Tell me pretty lie

      Запах гари и дыма проникал и въедался, казалось, в каждую клеточку легких, заставляя их судорожно сжиматься в кашле, а глаза слезиться от дыма. Маленькие игривые искорки, разлетающиеся в разные стороны и потрескивание горящей древесины почему-то вызывали сейчас лишь дикий, животный ужас. Чувство человеческого страха и паники будто можно было потрогать, коснуться, и сразу же отдернуть руку от чего-то липкого, мерзкого, начинающего оплетать своими щупальцами. Копоть черными пылинками смерти оседала на обгорающих медленно стенах, на начинающих заниматься огнем деревьях, на потемневшей слегка траве и перышках не успевшей вовремя улететь птицы, валяющейся теперь в тени раскидистого зеленого куста, до которого огонь не успел еще добраться. Клюв бедняжки изредка вздрагивал в болезненных судорогах, из чего следовало, что она еще жива, хоть и переживает вероятнее всего предсмертные конвульсии.       Белая краска кусками отваливалась от обугливавшихся стен, ступенчатая крыша уже начинала обваливаться. Сгорающие ставни отказывались держать в своих объятьях стекла, которые падали теперь, разлетаясь тысячей осколок, на дорогие камни, которыми была вымощена дорожка. Шелковые тюли и бархатные занавески, выглянувшие вслед за порывами ветра на улицу, жалостливо трепыхались теперь почерневшими и обуглившимися концами, изредка отпуская на волю кусочки горелой ткани.       В воздухе витал запах металлический запах крови. Тела тех, кто в панике решил выбежать из горящего дома, валялись на траве, а вокруг продолжали раздаваться одиночные выстрелы. Фигуры в черных плащах, чьи лица были прикрыты масками, рассредоточились по небольшой территории загородного участка и слаженно расстреливали паникующих людей.       Внезапно все стихло.       — Босс, мы проверили территорию. Осталась только она, — фигуры в плащах выстроились в своеобразный полукруг, а двое из них выступили вперед, держа под руки молодую женщину, одетую в элегантный белый костюм, впрочем, испачканный в свете происходящих событий.       Черноволосый мужчина, на лице которого, в отличие от своих подчиненных, не было маски, удовлетворенно кивнул:       — Ну здравствуй, Кашимура Кенсуке. Я так долго ждал этой встречи.       Женщина медленно и с достоинством подняла голову. Из ее разбитой губы сочилась кровь, а одна нога была босой — видимо во всеобщей панике вторая туфля потерялась — и ей приходилось второй ногой стоять на носочке, чтобы высота оставшейся шпильки не сказывалась на ее осанке.       — Мори Огай, — легкий кивок головы, обозначающий, что собеседник был ей более чем знаком.       — Девочка, ты такая неразговорчивая. Ну же, признай свое поражение! Наверняка ты дрожишь подобно зайцу, загнанному в угол. Я дам тебе возможность испытать все прелести страха и агонии, такие же, как у бедного животного, — речь Мори окончилась смехом, который прозвучал дико и жутко в напряженной тишине.       — Я такая же девочка, как и ты мальчик, Огай! — отрезала Кенсуке. Ее голос звучал холодно, спокойно, и лишь слегка дрожащие руки могли выдать страх хозяйки.       — Знаешь, Кашимура, у меня не так много времени. Но из уважения к тебе, я найду время для светской беседы. Последней светской беседы. Для тебя, — мягко, вкрадчиво, нарочито расставляя паузы, протянул Мори, сразу же хищно впиваясь взглядом в лицо женщины и ища хоть малейший признак ее страха и отчаяния.       Кенсуке ничего не ответила, лишь сцепила руки за спиной в замок, пряча единственное проявление слабости. Гордо выпрямив спину, подняв голову, она походила на приговоренную к смертной казни королеву, не меньше. Испачканное и порванное платье, растрепавшиеся локоны, выбившиеся из прически, потерянная туфля — все это отходило на второй план и становилось незаметным, неважным и мелким по сравнению с величественным внутренним спокойствием и равновесием женщины.       Все это слишком раздражало Мори. Не таким он хотел видеть поверженного врага. Конечно, цель операции уже достигнута, можно было бы просто прикончить ее и уходить, но… но он просто не может смотреть в это дерзкое, нахальное лицо. Он хочет видеть заклятого врага сломленным и униженным, молящим о пощаде. И пусть это даже и женщина. Наверное, в любом другом случае, будь это любая другая представительница прекрасного пола, он просто спустил бы курок, даже не взглянув на нее, просто избавившись, как от надоедливой мухи, но эта женщина… Нет, ее он хочет уничтожить во всех смыслах. Просто застрелить ее мало. Невероятно мало.       — Знаешь, Кашимура, я ведь вовсе не такой монстр, каким ты меня считаешь. Я лишь человек, который берет свое. И ты сама знаешь, почему все это происходит. Твой муж, а во-он он кстати, лежит под тем деревцем, почти не виноват в случившемся. В его смерти виновата ты. И твой ребенок, как его там… он уж точно не заслужил гореть в том сарайчике, что ты называла домом.       При упоминании сына из уст Кенсуке вырвалось резкое и злое: «Сволочь!»       — Ну, может быть, — задумчиво качнул головой Огай. — Но, дорогая, ты должна была понимать, чем обернутся твои махинации на черном рынке. Ты же не думала, что я дам тебе присвоить полный контроль? — улыбнулся он.       Внезапно рука девушки взлетела вверх к прическе и, неуловимым движением выхватив спрятанный в пучке волос маленький сюрикен, который ранее казался лишь мелким украшением, метнула его в сторону Мори.       Сюрикен вонзился в шею, но увы, ниже, чем рассчитывалось. Огай закашлялся, делая знак рукой. Фигуры в черных плащах и масках плотнее синхронно сняли с предохранителей оружие, но отчего-то стрелять не стали. Кенсуке удивленно изогнула бровь.       — Ты же… кхх… не думала, что я дам убить тебя каким-то псам? — хрипло расхохотался Огай.       Из-за спины Мори выступил подросток с каштановыми волосами. На его лице также не было маски, что свидетельствовало о том, что это не просто расходный мафиози.       — Мори-сан, пора заканчивать, — бесцветным голосом произнес он. Темно-карие глаза казались пустыми, лишь где-то в глубине зияла неясная насмешка и пренебрежение всем миром.       Огай снова закашлялся и женщина расхохоталась: «Это тебе за моего сына, ублюдок!»       Подросток вскинул руку с пистолетом. Раздался щелчок предохранителя. Выстрел. Еще один. И еще. И еще. Темно-карие глаза наполнились безумным весельем. Кашимура Кенсуке лежала на земле, по траве потекли струйки крови. Она давно уже была мертва.       — Дазай. Уходим, — раздался голос одного из мафиози, стоявших в кругу. Подросток пренебрежительно поморщился и кинул убийственный взгляд на подчиненного, посмевшего прервать процесс. Но выстрелы прекратились, а глаза снова стали пустыми и слегка насмешливыми.

***

      Звуки шагов наконец-то стихли. Пожар тоже утих, оставив едкий запах дыма и обугленные останки некогда красивого дома.       Рыжеволосый мальчик, лежащий в кустах, медленно подполз к телу убитой матери. Сил встать у него не было.       — Ма-ма… — тихо выдохнул он и замер.       Когда страшный человек без маски, которого мама назвала Мори, сказал, что он сгорел, он видел испуганные, расстроенные глаза матери, он очень хотел закричать: «Мама! Мамочка! Я здесь, я живой!», но тело будто парализовало. Он мог только смотреть на страшную картину, смотреть, не отводя глаза, из которых катились слезы.       — Я… я… мамочка, прости… я должен был сделать хоть что-нибудь… — прошептал мальчик. Рыжие кудри падали на мокрое от слез лицо, руки дрожали.       Внезапно мутный взгляд мальчика упал на черную шляпку, слетевшую с матери в десяти шагах левее. Он медленно подполз к ней и схватил, прижав к груди.       «Я обещаю. Я вырасту и отомщу за тебя, мамочка,» — с невероятной для ребенка серьезностью, прошептал он.