теле. Но в этом не было нужды.       — Все в порядке. Кофе уже остыл, я не обжегся, — успокоил аль-Хайтам, однако недовольно рассматривая темно-коричневые пятна на одежде, выданной ранее Хасейном, — я схожу переоденусь.       Кавех наспех убрал осколки и вытер кофейную лужу, пока та не впиталась в дерево, после чего взлетел на второй этаж — сам не знал для чего, просто убедиться, что Хайтам действительно не пострадал. К тому же, когда он узнал причину его беспокойства, в груди зародилось приятное щекочущее чувство, хотелось еще раз убедиться в том, что это правда. Войдя в комнату и тихонько скрипнув плохо смазанными дверными петлями, на мгновение замер прямо у порога, не веря, что такая красота может предстать перед его взором в столь обыденный день: аль-Хайтам стоял к нему спиной, уже стянув с себя испачканную рубашку, и проверял на сохранность бинты, стягивающие плечо и грудь. Еще недавно его можно было назвать сухим, четкие очертания мышц красиво перекатывались под кожей, а теперь, из-за реабилитации и отсутствия нагрузки, он немного набрал вес и стал выглядеть еще эстетичнее — казалось, даже спина стала шире, в особенности при сравнении с узкой талией. Словно вылепленная из гипса — нет — вырезанная из мрамора статуя. Кавех подошел сзади и слегка приобнял, смыкая руки на подтянутом животе, и положил подбородок на плечо. Аль-Хайтам, убедившись, что бинты никак не пострадали, хотел поменять одежду, но сделать ему этого не дали.       — Не больно? — Спросил Кавех, не уточняя, о чем идет речь.       — Ты о плече или том, что я облился кофе?       — И о том и другом, — почти что промурлыкал, поглаживая живот ладонями.       — Все нормально. Уже не болит.       Кавех не стал ходить вокруг да около, пытаясь мягко направить разговор в нужное русло, и спросил прямо.       — Так ты ревнуешь, да? Признайся, — губы едва заметно задели мочку уха, которая тут же стала бледно-розовой. Это не осталось вне внимания.       — Если бы я сказал, что мне очень больно, ты бы отстал? — Надеялся отсрочить раскрытие своих тайн, но человек сзади него был слишком упрям. Впрочем, в этом они похожи.       — Не-а. Ты должен ответить на поставленный вопрос.       Аль-Хайтам вздохнул и приложил руку ко лбу, словно терпя бесконечную боль из-за неудобных вопросов, а второй сжал ладони Кавеха на своем животе. Однако от внимания не ушло и то, какой горячей стала его шея. Такую хотелось целовать, в чем отказать себе не смог. Еще влажные волосы пахли чем-то травяным.       Раз цивилизованными способами разговорить не получалось, остается прибегнуть к низменному, но самому действенному методу. Ловко освободив ладони из захвата аль-Хатйама, слегка сжал его бока, надавливая, прощупывая пальцами вмиг напрягшиеся косые мышцы. Услышав одобрительный короткий вздох, прижался сзади чуть ближе и скользнул одной ладонью выше к противоположной от раненого плеча груди и сжал ее сквозь бинты.       — Ч-что ты творишь, — голос упал на одну октаву, став влажным и тягуче-сладким, словно горячая карамель.       — Мучаю, — Кавех улыбнулся и куснул за плечо, тут же целуя сверху еле заметного следа от зубов. — Сознаешься?       Аль-Хайтам вновь поднял руку и положил ее на ладонь, сжимающую собственную грудь, и осторожно переплел пальцы. Было удивительно не видеть выражение его лица, но явно чувствовать каждую эмоцию — через прикосновения, дыхание, движение.       — Кажется, и правда ревную, — ответил тихо. Сознался. Мучительная сладкая пытка сработала, но это не значит, что подошла к концу.       Не выдержав напора чувств, Кавех прошелся носом от плеча до ярко бьющейся жилки на загорелой шее и сильно ее укусил, а потом еще раз ниже. Сжал переплетенными пальцами грудь так, что казалось, словно сам аль-Хайтам себя ласкает сверху тугих бинтов, от от мыслей об этом в животе разгорался жар. Явно не готовый к этому Хайтам отпустил переплетенные пальцы, и Кавех воспользовался моментом, скользнув пальцами под бинт. До поврежденного плеча было далеко, поэтому переживать о том, что это может принести дискомфорт, не приходилось. Даже наоборот — он царапнул чувствительную кожу и сжал между пальцами сосок, чем вызвал очень хорошую реакцию — горячий рваный вздох. Его хотелось не просто поцеловать и укусить — сожрать целиком.       Аль-Хайтам не сопротивлялся, даже наоборот — откинул голову назад, предоставляя больше пространства для маневра. Но переходить на другую часть его тела было страшно из-за вероятности причинить боль. Поэтому Кавех прошелся пальцами от груди до низа живота, обводя пальцами по памяти каждую напряженную мышцу пресса, словно воссоздавая наяву один из своих бумажных набросков. Только сейчас перед ним был не холст, а живая горячая плоть, и пальцы вместо кистей чувствовали, как напрягается живот под настойчивыми прикосновениями. Лишь когда горячий язык прошелся по ушной раковине, вызывая мурашки на руках, а пальцы полезли дальше, под резинку штанов, аль-Хайтам остановил его здоровой рукой, крепко взяв за шальную ладонь.       — Погоди. Я не думаю, что смогу продолжить в своем состоянии.       — Почему? — Прошелся носом за ухом, вдыхая невероятную смесь ароматов шампуня и его тела.       — Из-за ранения я не смогу полноценно двигать рукой и… принимать участие. — Дабы доказать свои слова, попробовал поднять противоположную руку, но она мелко затряслась, как тогда, когда он не смог удержать кружку. Кавех положил свою руку сверху и опустил ее вниз.       — Тебе и не нужно. Просто расслабься. Ты мне позволишь? — Попросил тихо, на самое ухо, чтобы никто другой не услышал заветные слова. Аль-Хайтам сглотнул вязкую слюну и, слегка помедлив, кивнул головой. Большего и не было нужно. В этот раз выпустил руки из крепкого захвата добровольно и дал полную свободу действий.       Нежно проведя пальцем по кромке штанов, скользнул под свободную ткань поверх белья и почувствовал мгновенную ответную реакцию — горячая твердеющая плоть дернулась, словно ожидая хватки теплых рук. Вторая рука продолжила гулять по упругой груди, напряженному животу и бокам, царапая раскаленную кожу короткими ногтями до слабых белых полос. Чем возбужденнее был этот мужчина, тем ярче становился его природный запах — терпкий, глубокий, отдающий деревом и чем-то природным. Желая найти источник невероятного аромата, Кавех прошелся губами по плечу, влажной дорожкой перешел на шею и обратно. Хотелось больше, сильнее, почувствовать всю отдачу, на которую был способен этот мужчина. Он двинул на пробу рукой через тонкую ткань, чем вызвал низкий гортанный стон, который тут же был слизан в шею. Награда — яркий болезненный засос ниже загривка.       — Кавех, — прохрипел, почти полностью откидывая назад голову на чужое плечо и пытаясь урвать поцелуй — не в шею — губы. Но смог оставить лишь смазанный след на подбородке. Кавех в ответ на это тихонько засмеялся и вытащил руку из штанов, легким движением вполоборота поворачивая аль-Хайтама к себе лицом. Он даже не знал, что поцелуй окажется столь долгожданным. Прикосновение к раскаленным докрасна искусанным самим Хайтамом губам — словно вкушать медовый рахат-лукум. Он его точно съест. Почувствовал боль в губе и укусил в ответ, оттягивая и вкушая ответный приглушенный стон. Тягучий поцелуй, подобно сахарной патоке, затягивал, кружил голову, ощущением невозможно было надышаться, хотелось еще и еще. Пальцы вплелись в его волосы, убирая отросшие пряди назад, и притянули ближе — ближе, чем того позволяли законы физики, химии, анатомии и других таких неважных сейчас наук. Его ладони вновь легли на крепкую талию и прижали к себе, чтобы чувствовать — как жарко, как горячо. Явное до конца окрепшее желание упиралось прямо в него, и он потерся пахом. Еще больше. Скользнул языком по приоткрытым губами и столкнулся с чужим — горячим и влажным. Они не боролись, не в этот раз, сливались воедино, пробуя на вкус друг друга, все, до чего только могли добраться губы, языки и руки.       Кавех приоткрыл затуманенные глаза и сделал шаг вперед, оттесняя аль-Хайтама к их кровати, и надавил на здоровое плечо, заставляя сесть. Мысль о том, чтобы сожрать, чтобы хотя бы попробовать не выходила из головы, не давала покоя. Наклонился вперед, чтобы оставить еще один почти незаметный засос на шее, оставил укус на кадыке и начал спускаться поцелуями ниже, через ключицы и бинты, прикусил перетянутую грудь и спустился влажной дорожкой к животу. Аль-Хайтам чуть откинулся назад, опираясь здоровой рукой о покрывало. Он наслаждался процессом, и это чувствовалось по напряженным мышцам живота, жару, исходящему от его тела. Быть желанным столь совершенным мужчиной — великая награда для деятеля искусства. Возможность трогать, созерцать, в конце концов, любить кого-то столь невероятного — честь для Кавеха, как для мужчины. Как для без памяти влюбленного человека.       Встал на колени, проведя языком вниз от пупка вдоль дорожки светлых волос, остановился и, тяжело дыша, поднял взгляд — на него смотрел такой же: затуманенный похотью и желанием, жаждущий продолжения, прикосновений и жара.       — Могу я? — Спросил, натянув чужие перепачканные кофе штаны так, что ткань почти не скрывала явное очертание. Легонько прикоснулся губами — через ткань, почти невинно.       — Если ты уверен, — не стал отрицать и уговаривать остановиться, хоть его опасения и были ясны. Эти же опасения были и у Кавеха. Прежде он никогда не был так близок с мужчиной, а потому с каждым новым разом заходить все дальше казалось чем-то новым, неизведанным и страшным. Как бы он ни пытался храбриться и выглядеть сексуально, сердце билось где-то в горле, а вспотевшие ладони дрожали. Он действительно хочет это сделать. В здравом уме. Он, Кавех, тот, кто прославился на весь Кшахревар как разбиватель женских сердце, сейчас самолично хочет отсосать другому мужчине — и не просто кому-то, а аль-Хайтаму. С которым совсем недавно боялся даже держаться за руки.       Несмотря на все ошибки и страхи прошлого, губы дернула легкая улыбка.       — Уверен.       Происходящее не отталкивало, даже наоборот, приятное волнение дрожью прошлось по позвоночнику и томительно осело в животе от мыслей, чем он сейчас занимается, а главное с кем. Кавех целовал каждый сантиметр живота, одной рукой едва ощутимо поглаживая возбуждение через ткань штанов — он не спешил, готовился, а аль-Хайтам его не торопил, только смотрел так внимательно, словно боялся упустить даже единственное мгновение открывающейся перед ним картины.       Прикусил чувствительную кожу возле пупка, ниже, еще ниже, пока не дошел до лобка. Отстранился, чтобы приспустить резинку штанов вместе с бельем и на мгновение перестал дышать. Он ведь не был невинным, прошел через десятки постелей, целовал, трогал, находил чувствительные места у разных людей. Но чтобы так — это было впервые. Волнительно. Так, что спирало дыхание и сердце заходилось бешеной лошадью от одного только вида обнаженного прекрасного тела. Сглотнул вязкую слюну и понял, что впервые видит мужчину так близко — и это не вызывало отвращения, неприязни. Лишь интерес и бесконечное желание сделать приятно. Наградить. Отблагодарить за все.       Кавех на пробу провел рукой по напряженному члену, несильно сжав его в руке — тонкая кожа под прикосновением двигалась в такт мягким движениям. Реакция аль-Хайтама, тихий стон — самая ценная и желанная награда, за которой невозможно перестать следить. Поднял взгляд, встречаясь с другим — таким же влажным и возбужденным, как и у него самого. Они неотрывно смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих мгновений, пока Кавех не решил, что пора действовать. Провел языком от основания до самой головки, оставив на ней легкий поцелуй, все еще не отрывая взгляда от аль-Хайтама, который первый не выдержал этой негласной борьбы, прикрыл глаза, густо покраснев от шеи до кончиков ушей. Член дернулся под поцелуем, влажно мазнув по губе. Отличная реакция.       Можно ли сказать, что Кавех умел делать минет, до этого ни разу его не делая, если точно понимал, как доставить партнеру удовольствие? Потому что сам знал, как приятнее всего. И хотел сделать все, чтобы не разочаровать.       Где-то на грани сознания пронеслась мысль истинного сына Академии, исследователя и ученого — отличается ли по вкусу мужчина от женщины? Продолжив размеренно водить рукой по твердому органу рядом со своим лицом, размашисто прошелся языком по головке, слизывая каплю предэякулянта. Совсем не похоже. Он все еще пах мылом после ванной, пряной листвой в лесу, собой — такого хотелось испить до дна. Убрав мешающую прядь за ухо, наклонился ниже, прошелся губами по стволу сверху вниз и, поняв, что пора прекращать дразниться, обхватил губами горячую головку.       Движения — неуверенные и робкие — становились более смелыми, размашистыми и откровенными каждый раз, когда чужое тело пробивала легкая дрожь удовольствия.       В штанах и самому давно было неудобно — тихие гортанные вздохи, стоны и дрожь в ногах кого угодно доведут до грани возбуждения, Кавех не был кем-то особенным. Он постарался свести ноги вместе, чтобы немного успокоиться, но вместо этого лишь сильнее простимулировал и сам тихонько простонал, продолжая движения губами и языком.       Аль-Хайтам тяжело дышал, откинув голову вбок и прикусывая нижнюю губу. Ему было приятно. И это стимулировало даже сильнее сведенных вместе ног.       Увесистый ствол не мог поместиться полностью в рот, поэтому приходилось помогать себе рукой. Хотелось сделать приятнее, поэтому подался вперед, желая взять глубже, но неожиданно для себя поперхнулся и закашлялся, отстраняясь назад. Из глаз брызнули мелкие непрошенные слезинки. В мыслях это было гораздо проще, чем оказалось на самом деле. Как это получалось так просто у некоторых других людей из прошлого оставалось большой загадкой.       Побоявшись сбить весь настрой, вновь прильнул к горячему влажному от слюны, смешанной с предэякулянтом, члену. В волосы слабо вплелись мелко дрожащие пальцы — аль-Хайтам протянул руку раненого плеча и положил ее на голову, нежно проведя по светлым прядям.       — Не переусердствуй осторожнее, — произнес он хрипло, и Кавех поднял взгляд, ожидая увидеть сопереживание и беспокойство, но вместо этого на него смотрели потемневшие от нереализованного желания глаза, превратившиеся в настоящий морской шторм.       Сидя на коленях подле чужих ног, Кавех понял. Если этот мужчина решит прямо сейчас натянуть его горло на свой член и жестко оттрахать, он не будет против. Поэтому не позволил убрать руку с волос, движением ладони сжав сильнее, без слов попросив натянуть пряди на кулак. И аль-Хайтам даже бровью не повел, исполнил заветное желание, оттянув светлые пряди у корней — до легкой боли — и толкнулся бедрами вперед, несильно, но достаточно для того, чтобы Кавех низко простонал, не смея останавливаться работать губами, языком, руками — чем только мог.       Не выдержав этой сладкой пытки, оттянул резинку собственных штанов и запустил в них руку, обхватывая пальцами член. Хотелось стимуляции, разрядки, хотелось больше аль-Хайтама, берущего его в рот так, что по щекам начали катиться слезы. Движения бедер становились все более размашистыми и резкими, Кавех хотел закашляться, но порой не мог сделать даже вдоха, принимая в себя горячую пульсирующую плоть. Пытался что-то сказать, но его не отпускали, продолжая крепко держать за волосы. Он судорожно водил рукой по своему члену, забыв все границы — где заканчивается аль-Хайтам, а где начинается он сам.       Когда Хайтам убрал из-под себя опорную руку и слегка наклонился вперед, положил ее Кавеху на лицо, оглаживая втянутые щеки, мокрые от слез, провел по скуле, подбородку. Понял, что сейчас его разглядывают — любуются. Он находится в полной власти этого человека. От этого осознание судорога прошлась электрическим разрядом по позвоночнику, взорвавшись в голове вспышкой света, он почувствовал лишь, как тело подбросило на месте, а из горла вылетел, словно не его, приглушенный долгий стон. Он кончил себе в ладонь быстро, словно какой-то школьник, от осознания, что живое воплощение бога на земле имеет над ним полную власть.       Пытаясь прийти в себя после своего самого яркого в жизни оргазма, попытался двигать языком, втягивать щеки, но тело почти не слушалось. Спустя несколько особенно сильных толчков горячая плоть покинула его рот, мазнув головкой по приоткрытым губам, и аль-Хайтам несколькими рваными движениями руки обильно кончил ему на лицо, пачкая влажные от слюны и предэякулянта губы, подбородок, щеку и растрепанные им же самим волосы. Кавех тяжело дышал, не в силах оторвать взгляд от выражения прекрасного лица, расписанного краской наслаждения. У него тряслись колени. У Хайтама тоже.       Не смея пошевелиться, мог лишь наблюдать за чужим ласковым взглядом, все еще подернутого пеленой возбуждения — взглядом человека, который влюблен. Он видел этот взгляд раньше, но никогда не думал что такой может быть направлен на него самого. По спине и рукам прошлись мурашки от понимания — все взаимно. Он бы не стал делать это ни для кого, кроме аль-Хайтама. Ни для единого человека во всем мире. А он, аль-Хайтам, всегда такой холодный и чопорный, смотрел на него как на единственное, что важно в этом мире. И не считал грязным, не считал странным и порочным. С помощью здоровой руки вытер своей испачканной рубашкой его лицо, волосы и, откинув куда-то подальше ненужную тряпку, наклонился, чтобы поцеловать.       Губы онемели, челюсть страшно ныла, но даже так ощущалось все тепло, что этот человек хотел передать в простом ласковом движении. Кавех обхватил руками его скулы, не желая, чтобы поцелуй заканчивался — ни сейчас, ни когда-либо.