Там, где цветет глициния

Темнело. Теодора, как обычно, просиживала одинокие вечера в баре «Туманная вечность». Ей нравилось название. Оно полностью описывало ее будущее. С далёкого 1914 прошло уже 105 лет. За это время девушка успела полностью осознать свое бессмертие, свое вечное одиночество. В конце концов она похоронила всех друзей, родных, она была обречена. Алкоголь здесь был крепкий, что делало этот бар лучше. Бессмертие приносило такие минусы, как хорошая устойчивость к алкоголю. Выпив залпом бокал джина, Теодора морщится. Виски все же идёт намного лучше. Взгляд устремляется прямо в стену, бессмысленно ее разглядывая. Теодора погружается в воспоминания. День выдался жарким. Точнее сказать ужасно душным и влажным. Платье неприятно сидело на теле, сковывая и даря желание скорее его снять и помыться. Раздраженно вздыхая, девушка в который раз поправляет складки на платье и наконец выходит из комнаты. В гостиной как обычно сидит Томас, читая газету или делая вид что читает газету. Теодора не успевает дойти до двери, как ее останавливает вечно спокойный голос, с ноткой насмешки. — Вам еще не надоело, Теодора? — вопрос прилетает в спину, заставляя девушку повернуться. — Не надоело что? — она приветливо улыбается, глядя в глаза напротив. Томас улыбается в ответ, но улыбка выглядит как снисхождение. — Мешать доктору Робертсу, конечно, — он ухмыляется. Такта этому мужчине не занимать. Теодора закатывает глаза, смеясь. — Знаете, нет. Я довольно последовательна в своих действиях и если я хочу интервью от доктора, в конце концов я его получу. — Завершая разговор она быстро выходит за дверь, громко ей хлопая, надеясь отбить желание Томаса в следующий раз к ней пристать с его насмешками. На самом деле девушка и сама думала, что возможно стоит перестать мешать Джону своими вечными вопросами. Но унять свое любопытство Тео не могла. Путь до больницы, а после и кабинета доктора проходит в разработке нового плана по получению интервью от доктора. Стук в дверь, безразличное «Войдите», темные глаза, пронизывающие насквозь. Он даже не поднимает взгляд, знает, что это она. — Доброе утро, как твои дела? — она немного проходится по кабинету, рассматривая плакаты с различными способами оказания первой помощи. — Неплохо, — кратко. Джон не любит говорить, Теодора привыкла. После того как они приехали от гауптмана он окончательно закрылся. Поцелуй в саду очень повлиял на него. Он сидит за столом, подписывая различные документы, хмурится, когда что-то не сходится и раздражённо вздыхает. — Возможно, я могла бы взять интервью у пациентов, пока ты занят? — Хватит донимать моих пациентов, Теодора, — строго. Он поднимает взгляд тёмных злых глаз, сердится. Теодора грустно кивает, уводя взгляд. Слышится обречённый вздох. — Тео, послушай, сейчас совсем не до тебя. Вчера сюда привезли пятеро раненых немцев, у меня лежат трое искалеченных жителей Химворде и, я, все еще консультирую врача Ноймана насчёт лечения гауптмана, — слова выходят потоком, словно Джону наконец надоело молчать. Только сейчас Теодора замечает тёмные круги под глазами, немного опухшие веки и его усталый взгляд. Сердце сжимается, заставляя ее прерывисто выдохнуть. — Джон, я… — Она замолкает, нервно сглатывает, пока в голове вихрь мыслей, пытается подобрать слова. В голове мелькает идея и Тео кивает сама себе, быстро прощается с доктором и выбегает из кабинета. По просьбе Теодоры, госпожа Ваутерс собрала ей корзинку еды, и нашла старый плед. Он был бардового цвета и как посчитала Тео отлично подходил Джону. Поиск хорошего места, приготовление еды, примерка одежды, которая могла наиболее подойти к пикнику, все это заняло целый день. Темнело. Теодора, как обычно, пересекала улочки уютного города по пути в больницу. Сердце ее радостно билось в предвкушении встречи с Джоном и ее продолжением. Больница встретила ее тишиной и запахом спирта. В коридорах еще пахло сыростью, недавно помыли полы. Стук каблуков Теодоры служил своеобразной музыкой, пока она шла к кабинету. Три удара по дубовой двери, привычное, немного усталое «Войдите», и темные глаза, которые смотрят уже и не так страшно. — Тео? — голос уставший, но ставший родным. — Что-то случилось? — переводит взгляд на корзинку и вопросительно изгибает бровь. — Пойдём поедим? — звучит глупо, Теодора морщится и улыбается немного неловко, стыдно, журналист, а слова подобрать не может. Она машет корзинкой в воздухе и кивает на дверь. — Не могу, пациенты. И я сегодня один, никак не смогу уйти. — Но, я такое место нашла, — растерянно разводит руками, выдыхая. Она что, зря старалась? — Может быть, ты сможешь, хотя бы на 30 минут? — Джон мотает головой. Ему самому бы хотелось выйти, прогуляться, куда-нибудь подальше от больницы и подышать свежим воздухом, но увы, один немец в крайне тяжелом положение, оставлять его одного никак нельзя. Теодора готова расплакаться от обиды. Закат в окне, будто дразнится, такой розовый, с фиолетовыми облаками, а едва появившиеся звезды будто насмешливо мигают девушке. — Я тогда пойду, хорошей смены, — Эйвери разворачивается, подходя к двери. — Возможно, если ты не против, мы могли бы поесть за больницей, там как раз есть черный выход и я смогу наблюдать за больными, — робко. От Джона слышать такое странно, с такой интонацией совсем будто невозможно. «Показалось?» — мелькает в голове, пока Теодора разворачивается к Робертсу с счастливой улыбкой. — Конечно, как я могу быть против? — она счастлива, Джон начинает открываться. За больницей красиво. Здесь должен был быть дворик, но денег не хватило и оставили просто лужайку. Теодора стелет плед, расставляя еду. — Продукты обычные и их не особо много, конечно, но должно быть съедобно, — она смущённо опускает глаза. — И я не знаю все ли свежие… В любом случае, ты же доктор, сможешь помочь и мне и себе, — Джон улыбается, впервые радостно и искренне. Они едят, наблюдая за звездами. Теодора еще никогда не ощущала себя такой счастливой. Мотает головой. Сколько раз запрещала себе его вспоминать. Теодора устала. Она искала его везде, давала различные объявления, даже пыталась пробиться в общество врачей, которые возможно, могли бы ей помочь. Ничего не удалось. Губы. Кажется будто они везде. Джон целует ее нежно. Робко. Казалось, он так не умеет. От него всегда веяло уверенностью, холодом, но, когда Теодора обхватывает руками его шею, она чувствует тепло. Жар. Она задыхается. Он пахнет уютом, первой любовью, спокойствием. Теодоре кажется, что она сейчас расплачется. Нельзя себя так чувствовать. Ей кажется, что аморально быть настолько счастливой во время войны. Но она впервые чувствует себя дома, после того как сбежала 5 лет назад. Тео крепче цепляется за Джона, а он лишь на секунду, отстраняется, вдохнуть воздуха и вновь прильнуть к девушке. Поцелуй с Джоном похож я прыжок с обрыва. Он то резкий, то кажется, будто обхватывает тебя, становится то горячо, то холодно. Но Теодоре нравится. Она улыбается, отрываясь от мужчины, и лбом утыкается ему в грудь. Чувствует, как Джон обнимает ее, гладит по голове, и в животе «начинают летать бабочки». Она чувствует, как он смеётся, и сама начинает смеяться. Счастливая. Теодора несчастно вздыхает. Кладет купюры на стол, кивает бармену и неуклюже слезает со стула. В глазах немного плывет. Идя к выходу, девушка держится на стену, все еще пытаясь привести себя в чувство. Усмехается, пока в голове пролетает ехидное «А говорила, что джин плохо идет». Ей нравился этот бар. Название, хорошая выпивка, тихое уютное место. Он стоял рядом с парком. Замечательным парком, где весной зацветала глициния. Она росла около пруда, куда и направилась Тео. Пошарив в сумке, она привычным движением достала антидепрессанты, ловко кинула две таблетки в рот, а после достала и бутылку с водой. Таблетки по привычке проглотила. Неаккуратно стерев слезы тыльной стороной руки, она тихо всхлипнула, смотря на водную гладь. — Не помешаю? — Теодоре, кажется, что она ослышалась, что у нее галлюцинации. Девушка вздрагивает всем телом, слезы начинают катиться с новой силой. Она трясет головой, сама себя убеждая что все хорошо. Сжав кулаки, царапая нежную кожу ладоней ногтями, она собирается с силами. Поворачивается. Темные глаза, пронизывающие насквозь, встречаются с ее оливково-зелеными. Наступила ночь.