светофоры

- 5

      В свете светофоров глаза Дазая бликуют красным.       Чуя невольно задерживает на этом взгляд — сам не может объяснить причины. Им по пятнадцать, они идут вдоль проспекта, и Дазай молчаливее обычного — признаться, так даже лучше.       У Чуи нет сил на его подколы и нелепые шутки. И он почти верит — правда, — что доберутся они спокойно, только вот на переходе Дазай оборачивается, и заговорщический блеск в его глазах Чуе не нравится.       Ему много чего в Дазае не нравится.       И да, отчасти это банальное первое впечатление — вопреки всему, не то, при котором ты сразу можешь сделать выводы о человеке, а обратное. Когда человек не даёт узнать о себе ничего.       Чуя уже свыкся с тем, что Дазая по первому впечатлению оценить нельзя.       Зато маску или их набор успеваешь разглядеть на его лице. Эту пробирающую до костей лживость и безучастный взгляд, от которого Чую иногда в дрожь бросает. Потому что это нечестно, это почти как удар под дых, потому что ты не можешь предугадать мысли или действия человека, и так не должно быть.       Напарничество — про доверие. Но доверять раз за разом вынужден только Чуя.       Если бы у него спросили, кто такой Дазай, он не смог бы ответить. Потому что в голове не вяжется, как гением в Мафии может быть мальчишка, который…       — Давай наперегонки?       …постоянно ведёт себя, как нежелающий жить придурок.       Чуя не успевает понять суть вопроса, когда Дазай полуоборачивается на него, замирая — затишье точно перед бурей, мгновение между двумя ударами сердца.       А после он вылетает на проезжую часть в нескольких шагах от перехода. И Чуя не успевает его одёрнуть, только поздно пытается подцепить рукой за предплечье.       Пролетающая машина сигналит и бампером задевает его кончик плаща.       Чуя считает его придурком, кричит что-то между “безмозглый” и “остановись”, и, не будь они напарниками, ему было бы совершенно плевать.       Только вот они напарники.       И Чуя, вопреки желанию пустить ситуацию на самотёк, кидается следом, на выдохе, выискивая щели между машин, мысленно обещая закопать его самолично. Фары слепят глаза, и в их свете он ощущает себя беспомощным, вот-вот готовым использовать способность. Сигналы отдаются в ушах набатом, сливаясь с бьющимся сердцем.       Он искренне думает, что кто-то из них убьётся или покалечится. Но чудом успевает схватить чужой рукав, замирая на сплошной полосе посреди дороги.       — Ты рехнулся? — Очевидно, да.       Дазай отвечает смешком и попыткой рвануть вперёд, но Чуя его удерживает — едва-едва, пошатнувшись и чуть не вылетая с ним под пролетающие гудящие машины.       — Жить надоело? — рявкает он таким тоном, что сам удивляется, насколько резко может звучать. От машин, проносящихся в полушаге, от продолжительных гудков и ветра и брызгов луж колотится сердце. Сам не понимает, когда успел, но чужую руку он почти обнимает, прижимаясь к Дазаю вплотную.       — Что-то вроде, — отзываются Чуе в ответ. Дазай не вырывается, глядит на него искоса — Чуя чувствует этот взгляд, в котором мешается надменность и толика удовольствия. И, честно, хочется самолично его вытолкнуть под машины — потому что бесит, потому что смех этот болезненно отдаётся внутри.       И Чуя успевает пожалеть, что вообще за ним понёсся.       Но не отпускает его ещё несколько невыносимо долгих секунд, пока пешеходные светофоры не загораются зелёным. Только тогда тащит его через дорогу за руку — Дазай, на удивление, не сопротивляется, покорно шагая следом. И выглядит притихшим. И улыбается — Чуе хочется выдрать у него с лица эту мерзкую пакостную улыбку.       Дазай ничего не предпринимает, когда Чуя молчаливо бьёт его, заваливая на землю — заслужил. Только смотрит на него, ожидая, когда Чуя успокоится, но оскорблений у того припасено под сотню — проходится по каждому. Дазай их и не слушает, ему в целом-то безразлично, и приходится выдохнуть и успокоиться.       — Зачем так делать?       — Просто наперегонки хотел побегать, — отзывается Дазай весело, — Думал, ты “за”.       Чуе хочется ударить его ещё раз, но он сдерживается. Только выдыхает судорожно через зубы, не понимая, трясёт его от спонтанного бега через кишащую машинами дорогу или от злобы.       — Да ладно тебе, — Дазай подтягивает к себе ноги, рукой прижимаясь к лицу, — банальная детская шалость.       На “детском” Чуя зацикливается. Потому что, пускай в Мафии он едва ли два месяца, и о Дазае толком ничего не знает, Дазай не похож на того, у кого было детство.       Чуя тоже не похож. И всё же Чуя уверен, что Дазай не особо думает о сказанном, поэтому не вникает в дальнейшие смыслы.       — Это не смешно.       — Как скажешь.       И Чуя отчего-то рассчитывал хотя бы на малейшее извинение или благодарность, но Дазай ничего не произносит. Даже не выглядит раскаявшимся — он усмехается, кровь из разбитого носа капает на рубашку, а он стирает её тыльной стороной ладони и невольно жмурится.        В свете светофора позади него будто красная полоса.

- 4

      — Просто прибей их своей способностью, ну.       Им те же пятнадцать.       Дазай говорит это, не сдерживая громкость голоса, и Чуе хочется закрыть ему рот руками. Потому что кричать врагам о своих планах и выдавать своё присутствие — явно не то, что делают умные люди. А Дазай из-за чего-то считается умным.       Чуя, конечно, не согласен с этим — не хочет соглашаться, вернее. Поступки у Дазая откровенно тупые.       — Нам нужны заложники, забыл?       — Не нужны, — Вид у Дазая равнодушный и скучный. Что его оставляют с отчётами, что отправляют на миссию — одинаковый, — Я уже догадываюсь, кто они и откуда.       Чуя терпеливо выдыхает. А хочется накричать.       — Нам приказано взять заложников.       Если бы Дазаю было бы не всё равно на приказы.       Радость вызывает даже молчание со стороны напарника. Только его глаза светятся чем-то знакомым и лицо принимает то выражение, которое Чуя уже видел — тогда, на переходе, когда он сиганул на проезжую часть. И Чуя не уверен, должен ли что-то сделать или нет. Хочет одернуть, но слышит шум, и отворачивается от на мгновение.       Стало быть, этому стоило предать значение. Этому проскочившему знакомому огоньку в глазах. Просто он уже нужно знать причуды Дазая хотя бы поверхностно.       Просто Дазай — придурок, ставящий под удар всю миссию. Просто Дазай — бестолочь, для коего свои запутанные мотивы важнее логики.       Просто Дазай — эгоист, не ценящий ни свою жизнь, ни чужие.       Просто он выходит из укрытия не пойми зачем — туда, куда чужая охрана метит из винтовок. Самолично подставлятся под пули, и Чуя не успевает среагировать вовремя — должен был привыкнуть к его выходкам. Только вот не привык.       У Дазая два пулевых, нападавшие убиты — а должны были стать заложниками! — и Чуя ругается себе под нос, вглядываясь в погибших, а после с ненавистью поворачиваясь к напарнику.       Учитывая, сколько пуль в него выпустили, ему повезло, что Чуя вообще среагировал — был бы как решето. Он подходит к нему, прислонившемуся к колонне. Здание старое и ветхое, из красного кирпича. Если бы Чуе пришлось использовать Порчу, развалилось бы на раз-два.       У Дазая алеет рубашка, а он прикасается в ране, просовывая руку со стороны воротника — не чтобы зажать, чтобы на пальцах осталась багряный след от крови, как тогда на земле, в алеющей полосе света светофора. И после смотрит внимательно, почти восторженно.       Чую пугает безжизненная тень в его глазах.       Но злится он гораздо сильнее. Потому пинает его ногой, и Дазай шипит, возвращается с небес на землю, и взгляд его перестаёт быть отстранённым, похожим на бесцветный омут. И Чуя ждёт от него хоть одного слова, но Дазай только улыбается ему. Это злит ещё сильнее.       — Какого чёрта ты творишь?       — Любопытно было.       — И как? — Он садиться на корточки рядом с ним, тянет за ворот на себя и заглядывает в непроницаемые глаза. Его выводит, что Дазай рядом с ним — разломанный паззл, действия которого разгадать сложнее, чем, кажется, перебить половину Мафии, не применяя способности и не используя оружие, — Умерил любопытство?       — Более чем, — отзывается Дазай неохотя, сжимая руки на чужих запястьях, когда Чуя намеренно давит на рану, и пытаясь их оттолкнуть. Признаться, Чуе хочется избить Дазая прямо сейчас — своими выходками он подставляет их двоих. И это уже закономерность.       Но Дазай выглядит непривычно тоскливым, и Чуя теряется, когда хочет что-то сказать. К тому же по его рубашке ползут алые пятна — и да, может такое несмертельно, но картина не из приятных.       В ответ на протянутую руку его обжигают взглядом — внимательным, недоверчивым и потемневшим.       — Пошли, — Дазай разглядывает его пристально — ждёт подвоха. Чуя вздыхает, — Не надейся, что я потащу тебя на руках.       — Больно надо, — смеётся Дазай, поднимаясь сам. И лучше бы он заткнулся на этом, но нет. У него напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, Чуя запоздало, но уже пришёл к этому выводу, — Самооценкой компенсируешь рост?       Несколько синяков он всё равно огребает.

- 3

      — За год даже не подрос.       Чуя бесится. Оборачивается на него, едва не падая со стула. Им по шестнадцать, у Дазая лицо довольное, как у сытого кота. Шутки про рост — неизменная ницша, в которой он обосновался с самого момента их знакомства.       И Чуя бы хотел перестать на них реагировать, слыша их на дню даже не с десяток, а уже с сотню, только вот не может.       — Ты бы сам не дотянулся.       — А твоя гравитация?       Желание выпроводить его за дверь вырастает с каждым мгновением. Потому что это, между прочим, его квартира, и Дазай уже может сваливать. Но нагло пользуется своим визитом — и переночевал, и поел, и уходить, по всей видимости, пока не планирует. Хочет подразниться, повыводить — Чуя часто замечает в его глазах огонёк любопытства, когда он снова и снова заводит одну и ту же песню — про рост, шляпу, обувь, рыжие волосы и далее по списку. И голос его нарочито становится слаще мёда, будто это не оскорбления вовсе, а похвала.       Это раздражает до невозможности, но Чуе не хватает решимости его прогнать — в голове просыпается что-то наподобии благодарности. За то, что тот после Порчи вообще его дотащил до дома, а не бросил на поле боя и не взвалил на кого-то из Мафии.       Потому что после её использования он всегда ослабший, и было бы ужасно оказаться в таком виде при ком-то ещё. Потому что ему хочется выглядеть сильным. Потому что обратную сторону его силы в полной мере знает только Дазай — посвящать кого-то ещё Чуя не планировал.       Дазая так-то тоже не планировал. Это вынужденное.       — Или у кого-то проблемы со способностью? — внезапно спрашивает Дазай, чуть тише и спокойней. Чуе приходится сдерживаться, чтобы не выдохнуть нервно.       Угадал.       Его как будто поймали за руку. И от пристыженности говорить ничего не хочется.       — Так что с ней? — Продолжает напирать Дазай. А Чуя не поворачивается на него, доставая обезболивающее с верхних полок и чувствуя, как пробирает его дрожь, — Ну Чуя, что ты, боишься стать бесполезным в Мафии?       Проблема общения с Дазая в том, что его слова иногда режут по-больному, даже если в них отсутствует хотя бы толика правды. Как бы Чуя к нему не относился, у Дазая была та проницательность, которой он восхищался — он видел его насквозь.       — Мне напарник и без мозгов, и без способности не сдался.       А если видел не до конца, то не отвязывался. И вот это уже перекрывало любое восхищение привычной по отношению к Дазаю злостью.       — Работает она, ясно? — наконец, грубо прерывает его Чуя. А потом его грубость сходит на нет, когда в Дазае насмешки он не находит. Тот только молчаливо ждёт, и это кажется таким долгим, что Чуя признаётся, переступая через любые свои принципы, — Я боюсь её использовать.       Дазай не спрашивает почему.       Чуя думает, что он догадался. После Порчи он часто её не использовал.       Потому что после Порчи способность кажется Чуе отвратительной — его каждый раз убивает одна только мысль о том, что, может, он не контролирует её вовсе?       И, возможно, это истинная причина, почему Дазая он до сих пор не прогнал к себе.       Они не разговаривают, когда Чуя выходит на балкон с сигаретами и остаётся там на добрые полчаса, если не больше — к приходу Дазая от половины пачки остаётся меньше четверти. И Чуя ждёт от него расспросов или унижений, но от вопроса входит в ступор:       — А мне можно?       — Что?       В ответ Дазай перехватывает у него из рук сигарету, а когда Чуя инстинктивно тянется за ним, отшагивает, смеясь. Пытается затянуться, только, кажись, ему в горло отдаёт. Потому что закашливается.       Чуя смотрит на это и едко улыбается. И только после этого тянется к чужим рукам, отбирая сигарету обратно. И брошенное “придурок” звучит даже не с презрением, а как-то по-доброму. Пахнет дымом и морозом.       А потом Дазай делает то, что настроение рушит напрочь — что всё на свете, пожалуй, рушит. Любые шаткие мосты, выстроенные между ними.       Потому что лучше бы это была любая словесная насмешка, да хоть прямое оскорбление, но не… так.       — Раз ты не можешь пользоваться гравитацией, — Смеётся он, коленом упираясь в подоконник и придерживаясь за раму, — Чисто в теории-       — Дазай, — у Чуи замирает сердце. Потому что Дазаю даже продолжать не нужно — намёк был понят с первых слов. И стоит ли подойти к нему и затянуть обратно или лучше не пытаться — правда же сброситься — Чуя не понимает. Мысли путаются, а Дазай в ответ усмехается, отведя глаза.       И отчего-то он выглядит грустным. Или Чуе только кажется — мало ли, что от нервов себе надумаешь.       На такие мысли времени не находится. Дазай привстаёт, покачнувшись и повернувшись на него. И Чуя ненавидит это, просто терпеть не может, потому что это отвратительно, потому что он не оставляет ему выбора, каждый раз не оставляет ему выбора.       — Только, сука, попробуй.       Дазай не реагирует. И произносит весело, практически нараспев, поднимая на него глаза.       — Я не прошу меня спасать.       Они играет в гляделки секунды три, а после Дазай их тупит — похоже на вину, только такие, как Дазай, могут её испытывать? Наступает на оконную рану и кидается вниз — и Чую пугает, то, насколько легко он это делает. Потому что, ну, не может же ему настолько безразлична своя жизнь. Потому что только что он сидел и подкалывал Чую, бросал ядовитые фразочки и вырывал сигареты, давился дымом и смеялся.       Потому что “я не прошу меня спасать” звучит искреннее, чем любые их разговоры с момента встречи. И Чуя отчего-то в этом уверен, только вот всё равно кидается следом, хоть и не просили.       Сразу не касается кожа к коже чудом, цепляясь за одежду и зависая между вторым и первым этажами. Только потом задевает шею, над воротником.       И паники от способности он не испытывает, а вот от блокировки слабость накатывает моментально, и он не знает, как успевает извернуться, пытаясь смягчить удар об землю. Смягчить не только себе.       Кажется, разбивает локоть об асфальт, возможно ещё что-то — плевать. Это куда лучше, чем разбиться.       — Ты совсем сдурел? — Колено отдаёт резкой болью и он жмуриться, пытаясь опираться на другую ногу. Дазай смеётся, поглядывает на него, а после откидывает голову к небу и долго смотрит.       Чуя нависает над ним, и сначала правда норовит ударить, а после застывает. Потому что Дазай не встаёт. Вообще старается не шевелиться.       — Звёзды видно. Не заслоняй.       И Чуя пытается припомнить, как именно они упали — наклоняется, мельком касаясь плеча, и Дазай вздрагивает, перехватывая его руку другой своей. И смотрит — долго, внимательно, улыбаясь.       Придурок.       — Ты в порядке?       Чуя отводит глаза, будто вырвавшись из беспамятства. Голос звучит неестественно смущённо, сипло и почти боязливо — Чуя сам не может найти причины. Просто Дазай взаправду чуть не разбился у него на глазах и       у него что-то с рукой       и Чуя мог бы этого избежать, но не получилось.       И он навряд ли должен испытывать стыд — Дазай сам виновник торжества, напросился, — но чувство почему-то его окатывает до мурашек. Потому что за год работы с ним Чуя привык его защищать.       — Не-а, — отрицательно кивает он головой и скучающе тянет, — Я умереть расчитывал.       — Зачем? — вспыхивает Чуя. Ему не отвечают, и он бьёт рукой куда-то наотмаш — так, что штукатурка сыпется и часть угла идёт трещинами. Он, честно, готов хоть разрушить здание, и неважно, что сам живёт здесь, неважно, что другие люди пострадают, совершенно неважно, — Какого чёрта каждый раз ты пытаешься сделать это у меня на глазах?       У Дазая глаза горят огоньками — ужасными любопытными огоньками, которые злят только сильней. И ему хочется в лицо ему выговорить всё, что он думает, только в горле застывает комок, и говорить дальше получается горько. Так, будто вот-вот сорвёшь голос, будто внутри глотки что-то садняще цветёт, и ты хочешь с корнем это вырвать, только не по-лу-ча-ет-ся, только ты задыхаешься этим, откашливаешься, а оно предательски болит.       Чуя выдыхает, спускаясь по стене, по которой ударил. У него внутри — развёрзнутое бессилие, то ли от недавнего использования Порчи, то ли от несносного напарника, то ли от мыслей о людях, человечности и ценности жизни и…       — Сделай это где-нибудь в подворотне, и никто о тебе даже не вспомнит.       У него нет сил ему высказываться. Впрочем, Дазай всё всегда сводит в шутку.       — И ты не вспомнишь?       И говоря дальше, ему уже не больно, только досадно:       — Не будь мы напарниками, мне было бы плевать.       Дазай продолжает разглядывать его с земли, и Чуе почему-то кажется, что они взаимно нечестны друг с другом. Потому что он успевает засомневаться.       Потому что, наверное, ему не было плевать. Из чувства соперничества, из вечной неприязни, из-за того, что Дазаю он неоднократно доверял жизнь, и пока его не бросали с Порчей один на один.       А потом думает, сколько раз Дазай проворачивал подобное не при нём.       — Мне интересно, когда кончится твоё самообладание, — всё же поясняет Дазай — голос звучит нараспев на последних словах, — И на чём.       И Чуя с десяток раз успевает пожалеть, что сиганул за ним. Хочет умереть — пусть умирает.       Но когда он даже после всего произошедшего тянет руку, его что-то пугает.       Это не тот страх, как от способности. Это что-то безысходное, непонятное и смешанное — страх не сделать что-то, а потерять. Просто, несмотря на весёлый голос, глаза Дазая выглядят как две бездны — такой, будто значительная часть его погибла давно, ещё до их встречи. А тело осталось живым.       Чуя смотрит в эти бездны сверху вниз, и его даже избивать не хочется.       Потому что у Дазая что-то мелькает в глазах, а улыбка выглядит трещиной на приросшей к лицу маске. Но прежде, чем это “что-то” Чуя индентифицирует, Дазай отворачивается, и чёлка закрывает большую часть лица.       Остаётся только улыбка.       Пинает Чуя его только для приличия — под рёбрами и слабо. И резкость в голосе внезапно для самого Чуи отдаёт грустью:       — Да лучше бы ты разбился, кретин.

-2

      Им по семнадцать, когда Дазай внезапно перестаёт есть.       Так получается, что теперь Дазай делит квартиру с ним. И Чуя бы ни за что не подписался на такое счастье, если бы мельком не увидел его прошлый дом — это даже на дом не походило, простой контейнер для грузоперевозок среди свалки. С матрасом, подобием стола и…       Чуя толком его не запомнил, потому что смотрел куда-то в пол. Потому что Дазай вёл себя так, будто всё нормально — будто так нормально.       И Чуя не хочет в этом признаваться, но напарника ему немного жаль. Потому что в Мафии никто не замечал (или замечать отказывался), как он жил и как живёт. И где.       Поэтому предложение перебраться к нему поступила от него. И Дазай, на удивление, отшучивался и сводил тему, пока Чуя чуть ли не силком не начал затаскивать его к себе — по мелочам. Поздняя миссия, предложение зайти после работы, потому что ближе, угнетающий осадок после Почти — нет, Дазай его всё ещё бесит. Но Чуя не знает, есть ли у него кто-то, кто правда хотел бы ему помочь.       И… наверное, это правильно?       Чуя бы сказал “человечно”, но не уверен, что может относить к себе это слово.       И на потерю веса исполнителя, кажется, никто не то что не отреагировал, а не заметил вовсе. Ещё хуже, что и Чуе это не сразу бросается в глаза. Дазай всегда был излишне худым — теперь Чуя более чем понимает, почему — у него выпирали скулы и он был излишне “угловатым”. Слово удалось подобрать только такое — не стройный, а именно угловатый.       Но в какой-то момент, когда Чуе во время перепалки касаются шеи, а он отбрасывает руки, невольно замечает, что его пальцы выглядят слишком худыми. Он цепляется за запястья больше интуитивно и, боже, он почти обхватывает их одной рукой. А Дазай дёргает на себя, но сил вырваться не хватает, потому сразу сдаётся.       Только молчит и улыбается — фальшиво и презрительно.       Его руки похожи на холодные, мраморные и шершавые. Отчего-то это тоже отпечатывается в мыслях.       Им по семнадцать, и Чуя пытается понять, что Дазай ел за весь день кроме отвратительного растворимого кофе без молока, наспех залитого водой перед выходом. Он даже чайник не всегда ставил — как можно пить такую гадость?       Им по семнадцать, и Чуя не может вспомнить, когда Дазай хоть раз пользовался кухней. Никогда.       Но он не предаёт этому значение — какое ему дело, если всё в норме? Дазай также прикрывает его на миссиях, сваливает на других письменные отчёты и стебёт его при каждом удачном и неудачном случае.       Пока Дазай одним вечером едва не падает, если бы Чуя его не придержал. И списал бы на усталость, но, приобняв его, он поражается, насколько отчётливо чувствует чужие рёбра через одежду.       И так не должно быть, так точно не должно быть, потому что Дазай выдыхает прерывисто и окончательно оседает на пол, не попытавшись даже оттолкнуть чужие руки или дойти до дивана. Чуя садится вместе с ним.       — Это очередной способ умереть? — спрашивает он напрямую. Дазай молчит, поджимает губы и игнорирует.       Чуя вздыхает.       Обнимает его немного сильнее, пытаясь подать знак о своём присутствии.       — Просто готовлю так себе, — слышит он. Голос звучит хрипло и сопровождается из ниоткуда взявшейся отдышкой.       Чуе, если честно, кажется, что ответил Дазай не сразу не из-за желания побесить, а из-за того, что не смог. Это похоже на предобморочное состояние — а в такие моменты звон в ушах настолько режущий, что не то, что говорить, а слышать ничего не хочешь.       — Что ты делаешь?       Дазай испуганно подается вперёд вместе с вопросом, когда Чуя обхватывает его за предплечье, а после заползает руками под рубашку, касаясь рёбер. И, нет, так однозначно не должно быть — даже если Дазай высокий и всегда был худым, это никогда не доходило до такой меры.       В действиях нет никакого подтекста, но Дазай пытается вырваться так настойчиво, что Чуя, не ожидавший, прекращает. И спрашивает тихо, пытаясь, кажется, успокоить и его, и себя:       — Ты уже так падал?       Чуя не знает почему, но думает, почему Дазай смеётся, когда он откровенно его избивал, а сейчас так боится прикосновений. Связывает, связано ли это со спонтанной голодовкой или что-то давнее, шлейфом тянущееся из прошлого. И... он же совершенно ничего не знает о его прошлом.       — В чужие руки?       Чуе хочется его убить.       А потом накатывает понимание, что Дазай попросту уходит от ответа.       Чуя выпутывается из объятий, поднимаясь с пола, а Дазай глазеет на него снизу вверх, опираясь рукой на пол и улыбаясь — прямо как тогда, на асфальте, когда Чуя едва успел его поймать.       Чуя ненавидит эту улыбку. В случае Дазая это в большинстве случаев неискренне.       И он решает его не донимать — он без понятия, как себя вести. Докопаться до чужих мотивов представляется невозможным. Чуя бы вовсе проигнорировал, но почему-то это становится для него важным. Плевать на их ссоры и периодическую взаимную неприязнь — Чуя не может быть равнодушным, просто не умеет по-другому.       И когда он готовит утром, то готовит по большей степени не для себя — честно, он бы предпочёл поспать подольше и позавтракать чем-то наспех. И он не может себе объяснить, какие чувства испытывает, когда хочет позвать собирающегося Дазая — в горле колючки из смешанных эмоций, и говорить отчего-то и страшно, и почти болезненно.       Так, будто переступаешь через надуманную гордость и безразличие. Будто меняешь правила давно сложившийся игры.       — Дазай, — окликает его Чуя, переборов себя. Не пускать же старания напрасно? Дазай оборачивается с вопросом в глазах, а Чуя оставляет на столе наспех приготовленный завтрак, — Поешь.       И делает вид, что это нормально. И боится, оттого что не может предугадать реакции.       Потому, когда Дазай нерешительно замирает, Чуя добавляет почти с жалостью. Сам не может объяснить причины такой интонации — сама вырвалась изнутри.       — Пожалуйста.       И Чую воротит от того, какую беспомощность он испытывает.       Если Дазай кинется под пули, он может его прикрыть, если откуда-то сиганёт — спасёт. Но можно ли защитить человека, если он попросту не ест?       Какого чёрта вообще Чуя занимается подобной благотворительностью он не знает. Потому что это правильно или потому что ему самому давно не всё равно.       Но Дазай выглядит так, будто проигнорирует и уйдёт. И прежде, чем ситуация решится сама, он подходит к замершему Дазаю, смотря куда угодно, только не на него, и решительно тянет за рукав рубашки. Дазай, на удивление, не сопротивляется. Чуя усаживает его за стол самолично, а после сваливает из кухни в комнату, потому что испытывает и неловкость, и стыд.       Сам не понимает отчего.       Осаживается сразу за дверью, руками зарывается в волосы до боли и проклинает это.       Просто ему должно быть всё равно.       Просто его навязанная помощь Дазаю навряд ли нужна. А он не может прекратить. Потому что Дазай взаправду его бесит, а он за него трясётся и — так-не-должно-быть.       А потом слышит тихий стук об тарелку, и ему становится легче оттого, что Дазай ест.       А потом он отчего-то готовит не только на себя и в вечер — ставит вторую тарелку, когда Дазай удивлённо выглядывает из комнаты на его оклик и смеётся.       — Не знал, что псы хороши в готовке, — Его взгляд оценивающий, но уже не тот внимательный и пристальный,— Хвастаешься, да?       От неосторожных слов пылают щёки, и резкость сама срывается с языка.       — Не будь у тебя способности, давно бы бросил тебя.       За “пса” раньше бы убил. Сейчас отчего-то тактично пропускает мимо ушей.       — Только ради способности, да?       — Ага, — комментирует он, поглядывая на Дазая. А тот смеётся, уже без малейшей робости уплетает за обе щеки и выглядит чуть счастливее.       — Правда?       — Чистейшая.       Дазай улыбается ему — улыбка уже не раздражает. Выглядит не такой наигранной, как иногда.       — А ты всегда готовить мне теперь будешь? — Какие невинные глаза он строит, боже. И всё равно горит в них тихая насмешка.       — Пошёл ты.       Может, с Дазаем стало чуточку легче, но он по-прежнему невыносимый.       У Чуи всё равно входит в привычку готовить и покупать что-либо сразу на двоих.

-1

      Им по восемнадцать, когда присутствие Дазая в квартире выдаёт только пальто и обувь в прихожей.       У Чуи внутри вьётся чувство, будто что-то произошло, холодит меж ребёр и сковывает.       Потому что когда он окликает напарника, тот не отзывается — ни первый, ни второй раз. И да, он не обязан отзываться. Но последние дни Дазай шутил над ним меньше, и в глазах стояла мрачная тень, не предвещающая ничего хорошего.       Насколько Чуя помнит, напарник разбирался с какой-то вражеской организацией — сам в детали посвящён он был лишь поверхностно.       И ему кажется, что что-то пошло не по плану, что-то Дазай не мог предвидеть, потому что он был слишком задумчив и рассеян. И это было то состояние, в котором Чуя его видел редко — и после этого всегда что-то было не так.       Он не может объяснить своё предчувствие другим. Его и не нужно объяснять — достаточно того, что оно есть.       Свет горит только в ванной — видно по щели под дверью — и ему тревожно. Он стучится туда несколько раз и с робким “Дазай?”, на которое не отвечают. И Чуя в растерянности и испуге, надеется, что это очередной нелепый розыгрыш, но врываться боится.       Потому что после всех выходок Дазая, после всех его слов и мелькающей бездне во взгляде тишина становится нагнетающей, и у Чуи внутри что-то с треском ломается, и он, кажется, впервые признаётся себе, насколько сильно боится. Потому и мельчишит у двери — если проверит, всё решится, если откроет, всё придёт к точке невозврата, а сейчас мнимая развилка событий его успокаивает.       — Ответь что-нибудь? — он звучит скорее вопросительно. А потом дергает ручку, стучится, кричит, что если ему не откроет, он самолично его прикончит. А потом пытается открыть сам — осторожно двигая ригель замка способностью.       Вода алая.       Чуе невольно приходит воспоминание о том, как позади Дазая была алая полоска света от светофора — он вообще без понятия, зачем сравнивает именно с этим, только бы отогнать тревогу.       Дазай на него не реагирует, но Чуя видит, что живой по едва различимой дрожи — он прижимает к себе ноги, утыкаясь в колени. Рубашка промокшая, в багровых разводах и задёрнутыми рукавами — даже не удосужился снять. Это тоже навевает воспоминаний — Чуя бы в них и скрылся. Так легче, чем принимать настоящее.       На этот раз окликивает его тише, когда делает к нему шаг, боится напугать. А после всё же подходит, осторожно коснувшись плеча — вот тогда Дазай реагирует, вздрагивая, и вжимаясь в ванную. И сейчас Чуя чувствует, как его трясёт, и не знает, слышит паническое биение чужого сердца или своего?       Чуя думает, что глаза Дазая сейчас похожи на бездну.       Ошибается.       Когда в глаза заглянуть удаётся, он видит в них уже не безразличие, а искренний испуг, спрятанный пушистой челкой. А потом Дазай рвано дышит, выдавливая из себя:       — Не трогай меня, пожалуйста.       Голос звучит так непривычно взвинчено и незнакомо, что у Чуи внутри ломается всё, что только могло и не могло сломаться. Вдребезги. Потому что, боже, пусть Дазай будет бесящим, лживым и надменным, чем… так.       — Вылезай, — Чуя пытается выглядеть безразличным и грубым — это как защитный механизм. Потому что он совершенно растерян и напуган, потому что он почти насильно вытаскивает Дазая из воды, а тот бьёт его наотмашь и только сильней сжимается, — Что случилось, блять, Дазай-       — Одасаку погиб, ясно? — перебивают его, прерывисто и почти на крике. А потом Дазай умолкает, задыхаясь воздухом, и только сильнее трясётся. И говорит так честно и отчаянно, что Чуя не верит, что это происходит взаправду, — Я хочу к нему.       Чуя опешевает, замирая на месте. Хотел бы быть к этому непричастным, хотел бы бросить всё и уйти, хотел бы сделать что угодно, чтобы сейчас здесь не находится. Потому что когда не знаешь, что делать, любое действие ощущается неправильным и безуспешным.       И у Чуи падает сердце, когда он видит в Дазае не гения и придурка, а отчаявшегося восемнадцатилетнего парня, которого никогда никто не любил.       И Чуе так невыносимо жаль. Он никогда не добивался того, чтобы ему открывали душу, он просто пытался быть хорошим напарником и, кажется, всё равно подвёл. И он не знает, что нужно говорить и какие слова выбирать, потому даже не пытается. Только вытаскивает Дазая из ванной, подхватывая под плечами и игнорируя просьбы уйти, перетекающие в крики.       Вода стекает с рубашки и брюк на пол. У воды неприятный оттенок — как будто отражает красный свет.       Дазай почти падает на пол — упал бы, если бы Чуя не помог ему осесть. Смотрит мимо, уже не сопротивляясь, а забиваясь в угол, а после также поджимая ноги и утыкаясь в колени. Он навряд ли видит, как Чуя примирительно поднимает руки, присаживаясь напротив.       — Как я могу помочь?       Дазай не отвечает.       Только трясётся.       И Чуе знаком этот надсадный звук, исходящий из глубины горла, знаком, но не от Дазая. И он уверен, заставь он Дазая поднять лицо, увидел бы слёзы. Но не решается.       Бинты и перекись в аптечке он находит быстро. Или ему кажется, что быстро, для него всё происходящее как в тумане. Каким-то образом добивается того, что Дазай не вырывает руки — кажись, тот сам вымотался от их непродолжительной борьбы, если это можно назвать борьбой.       Он боится сделать больно, но Дазай не реагирует. Иногда вздрагивает, но это больше похоже на то, что шугается он резких жестов. Чуя смотрит израненные руки, вглядываясь в шрамы под ними.       И задерживается взглядом, кажись, слишком долго, потому что Дазая вновь пытается слабо вырвать руку.       — Я хочу, чтобы всё закончилось.       Чуя упорно молчит — от бессилия хочется кричать, только вот это не меняет ситуации. А что ответить он не знает. Потому пытается сосредоточится на бинтах — белые полоски вьются и алеют.       — Тебе необязательно меня терпеть.       И то давнее “я не прошу меня спасать” навязчиво всплывает в голове, и теперь Чуя более чем уверен, что он говорит это правдиво. Не от того, что Чуя сиганёт за ним.       Он и тогда в этом не сомневался, но…       — Может, я не хочу, чтобы ты умирал?       …в этот раз он признаётся в ответ. И это было таким простым и давним ответом, что Чуя был готов ударить себя по лицу за то, что никогда не говорил это раньше. Хотя он понимал, почему открылся именно сейчас — тогда витало ощущение, что его засмеют.       Что Дазай придурялся.       Только вот теперь Дазай смотрит на него с неверием, и Чуе от этого ужасно.       — Из-за Порчи?       Голос Дазай звучит на удивление ровно, только немного сипло. С таким холодом и безразличием, идущим контрастом с тем “не трогай” и “я хочу к нему”, что Чуя пристыженно прячет глаза. Потому что однажды наговорил лишнего — не думал, что припомнят.       Потому что Дазай не должен был воспринимать это всерьёз. Он же всегда видел его насквозь.       — Нет, не из-за Порчи, — собирается с мыслями Чуя, — Я не хочу терять дорогого мне человека.       Дазай молчит.       У Чуи внутри — та же бездна, которую он раз за разом видел в чужих глазах.       — Можешь считать меня эгоистом, — пожимает он плечами — слова обжигают горло, и Чуя чувствует, будто голос сейчас сорвётся, — Или своим псом. Кем угодно. Но я хочу, чтобы ты жил.       — Если выживу, мне придётся уйти из Мафии, — зачем-то признаётся Дазай.       Чуя никак не отмечает. Обматывает руки, тихо матерясь оттого, что бинты пропитываются кровью насквозь. Но мысль о скорой отчего-то отметает — Дазай говорил как-то, что их не любит до жути. И это сейчас не должно быть в приоритете, только Чуя всё равно не решается.       Он поздно понимает, что такие раны нужно зашивать. На душе отвратительно — не от этого.       — Ты спасаешь предателя, — продолжает Дазай пустым голосом, — Когда можешь добить.       Насколько это, должно быть, больно.       Чуя с трудом представлял, как Дазай мог оставаться часами в пыточной, выбивая информацию из очередного пленника. Но сейчас представляет. Потому что, глядя и на бледные полосы, и на недавно израненные руки, понимает, себя он увечил не меньше, чем других.       Дазай выглядит так, будто к этой боли привык — так не должно быть, так не должно быть, так не должно быть.       Тошнит от собственных мыслей.       — Где твоя хваленная верность, Чуя?       Дазай даже поднимает на него глаза — его взгляда Чуя не выносит.       И вздыхает — судорожно, пытаясь совладать с собой.       — Почему ты собираешься уйти из Мафии? — спрашивает он спокойно. На душе неспокойно нисколько.       — Я пообещал.       — И решил избежать обещания? — уточняет Чуя, а потом говорит с резкостью и горьким смешком, — Ну ты и отброс.       Дазай глядит на него непонимающе, а после тихонько посмеивается — и это так честно, так заливисто и отчаянно, что Чую разбивает в конец. Он больше ничего ему не говорит, только дотаскивает под руку до дивана в гостиной, кидает ему подушку и плед и некоторое время смотрит.       Потому что не знает, увидятся ли они ещё раз — нагнетающее чувство растёт в груди, но Чуя пытается его отогнать. Потому что прощаться сейчас означало бы, что он правда отпускает предателя.       Потому что прощаться сейчас означало бы, что не увидятся.       Потому не прощаются.       Он уходит в комнату, ложится спать и не спит всю ночь. А когда за окном начинает светать, Дазай уходит.       Чуя знает, что уходит.       Чуя слышит и скрип пола под ногами, и открывающийся замок, и тихо прикрытую дверь, но не встаёт с кровати. Не встаёт, и когда в квартире давно утихает, когда в окна бьёт свет и наступает утро. Только сильней сжимается, утыкаясь в подушку, закусывает пальцы и рвано дышит.       И почему-то плачет.

0

      — И что он?       Им по девятнадцать.       Бежевый плащ на Дазае выглядит неестественно светлым — Чуя залипает на него некоторое время. Даже стерильные бинты сменились на эластичные. Светлая сторона — или как там? — подразумевает и светлый дресс-код или что?       Но, стоит отдать должное, Дазай выглядит как самый обычный человек, если не считать бинтов. И если бы Чуя не работал с ним столь долгое время, если бы не знал, сколько крови было на его руках, не подумал бы, что Дазай вообще способен на такое.       Чуя попросту не верит, что Дазай мог так измениться за год.       — На удивление, тебя хотят не убить, а вернуть, — отвечает он, — Вернее, надеются, что ты одумаешься и вернёшься.       Ему кажется глупым, что Дазай возвращается в бар, в который ходил до побега. Ходить в прежние места в целом глупо — Дазая это мало волнует.       Хотя, может, он и рассчитывает на то, что там его искать не будут.       Хотя, может…       — А мы пешком?       …да кто знает, что у него на уме?       — Я всё ещё не простил тебя за машину, — ворчит Чуя. На самом деле, давно простил. На самом деле, как только получил сообщение от бывшего напарника, у него екнуло сердце и внутри потеплело.       Потому что Чуя боялся, что Дазай закончит всё на мосту или крыше многоэтажки, и Чуя никогда об этом не узнает.       На самом деле, только-только увидев Дазая — спустя целый год! — Чуя был готов рвануть его обнимать и “клубок бинтов, я соскучился” почти сорвался из горла, как срывались оскорбления и язвительные фразы в сторону напарника. Уже бывшего напарника.       Но Чуя отчего-то прирос к месту и почти перестал дышать под взглядом Дазая — любопытным и несмелым. И первым к нему подшагнул Дазай. И “ты пришёл” было, пожалуй, лучше любых почестей и наград.       Потому что, как бы умело Дазай не прятал эмоции, Чуя, кажись, немного научился его читать.       И в этой фразе было заложено и облегчение, и волнение и что-то ещё — что-то обжигающе тёплое и радушное.       — Эй, — В глазах Дазая плещет напускная обида, — Для тебя старался вообще-то.       — Для меня значит? — Уточняет Чуя с усмешкой — совсем не ядовитой и злой. Злиться попросту не хочется.       Улицы горят фонарями, не потухшими огоньками окон и фарами машин.       — А как ещё доказать твою непричастность?       — Можно было обойтись без подрыва, — пожимает плечами Чуя. А после переводит тему — потому что о мелочах говорить надоедает, — Что делать будешь?       Не то, чтобы машина мелочь, но чужая жизнь интересует куда больше. Дазай сбавляет шаг, задумчиво окидывая Чую взглядом.       — Мне нужно подчистить моё прошлое, — расслабленно признаётся он, — Ещё годик поперебиваюсь где-то-       — Поперебиваешься или убьёшься?       Резкость срывается с языка сама.       Но, эй, он столько раз сталкивался с чужим нежеланием жить, что это звучит не как подкол, а как вопрос, заданный от безысходности. И Чуя чувствует развёрстую пропать — ему кажется, будто это оттолкнёт Дазая. Но тот улыбается.       — Как пойдёт, — Его голос звучит весело, даже интонация повышается, когда он добавляет, — Но если умирать, то парой с красивой женщиной.       Чуя поглядывает на него скептически.       — Тебе такое не светит.       На удивление, Дазай не спорит с ним, а молча пожимает плечами:       — И вправду.       И это странно, но Чуя отпускает это на самотёк. Просто Дазай выглядит совершенно другим, и в нём многое странно и чуждо.       Ощущение, будто за год они отдалились друг от друга на вечность. И Чуе ненароком приходит мысль, изменился ли он в чужих глазах или остался прежним? Но не спрашивает — нарываться на “метр со ужасной шляпой” не хочет.       — Так что за Агенство?       — Вооруженное Детективное Агенство, — оживляется Дазай, произнося с шутливой важностью. И Чуе передаётся частичка чужого воодушевления, что он позволяет себе улыбку, — Там дела, связанные с эсперами раскрывают. Буду людям помогать.       — То есть будем врагами?       Чуя говорит несерьёзно, но Дазай умолкает. И не отвечает на вопрос, заданный забавы ради.       На улице дождливо, и с неба начинает капать. Чуя замечает это только сейчас, когда они идут в тишине достаточно долго. Честно, ему достаточно и присутствия Дазая, но когда тот замирает на месте, он чувствует что-то, отдалённо похожее на волнение.       — Если бы… я знаю, я не могу о таком просить, — начинает Дазай, прерывается и посмеивается. И не пытается скрывать, что, кажись, нервничает — Чуя так не привык видеть Дазая не прячущим всё под улыбкой, что не может разобрать чужие чувства, — Но если бы я позвал тебя с собой-       Прерывается.       И не продолжает.       Чуя и так понял, к чему он. Не понял только, почему рядом с ним Дазай больше не прячет лицо маской наигранных эмоций. То ли от того, что слишком часто она разбивалась на глазах напарника — уже бывшего напарника, — то ли от того, что он ему доверяет немного больше.       То ли Чуя забыл, как выглядит эта маска. И врёт себе, надеясь, что Дазай с ним честен.       И, думая над вопросом, приходит к выводу, что бы ушёл с ним. Только вот не сейчас, на подобное сложно решиться. Мафия ему сродни семьи, и слишком много людей там привязаны к нему. А он привязан к ним.       Он не мог выбирать. Не хотел.       Только Дазай, кажется, не требовал этого — сейчас он здесь, его волосы взъерошиваются от ветра, и он живой. Они не виделись год, и этот придурок, вечно срывающий миссии своими выходками и шутками, за которым Чуя сигал под машины, этот парень который просил Чую дать ему всё закончить, живой.       И может Чуя эгоист, но сам факт того, что Дазай жив, заставляет чувствовать себя немного лучше.       — Я подумаю.       В глазах Дазая отблескивает красным — и это нагоняет на старое воспоминание, которое Чуя вспоминает моментально.       Оттого сразу становится напряженным и голос его звучит почти гневно:       — Рванешь на красный — прикончу.       Дазай оборачивается непонимающе. Долго смотрит, а потом, кажется, припоминает сам — оттого и смеётся. И этот смех не рассыпается стеклянными осколками и не режет, контраст тому болезненно отчаянному, как в их последнюю встречу. Этот смех другой. Не тот, который Чуя слишком часто находил в Дазае.       Это смех, от которого Чуя невольно улыбается, потому что верит ему до беспамятства — и у него не находится причин не верить.       — А если поцелую? — спрашивает Дазай. И Чуя успевает отвыкнуть от нежданных вопросов, и выдаёт замешкавшись и вцепившись в него взглядом:       — Как эти действия связаны?       — Поцеловать тебя и умереть разве не одно и то же? — улыбается Дазай, — Самоубийство в чистом виде.       Конечно, он так не считает.       Может Чуя и не видел Дазая, как открытую книгу, но немного понимать за годы совместной работы, сожительства и общения научился. И этого хватало для понимания, что он лжёт.       И Чуя никогда не верил Дазаю, что тот считает его человеком, но… если бы он сказал, что Чуя похож на жизнь, то поверил бы. Дазай упомянул что-то подобное — вначале встречи, как шутку, Чуя не запомнил, потому что тупо пялил на него и не понимал, по-настоящему ли это.       Сейчас тоже не понимает.       — Проверь, — бросает он.       И Дазай правда целует — его губы оказываются обветренными и сухими. Раньше стоило бы ждать, что вмажут, а сейчас Чуя так растерян и так счастлив, что не допускает подобных мыслей. Ему только интересно, волнуется ли Дазай — потому что это он так и не смог в нём прочитать.       Дазай отстраняется, глядит на него выжидающе и — откуда в его глазах взялось столько тепла и света?       На этот раз самоубийство, кажется, совершает Чуя. Потому что они с Дазаем из вражеских организаций — не сейчас, но когда-то будут, — потому что в Мафии он числится сбежавшим, потому что он предатель,       потому что Чуя целует его в ответ,       и потому что, кажется, влюблён — самую малость.       Красный на светофоре мигает.