Толпа малолетних нигилистов

here goes the most shameless woman this town has ever seen, she has a marvelous time ruining everything

***

      Ино вызвала такси и смотрела на оживленный город под солнцем. В ноздрях еще стоял запах сигарет и шампуня Шикамару, оставшийся с минуты, когда она потянулась обнять его на прощание. Не то, что так было у них заведено. Просто весь этот разговор об их предстоящем семнадцатилетии вдруг заставил почувствовать себя её ужасно одинокой. Она никому не говорила, но уже давно терпеть не могла свои дни рождения. В такие дни казалось ещё сложнее откреститься от того, что ты есть и чем тебя сделали.       Впервые мысль о том, что день рождения — отстой, посетила её в тринадцать. У Шикамару тогда только недавно умерла мама, и даже крем на праздничном торте отдавал трауром. Они сидели вдвоем среди шариков и шумных друзей в гробовом молчании, когда Ино сказала, что бы всё отдала, чтобы только вместо его мамы умерла её собственная. Тогда ей казалось, что это простая арифметика. У Шикамару отняли человека, которого он любил больше всех на свете. У неё был человек, по которому она почти не скучала. Почему нельзя было поменять их местами?       Никогда ещё раньше Ино не видела такого ужаса на лице друга. Ему, тайно упрекавшему покойную мать за то, как она его воспитывала, но запретившему себе злиться, мысль о подобной ненависти к родительнице казалась чудовищной. Такой же покорности он ожидал от Ино. Только мама Ино не умерла — она была жива и недосягаема, где-то на другом конце океана. И чем на самом деле являлась эта женщина для подруги, Шикамару окончательно понял только в их последний совместный праздник. Когда посреди веселья телефон Ино зазвонил и на экране высветилось имя «Рейко», Ино мгновенно побледнела. Она смотрела на аппарат так, словно он мог в любой момент взорваться, а потом, на глазах у ошеломленного Шикамару просто швырнула мобильный в пруд.             Зная, что их родители дружили еще с университета, Ино с самого детства жадно ловила любые детали их прошлого. В те годы они с Шикамару часами перемалывали домашние дела, и из глухих недомолвок старших, из отцовских историй, которые Шикамару приносил ей, как секретные донесения, у них по крупицам выстроилось ясное — пожалуй, даже слишком для их собственного спокойствия — понимание того, как они вообще появились на свет.       Иноичи Яманака и Шикаку Нара познакомились в день вступительных экзаменов и были неразлучны долгие годы. Шикаку был высоким и худощавым, стеснялся крупного шрама на лице и даже перевалив за двадцать продолжал робеть при виде девушек — имел все шансы прожить жизнь бирюком, если бы Иноичи не познакомил его с Ёшино. Девушку с сильным характером не смущал ни шрам, ни сутулые плечи Шикаку, зато выводила из себя недостаточность его амбиций. Стал ли отец видным космическим инженером сам по себе или исключительно благодаря твёрдой руке матери, Шикамару так и не решил.       Сам Иноичи в то же время впервые сошелся с Рейко.       Рейко Саэгава поступила в престижный университет на "женскую" программу с вполне прозрачным напутствием богатых родителей: найти мужа из уважаемой семьи. Увлечение искусством, которое те прилежно прививали ей как достойное хобби для будущей матери и жены, обернулось для Рейко настоящей одержимостью. Ещё в школе она днями пропадала в мастерской, а если и выходила гулять, то в компании прожжённых богемных интеллектуалов на десять-пятнадцать лет старше. Вместе они потягивали виски в джаз-барах, критиковали развитой капитализм и окончательно разуверились в том, что бытие имеет какой-либо смысл. Университет же Рейко считала рассадником закостенелого мещанства, интеллектуально и духовно ограниченного, в открытую насмехаясь и над сокурсниками, и над преподавателями, и над самим заведением.       Иноичи Яманака не был исключением. Напротив, по мнению Рейко, он был хуже всех. Модно одет, популярен без особых усилий, остроумен ровно настолько, чтобы заставлять публику смеяться в нужный момент. При этом, в голове — ни одной оригинальной мысли. На занятия он приезжал на дорогой иномарке и спал, судя по всему, совершенно спокойно. При всём при этом он был потрясающе хорош собой: высокий, спортивный, с красиво очерченным лицом и мальчишеским взглядом, который она против воли то и дело зарисовывала на полях тетрадей. Один его вид заставлял Рейко пьянеть от смеси презрения и непреодолимого влечения. Иноичи быстро почувствовал к ней то же самое. На этом топливе и продержались долгие годы их отношений.       Рейко и Иноичи встречались с первого курса университета, расставаясь и снова сходясь с периодичностью раз в полгода. Шикаку позвал Ёшино в кино, взял за руку, познакомил с родителями, женился, съехался с новобрачной и зажил семейной жизнью. Всё это время Иноичи и Рейко развлекали себя драматичными расставаниями и бурными примирениями.       — Дрянь! Да чтобы я ещё раз с ней связался! — гневно сплевывал Яманака. Для Шикаку это означало, что невидимый механизм в светловолосой голове друга уже начал отсчет до нового «Мы с Рей решили начать всё сначала». Шикаку над ним посмеивался, но в глубине души сочувствовал: потому что знал, что за человек был Инохару Яманака. Что бы приятель не делал, отец всегда был им страшно недоволен. Увлечение сына Рейко он тоже не одобрял и не упускал случая об этом напомнить.       — Посмотри хоть на своего товарища, Нара-куна. Женился на трудолюбивой, порядочной девушке с безупречной репутацией. Когда ты возьмешься за ум?       Иноичи слушал, и в каждом его кивке сквозили столетия японской покорности, но сделать с собой всё равно ничего не мог. Возвращался к своей головной боли и пересказывал ей в красках диалог с отцом, чтобы выставить Рейко виноватой за собственную слабость.       Они могли бы крутиться на этой карусели до старческих седин, если бы не одно заурядное происшествие. Рейко забеременела. Поначалу оба были согласны решить вопрос тихо и забыть об инциденте как о неприятном недоразумении. Однако в какой-то момент Рейко объявила, что хочет стать матерью. Иноичи навсегда запомнил, как просто она поставила его перед фактом. Так просто, будто планы на выходные отменяла.              Узнав радостную новость, Инохару мгновенно забыл свою прошлую неприязнь к подруге сына и впустил её в семью с распростертыми объятиями. Сыграли свадьбу, размах которой заставила бы императорскую чету скромно опустить глаза. С ужасом Иноичи осознал, что никогда ещё не видел отца таким счастливым. При всех недостатках, новоиспеченная невестка имела неплохое приданное и прекрасно выходила семейных фотографиях. Будущий дедушка гордо рассылал их всем своим знакомым.       — Впервые в жизни он мной действительно доволен, — сетовал Иноичи Шикаку и Ёшино, в очередной раз засидевшись у них в гостях, чтобы хоть как-то отсрочить возвращение домой.       В семь лет Иноичи знал триста кандзи, в двенадцать – одинаково хорошо владел немецким и таблицей Менделеева. Все это отец принимал как должное, и всего этого было ему недостаточно. Иноичи провел много горьких утомительных лет пытаясь угодить отцу. Кто бы мог подумать, что всё это время он ждал от него одного: незащищенного секса с самой неподходящей для брака девушкой на свете.       Аттракцион семейной жизни двух холериков работал с той же силой, что и до свадьбы, но теперь пути к отступлению были отрезаны. По наставлению свекра Рейко ушла из университета и, сидя дома, от скуки теряла остатки рассудка. Однажды вернувшись домой поздно вечером после очередных посиделок у Нара, он застал молодую жену танцующей в чем мать родила при свете свечей в спальне. Округлившийся живот выступал из под прозрачной ткани распахнутого пеньюара. Подойдя ближе, он понял, что она пьяна. На мгновение впал в бешенство и впервые в жизни на неё замахнулся. Не ударил, но по дьявольскому огню в остекляневших Рейко понял — нет никакой разницы. Начало конца было положено. Теперь только война.       С той ночи попытки сделать из Рейко настоящую японскую жену приобрели карательный характер. Представленный к ней телохранитель должен был докладывать о каждом шаге будущей матери. Из разрешенных к общению подруг осталась лишь Ёшино, теперь выводившая Рейко из себя тем, что поглаживала свой беременный живот, словно он был её главным жизненным достижением. Заметив повышенную нервозность пациентки, наблюдающий врач посоветовала найти расслабляющее занятие. Так в жизнь Рейко Яманака вернулась её первая и последняя большая любовь — живопись.       Врач оказалась права. Живопись успокоила Рейко, направив её горячечную энергию вокруг полотен и красок. Через старых друзей из джаз-бара она вышла на серьёзную галерею, а приятель свёкра даже приобрёл одну из её картин. О собственной беременности Рейко почти не вспоминала — до тех пор, пока живот не начал мешать работать.       Итогом этой лихорадочной работы стал её сольный вернисаж, проходивший в пятницу вечером в небольшом зале в центре города. Зная, сколько своих знакомых Яманаки пригласили похвастаться талантдивой невесткой, Рейко специально оделась так, чтобы непременно оскорбить их вкус. Чёрное платье-водолазка до щиколоток не оставляло простора для воображения, с нарочитой вульгарностью огибая каждую из округлостей беременного тела, а на каждом пальце красовалось сразу по нескольку золотых и бриллиантовых колец. Ёшино пришла с Шикаку — огромная, на сносях, — и Рейко на мгновение поразилась тому, как по-разному обошлась с ними беременность. Свою Рейко по-прежнему почти не замечала.       Появилась и мать Иноичи, будущая бабушка. Она пожала руку Рейко, но в её лице та прочла мелочное буржуазное неодобрение — живопись у Рейко была экспериментальной. Старуха обвела взглядом зал, задержалась на картинах и снова вежливо улыбнулась. У Рейко заныло в зубах.       Свекровь сжала морщинистые губы и попыталась умаслить невестку лицемерной хвалой её мазку, но та демонстративно отвернулась, нанеся публичное оскорбление перед лицом своих влиятельных друзей. Старуха, будучи безупречно воспитанной, проглотила оскорбление, и повернувшись к Ёшино и Шикаку, поинтересовалась, когда стоит ожидать пополнения. Ёшино мёртвой хваткой сжала руку мужа и побледнела. Воды отошли прямо на паркете галереи.       Дальше всё смешалось. Шикаку подхватил Ёшино и попытался вывести на улицу. Гости галереи заметались, выискивая в толпе врачей и требуя вызвать скорую. Свекровь окликнула Рейко, но та уже двигалась к выходу. Телохранитель кинулся следом, растолкал гостей и замер. Рейко исчезла.       — У меня родился сын, — обрадовал Шикаку по телефону на следующий день. — Четыре двести, пятьдесят пять сантиметров!       В доме Яманака в это время стоял ад: Иноичи с семьёй сбились с ног, Рейко никто не видел со вчерашнего вечера. Он наспех поздравил друга и сбросил. Мобильный тут же зазвонил снова.       — Я в больнице, — сказала Рейко. — Девочка.       И повесила трубку.       Рейко простили всё, как только ребёнок появился на свет. Грозный глава семейства Инохару сдувал пылинки с внучки-альбиноса как с фарфоровой статуэтки, бабушка наряжала малышку как куклу. И даже Иноичи, давно растерявший остатки романтизма, прослезился, когда впервые взял дочь на руки.       Семейная идиллия, впрочем, закончилась быстро.       Первые годы жизни Ино присутствие Рейко в доме сократилось до запаха скипидара и запертой двери мастерской. Иноичи теперь возвращался за полночь, вместе со статусом молодого отца и мужа получив от Инохару новый пост в семейной компании. Рейко же всё чаще мелькала в светской хронике с новыми выходками и абсурдно прибыльными выставками. Маленькая Ино росла в крыле бабушки. Там ей расчесывали волосы, учили держать осанку и между делом вздыхали о том, что на маму опять нельзя положиться. За семейными ужинами, где место Рейко обычно пустовало, её имя произносили с вежливым осуждением. Слово «художница» в их тоне звучало как диагноз. Ино слушала. Она виртуозно переняла бабушкино поджимание губ и научилась презирать всё громкое, неправильное и непредсказуемое. Всё, чем была её мать. Никто в доме не замечал иронии: застёгнутая на все пуговицы, темпераментом Ино была точной копией матери — прятала внутри точно такой же холерический, бунтарский огонь, который выходил наружу как только что-то шло не по её правилам. Ребёнком она бессознательно тянулась к Рейко, топталась у запертой двери мастерской, вдыхая запах скипидара, и иногда дергала ручку. Та почти никогда не отворялась.       Ино запомнила мать в основном в моменты скандалов. Бабушка методично муштровала внучку: выпрями спину, не смейся так громко. Рейко, едва услышав это, с пеной у рта бросалась на свекровь. Она ненавидела буржуазные прививки, из-за которых едва не потеряла себя, не стала такой же, как и все они. И верила, что раз у неё получилось саму себя воспитать кем-то настоящим, у её дочери получится тоже.       Но этого не понимала. Для неё мама — вечно исчезающая, пропахшая растворителем, лишь изредка дающая ей тепло и любовь, с непонятными словами про самость и дух — появлялась лишь для того, чтобы принести в дом хаос, крик и разрушение. Пугаясь этого урагана, она закономерно жалась к сдержанной, но такой предсказуемой бабушке. Так Ино впитала эту брезгливую нелюбовь к матери, которая останется с ней на долгие годы. Ища одобрения в правильном мире старших, она научилась презирать в Рейко ту самую дикую, неудобную свободу, которая с каждым годом всё сильнее проявлялась в ней самой.       Потом был громкий развод. Рейко продолжила работать под фамилией Яманака, это помогало делам, — ей это постоянно припоминали в семье. Сначала она перебралась в другую квартиру, затем — на другой конец света. Живя в Нью-Йорке, Рейко звонила пару раз в год, но только за тем, чтобы услышать от Ино какие новые ругательства та выучила. Какие бы гадости Ино не выплевывала в трубку, Рейко говорила, что гордится ей. Ино так и не поняла, как с ней разговаривать. Приехало такси. Водитель поспешил открыть перед ней дверцу. Ино улыбнулась ему — выученной с бабушкой безупречной улыбкой аристократки. Сидя в приятной прохладе салона, под школьной блузкой она всё ещё ощущала, как проступает липкий пот. Было легче, когда день рождения они праздновали вместе с Шикамару. Тело вдруг охватил озноб, и она обхватила себя руками. Теперь у него появился кто-то поинтереснее.