Медлячок

— И чего пришел? Юра был бледен, худ и несчастен настолько, что Косте стало совестно. Он поставил принесеный пакет с апельсинами на тумбочку около кровати друга, плюхнул туда же кулёк с чищенным и жареным арахисом и сел на стул для посетителей. Стул был, кажется, старше самого Кости и под его весом заскрипел и зашатался, проваливаясь в спинке. — Проведать тебя. Поговорить. Юра дёрнул уголком рта и опустил взгляд, уперев его в накрахмаленные белые простыни. Бинты, полностью закрывавшие его макушку и лоб, спрятали выражение лица, оставив на суд нервному Костиному анализу только белые, чуть трясущиеся пальцы. — О чем? Ты уже все сказал на празднике. Даже показал. — Юр… — Нет, Костя, спасибо, мне уже хватило. Проваливай. — Юр, это не то, что ты… — Не то, что я подумал? Сложно ошибиться, Костян. Костя сглотнул. В памяти тут же всплыло воспоминания о новогоднем вечере. Поздравление классного руководителя, танцы, темный кабинет математики, освещенный только сине-белыми огоньками гирлянды, Юрины глаза, добрые и сначала насмешливые, а потом удивлённые, его руки в Костиных руках, его сухие, потрескавшиеся губы… — Юр, послушай! — Да наслушался уже, Костя! Хватит! Я не хочу, понял?! Я не пидор! А ты! Ты! Голос Юры, вдруг ставший в тишине палаты неправильно громким, срезался и затих, оставив последнее слово шипящим шепотом: — Ты предатель. Костя сглотнул, закусил щеку и сжал кулаки. Было больно. Не так, как когда он разбивал коленку или получал по зубам, а сильнее и страшнее. Все надежды, все чаяния, все Костино существо рушилось, осыпаясь пеплом на плиточный пол больницы. Юра продолжил: — Мы дружили, — прошедшее время резануло сильнее ножа, — с первого класса дружили, Кость. Я тебе доверял. Я тебе все рассказывал. Я за тебя дрался. Я с тобой в душ ходил. Я… А ты меня предал. Он поднял на Костю темный слезящиеся взгляд и втянул воздух резко, будто ему тоже было больно. — Ты сказал, что любишь меня с первой встречи. Значит ты обманывал меня все это время. Я тебе подставлялся. Я тебе все… Все рассказывал! А ты… Ты все это время на мою жопу облизывался. Косте захотелось вскочить со стула, закричать, что не все время, что когда они были детьми все было по-другому, что он только недавно захотел Юру поцеловать, и что почти сразу сказал об этом. Что он не предавал Татищева и до последнего пытался справиться с собой и своими желаниями. Что он не хочет, чтобы Юра от него уходил, что тот совсем против отношений, то Косте будет достаточно и просто быть рядом, что он никогда не нарушит Юрин покой больше, что… Но смолчал. У Юры было сотрясение. Юре нужен был покой и его нельзя было волновать. Зря он вообще приехал сюда. Надо было послушать Камалию и дождаться полного Юриного выздоровления, а не малодушно идти сюда, в надежде что-то исправить. Нечего уже исправлять. Он все разрушил. — Юр… — Проваливай, Уралов. — Юра. — Проваливай. Не хочу тебя видеть. — Но… — Уходи. Обида разлилась в груди липким зловонным озером и Костя сморгнул ее, пуская по щекам горячие капли. Плакать при Юри никогда ещё не было так унизительно и позорно, так что Костя спрятал лицо за челкой и встал со стула. Тот заскрипел, заныл, но все равно не развалился. — Мы… Мы ещё поговорим? Пожалуйста, Юра. Я не хочу, чтобы так все закончилось. Ты мой лучший друг, даже если… Даже если я люблю тебя. Юра ему ничего не ответил, и Костя на подгинающихся коленях подошёл к выходу. — Юр, — позвал он в последний раз, — Все не так, как ты думаешь, правда. Давай, когда ты выздоровеешь… Юра снова промолчал и только участившиеся бит аппарата сердцебиения подсказал Косте, что Татищев его слышит. — Юр. — Уходи. И Костя вышел из палаты.