Toxicity rotting

«Можешь забыть меня… но это не значит, что меня не существует.» Ч.Паланик «Колыбельная». Минхо необычайно красив — в этом Джисон убеждался всякий раз, стоило поднять слегка взволнованный взгляд на точеный профиль. Из раза в раз что-то да цепляло: лисий разрез глаз, из-под которого всякий раз безразличный взгляд если не убивал, то смело подкашивал ноги; трепещущие ресницы от ярко светящего солнца в окне; вечно прямая спина — не слишком широкая, но больше походит на мужественную, аккуратную, идеальную для пропорций Минхо. Душа вот только не цепляет — гнилая, что ли. — Поговорим? Джисону не стыдно. Не стыдно признаться самому себе, что полюбил красивую обложку и излишнее внимание к себе. Не стыдно, что скучает по вечерам, когда они только вдвоем, сигарета почти что тлеет до фильтра, а тело плавится от чувств — пусть мнимых, больных, невзаимных. От Минхо всегда тянется лёгкий флёр ванильных духов с примесью пряностей и запахом сигарет — Джисону этот запах въелся под кожу, ощущает его везде: на собственной одежде, дома, в воздухе, в сердце. Минхо въелся в сердце — это точный диагноз, не имеющий должного способа лечения. — Прямо сейчас? — В определённый момент, Джисон упустил, в какой именно, чрезмерная искренность и дружелюбие Минхо сменились на безразличие и пустые глаза, когда-то говорящие громче слов. — Слушай, давай потом как-нибудь. Джисон помнит всё. Помнит все касания, разумеется, исключительно попьяни, слегка развязанные, но Минхо всегда обнимал молча, будто бы боясь спугнуть — то ли самого себя, то ли Хана. Холодные ладони часто обжигали нежную кожу, но чаще всё же согревали, заставляя сердце заходится в кульбит. Помнит томный взгляд тёмно-карих глаз, чарующий, за душу берёт с первых секунд. Почему-то всегда казалось, что «что-то» на дне едва заметно пылает, загораясь, стоило схлестнуться взглядами. Минхо никогда не был холодным. Не для него. — Это так сложно? — Джисон делает шаг вперед, но тут же осекается, замечая, как Минхо отшатывается. — Оу, вот как… Значит, я, ты… наша дружба — для тебя больше ничего не значит? — Дружба? — глупо, даже слегка удивленно переспрашивает Минхо, пусто хлопая глазами. — Не выдумывай и не доставай меня глупыми вопросами. И уходит. Уходит, даже не обернувшись. А Джисон стоит, словно в землю вкопанный, стараясь унять дрожь в пальцах. Ошибочное решение — считать, что ты значишь «что-то» для небезразличного тебе человека. Это лишь жалкое желание «быть». Джисон ошибся по всем фронтам: когда смотрел в глаза и искал плещущуюся на дне взаимность; когда пытался отыскать утешения в холодных объятиях, полных несуразности; когда решил, что значит для Минхо не меньше, чем тот для него. Унизительная это милость — любить. — Джисон-а, вот ты где! А я тебя везде ищу, — сзади подлетает Хёнджин, похлопывая по плечу, и слегка улыбается, по привычке проводя по волосам, дабы зачесать, но там и зачесывать нечего-то. — Ты че такой поникший? — Я в порядке, башка раскалывается просто, — поворачиваясь лицом к Хвану, Джисон натягивает самую теплую из всех существующих улыбок, пряча трясущиеся руки в карманы брюк. — Погоняем на физре в футбик? Или ты на скамейку запасных? — Лишить себя удовольствия надрать тебе зад? Не сегодня. Смеясь, Хёнджин зашагал в сторону раздевалки вприпрыжку, даже не замечая, как Джисон замер на месте, еле справляясь с подступившими к горлу, как ком, слезами. Утерев солоноватую дорожку, набирает побольше воздуха в легкие и, как ни в чем не бывало, нагоняет Хвана у двери в спортзал, ярко улыбаясь.

***

Верить можно во многое: Будду, реинкарнацию и возможность прожить следующую жизнь собакой; в лживость смерти Майкла Джексона и жалкое оправдание опоздания «на дороге пробки» в утро понедельника — люди сами выбирают, во что им верить, невзирая ни на что. У каждого есть маленькая вера во что-то «своё» — неугасаемая, окрашивающая жизнь в чуть более яркие оттенки, чем чёрный и белый. Можно верить в существование динозавров и мифы Древнего Китая, считая абсолютно возможным существование драконов где-то под слоем магмы. Но абсолютно точно нельзя верить в одно: то, что однозначно разрушает изнутри и пожирает остатки света, оставляя после себя пепел. Фениксом восстать вряд ли получится. Прим. Феникс восстает из пепла. «Оказывается, мы родные братья». Кулаки чешутся нещадно, нервы сдают однозначно. Феликс держится из последних сил, стараясь не прокручивать вымученный диалог в своей голове: наглосмотрящего Чонина, с ярым удовольствием произносящим приговор — почему-то Феликс уверен в том, что Ян тогда улыбался, а не поджимал губы в попытке не расплакаться, — снег с дождём, позволяющий скрыть слезящиеся глаза и простое человеческое желание… умереть. «Всё в прошлом. Теперь без глупостей», — уговаривал себя Феликс, но кулаки не перестают чесаться, а Чонин ух как не вовремя заходит в раздевалку спортивного зала под аккомпанемент своих товарищей. В глаза бросается идеально выглаженная кипенно-белая рубашка, аккурат заправленная в чёрные классические брюки — совершенно не по форме, но парня почему-то ни разу за подобное нарушение устава не отчитывали, — беззаботная улыбка на лице с ярко выраженными ямочками на щеках и смеющийся взгляд. Феликс всегда цеплял первым, без причины и определённого плана действий. «Просто» Чонин появлялся в поле зрения, «просто» выглядел с иголочки, «просто» улыбался ему, даже если Феликс уже набрасывался с кулаками, разбивая нос, «просто» был правильным и любимым всеми. Просто, потому что это — Ян Чонин. Феликс никогда не умел драться: у него не поставлен удар, потому что ни разу не занимался хоть каким-то видом борьбы; по телосложению больше походил на «хлюпика» — маленький, с узкими плечами, невысокого роста и худощавый, — но злость и в один момент трещащие по швам терпение всегда брало вверх. А Чонин никогда не сопротивлялся, оставался правильным и невинным даже тогда, когда захлёбывался в собственной крови, плещущей из разбитого носа, когда слёзы брызгали из глаз, а чувство собственного достоинства падало ниже некуда. Хотя с последним всё же наоборот, оно взлетало ввысь всякий раз, стоило Феликсу пробить в очередной раз дно — а он это делал с особой постоянностью и успехом. Чонин радостный: крепко жмёт руку Минхо, робко улыбаясь; заливисто смеётся с Джисоном, который обещает надрать ему сегодня зад в футболе; а стоит завидеть Хёнджина, что-то нелепо бормочет, сгребая парня в крепкие объятия. Хван же сияет, как начищенный самовар на солнце, широко улыбается, зарывается носом в плечо и крепко держится руками за спину. В голове красным мелькает «Хёнджин не такой», и врезать хочется теперь не только Чонину, но и себе. За нелепые мысли и доводы, в первую очередь. И в какой-то момент Феликсу сносит крышу, что не случалось довольно-таки давно. Кроет капитально, да так, что ладони неконтролируемо дрожат, а глаза бешено мечутся по периметру. И кто в очередной раз пробьёт дно, а кто окажется на вершине？ — А меня не обнимешь, братик? — руки в карманах брюк так и чешутся, но Феликс держится, разрешая себе лишь язвить. — Или хотя бы руку пожми, что ли. — Феликс, ты чего? — Чонин пятится в сторону двери и смотрит в глаза, встречая до боли знакомый взгляд. Он знает. Знает, потому что они этот сценарий проигрывали по три раза на дню, когда оказывались в одном помещении дольше, чем на минуту. Знает, как срывается с катушек парень, загоняя в угол. Знает, и отчего-то на дне зрачков плещется страх. — В чем проблема? Я лишь хочу поздороваться с тобой как следует, братик. Феликс не конфликтный ни разу. Наоборот, спокойный и рассудительный, никогда не лезущий на рожон. Но это — другой случай. «Случай», выворачивающий все органы наружу. «Случай», не позволяющий трезво мыслить и адекватно смотреть на происходящее. — Феликс, прошу, не начинай… Мы на людях, — предупреждающе оглядывает раздевалку Чонин, но для Ли это пустой звук. Безусловно, в любой другой ситуации блондин бы был сдержан, как никогда — отмолчался бы, максимум позволив себе недовольно цокнуть. Но у всего есть предел — он своего достиг. Первым вмешивается Хёнджин (кто бы сомневался, да?) ровно в тот момент, когда Феликс, замахнувшись, со всей силы проходится по носу, из которого моментально хлестает кровь, пятная кипенно-белую рубашку — аж дышать легче стало. — Какого хера ты творишь?! «Хёнджин подстригся», — первое, что подмечает Феликс, всматриваясь в лицо парня, оттащившего его за локоть в сторону — естественно, в целях безопасности, как иначе? Блондин сейчас мало что соображает, но желание уработать и Хвана — исключительно в целях профилактики, — не дает покоя, как и мысль о том, что короткая стрижка парню ух как к лицу. Возможно, он погорячился, когда сказал, что дружба с Чонином вовсе не помеха. И собственный промах ощущается сейчас особенно остро, когда Ян, слегка ревностно — Феликс уверен, что именно с такими чувством, — оттаскивает ничего не понимающего Хёнджина, укоризненно смотря. — Не вмешивайся не в своё дело, — запрокинув голову вверх, Чонин явно намекает на то, чтобы ушёл и не мешался, и с характерным цоканьем осматривает озлобленное выражение лица Феликса. — Выйдем? — Да пошёл ты, — и, задев плечом Чонина, первым покидает раздевалку. Народ потихоньку выбирался в спортивный зал, расползаясь по периметру, пока учитель не видит, сидя у себя в каморке. Феликса вся эта обстановка не очень-то и радовала: чересчур увлечённые соревнованиями на турнике парни под театральные охи девушек, завороженно смотрящих на широкие спины; бесконечные скопления из мини-компаний, в каждой из которых царит весёлая атмосфера, дружеские перепалки — Феликса натурально корёжит, что аж сплюнуть хочется. Наби сегодня отсиживается дома по причине «этих дней», периодически посылая бессмысленные сообщения и картинки с какими-то приколами, на которые Феликс ничего не отвечает, оставляя висеть непрочитанными — как-то не до этого сейчас. Но девушка обязательно узнает о произошедшем в раздевалке — в этом нет никаких сомнений. Чуть ли не каждый парень, учащийся в их школе, жаждет поближе познакомиться с непреступной и холодной красоткой, чтобы пригласить в кино на последние ряды. И обязательно кто-то из многих кавалеров на большой перемене подсядет в столовой, докладывая последние новости за неделю. Феликс обязательно придумает себе оправдание — займется этим на досуге. До начала урока остаётся пять минут с небольшим — самое время, чтобы по-тихому улизнуть, без лишних глаз, и благополучно насытиться в полной мере гордым одиночеством. Ноги, уже по привычке, ведут к пожарной лестнице в конце коридора, чтобы через несколько минут, ровно по звонку, оказаться на излюбленной крыше. Погода в последнее время радовала: солнце с каждым днём припекало всё сильнее, оставляя морозные дни позади; ветер прохладой забирался под футболку, но больше щекотал, нежели заставлял ежиться. «Ничего не проходит бесследно», — вспоминает вдруг Феликс слова Доктора Юка с их последнего сеанса, второго по счёту. Он выдался не менее быстрым, как первый, но более продуктивным. Как минимум, Феликс сумел рассказать о своём прошлом чуть больше, при этом ничего не утаив — в удивлении прибывал не только он, но и Чунсо. Этот мужчина всё ещё не внушает доверия, белые стены необжитого кабинета по-прежнему давили, но кактус в углу кажется уже и не таким уродливым: колючий, но безобидный, если не трогать. Перебарывать себя куда сложнее, чем казалось с первого взгляда. Не каждый может отказаться от былых принципов, привычек, стиля жизни, переворачивая ранее пережитое с ног на голову. Для этого нужен волевой характер — Феликс не уверен, что им обладает, хотя Доктор Юк назвал его «борцом» — почему-то это заставляет уголки губ слабо тянуться вверх. Пачка сигарет в кармане сама просится в руки, потому Феликс, не особо сильно сопротивляясь, выуживает одну, закуривая. Всё же прошлое не сигареты, отпустить и бросить можно. Главное — хотеть этого, а с этим в последнее время проблем не возникает. — Ну, может, всё-таки объяснишь? Глупо надеяться, что одного желания хватит, чтобы прошлое раз и навсегда оставило его. Помимо «хочу» существует множество других внешних факторов, мешающих взять в руки чистый лист и синими чернилами вывести первые строки новой главы жизни. — Чонин-а, не испытывай судьбу, братьями мы не будем, — сигаретный дым приятно жжёт глотку, позволяя в блаженстве прикрыть глаза и проигнорировать шаги сзади, сигнализирующие о том, что Ян где-то рядом, считай, дышит в затылок и провоцирует. Вот сукин сын. — Отец не знает о том, что ты и я в курсе. Я случайно услышал его разговор с матерью на кухне, твоя, скорее всего, тоже знает. Мне так показалось. — Вот только мою мать приплетать не надо, окей? — насупился Феликс, туша сигарету. — Ещё раз повторю, мы братьями никогда не были — ими и не станем. Поэтому просто отвали от меня. — Кажется, в последнее время вы с Хёнджином сблизились, — вообще не в тему. — Тебя волновать это не должно. — Не нужно забирать у меня близких только из-за того, что ты ненавидишь меня. — Ты че головой поехал? Чонин-а, с ума не сходи. Твои доводы меня начинают пугать. — Тогда почему Хёнджин бегает за тобой хвостиком? — Влюбился, — шутит из желания ради позлить Чонина, но тот почему-то принимает серьёзное лицо. — Хёнджин не такой, оставь его и свои гейские шуточки. «Не такой» — Наби что-то говорила про это, Феликс отчётливо помнит, как и её неуместные замечания, но почему-то произнесённое всё ещё режет слух, будто слышит впервые, порываясь переспросить. — Расслабься, я знаю про тебя и Сынмина, — едва заметная смешинка срывается с уст Чонина, заставляя напрячься. Феликс знает, что такое контроль. Знает, что это такое — совладать над своими эмоциями, когда всё внутри взрывается. А Чонин, кажется, хорошо ознакомлен с тем, как подливать масла в огонь. — И давно? — сдержанно, не подавая вида, что руки в карманах трясутся и не из-за холода, Феликс делает шаг вперед — ближе к краю, — и смотрит вниз. — Полгода, может, — пожимает плечами Чонин, уводя взгляд куда-то вдаль. — Помнишь тот вечер в клубе? Тогда ещё Сынмин был. Вот с того момента и знаю. Вы тогда очень мило болтали на крыше. Феликс мечется между двух желаний: схватить Чонина за шкирку и скинуть с крыши или сигануть самому. Ян всегда был тихим, незаметным: никогда не хлопал дверью, придерживая её за ручку до слабого щелчка; слушал музыку исключительно в наушниках, напрочь запрещая себе нарушать покой остальных жителей дома, в частности Феликса, живущего за стенкой. Грёбанный тихушник. — Ну и что ещё ты там знаешь? — Ровно столько — сколько ты позволил. Феликс бы приложил Чонина ещё раз, да так, чтобы тот от боли стонал и жмурился до чертиков в глазах, но стоит. Стоит, сжимая кулаки, и терпит. А может, послать к херам этого Ян Чонина и все проблемы, сопутствующие присутствию этого парня в его жизни? Дышать легче станет однозначно. Может быть, у них могло бы быть всё хорошо. Не в этой вселенной, естественно. Если бы Феликс не был слишком предвзят, а Чонин объектом большинства проблем. Могло бы быть, но не в этой жизни. Если бы, если бы, если бы… И только сейчас Феликс замечает, что они похожи. Ни в коем случае не внешне — в этом плане они полные противоположности. Взгляд. То, как Чонин смотрит куда-то вдаль и не видит ровным счётом ничего. Как устало моргает, потирая веки. Гребаное родство — от него никуда не денешься, как бы не пичкай себя уверениями об обратном. Они — одна кровь. Одна плоть. А можно ли Чонину вообще верить? — Давай проваливай уже, — сплевывает Феликс, первым прерывая повисшую тишину, — И оставь меня наконец. — Ты всегда первым цепляешь, не я, — и уходит. Феликс надеется, что навсегда.

***

Феликс правда пытается: простить, отпустить и полюбить. Себя, свои недостатки, жизнь, людей вокруг. Правда пытается: косо, криво, моментами нелепо, но из кожи вон лезет. В белой наглаженной рубашке душно и некомфортно. Весь начищенный, одетый с иголочки, как с обложки глянцевых журналов — аж тошно. Феликса почему-то мутит. Но он старается, очень старается. Джихён сидит поодаль, нервно подергивая ногой, и бегает взглядом по периметру, изучая белые стены больничного отделения. Феликсу хочется страусом запрятать свою голову в песке и, желательно, никогда не раскапывать. Оказывается, писать в баночку раз в две недели очень даже унизительно. В особенности, когда всё это совершается под аккомпанемент охов и вздохов матери, явно сдерживающей свои эмоции — Феликс ей за это безмерно благодарен. Каждое второе утро вторника ходить и сдавать анализы на предмет всяких веществ в организме в сопровождении четкого желания убиться головой об стенку, потому что, сука, совесть, оказывается, в нем откуда-то есть — выше всяких сил. Но Феликс старается держать лицо, подшучивать над ситуацией, разряжая обстановку; тихо заламывать пальцы до хруста, чтобы Джихён рано или поздно стукнула по рукам, потому что «пальцы кривыми будут», и так каждое второе утро вторника. — Как в школе? — Джихён, бегая взглядом по табличкам, висящим на дверях кабинетов, тихо спрашивает: — Как оценки? — Порядок, — ложь откровенная, но нагнетать обстановку не хотелось от слова совсем. На кой черт ей знать, что не родимый братец вызывает в нём исключительно отрицательные эмоции? Это давно не новость. — Какие планы на вечер? — Пока никаких. — Я слышала, как тебя рвало сегодня утром в туалете. А потом увидела кровавую слюну в раковине, — как констатация факта. Феликсу отчего-то душно. Решается пройтись до кулера с водой. Подолы широких джинс раздражающе шаркают в гробовой тишине больничного отделения. В голове стоит стеклянный звон, застилающий сознание, пробирая все тело до кончиков пальцев и застревая где-то в горле, мешая дышать. Подолы джинс все ещё терлись друг об друга, издавая навязчивый противный звук, схожий со скрежетом зубов, что челюсть сводит. За регистрационной стойкой стояла женщина средних лет, причмокивая губами, пока осушала бокал с водой. Где-то в двух метрах от него гудел кулер с водой, нагревая горячую воду. В глазах все застлано пеленой, но каждый звук, запашок — ощущались и слышались с точностью до единиц, медленно давя на струны где-то в области груди, заставляя сжаться. — Молодой человек, с вами всё в порядке? Вы очень бледный, — медсестра, стоящая за стойкой регистрации, обеспокоенно смотрела, отставив пустой бокал в сторону. — Я в порядке, спасибо, — прочистив горло, отнекивается Феликс, чувствуя, как подкашиваются ноги. Кажется, последний раз он ел вчера вечером — салат из овощей, который Джихён в него насильно впихнула, отказываясь слушать какие-либо отговорки. После этого Феликс, содрогаясь, провел вечер над унитазом, сплевывая кровью, и трясся. От страха или от боли — так и не понял. Глотка горела до сих пор, из-за чего постоянно хотелось пить. А Джихён отчего-то стала слишком часто что-то «подмечать». Феликс казнил себя тысячу раз: ненавидел, презирал, мечтал исчезнуть, и почти что получалось. Желал превратиться в маленького человека, ничего не желающего в этой жизни, ни для кого незаметного, чтобы в один день загнуться и покинуть этот мир в тени, без огласки и переживаний кого-либо. Желал, но почему-то всё не получалось. Голова шла кругом, но до рядом находящейся лавочки оставались жалкие пару шагов, потому, быстро преодолев расстояние, Феликс плюхается на нее, чувствуя, как пульсируют виски. В последнее время такое случалось с ним чаще, чем обычно: на перемене в коридоре, когда поднимался по лестнице домой, когда садился в такси или вставал выпить стакан воды — с особым постоянством и явно доставляющимся дискомфортом. Бороться как-либо со своим физическим здоровьем было бессмысленно — Феликс это знал, но сердце замирало всякий раз, когда его «вело» куда-то в сторону, а тошнота подкатывала к горлу. — Солнце, ты в порядке? — Джихён, запыханная, обеспокоенно смотрела на него, оглядывая с ног до головы, отложив какую-то бумажку — наверняка, та справка, подтверждающая его нахождение на учете, которую они битый час ждали. — Ты почему так побледнел? — Я в порядке! — резче, чем хотелось, рявкает Феликс, заставляя женщину пошатнуться, а медсестру за регистрационной стойкой любопытно обернуться. — Прости, просто я немного устал и хочу спать, — чуть тише добавляет, дергая уголки губ вверх. — Отпросить тебя с занятий? — заботливо интересуется Джихён, оставляя легкий поцелуй на макушке, в ответ получая отрицательный кивок. — Тогда попрошу водителя отвезти тебя в школу. — А ты? — Я не успею, у меня самолёт через два часа. Феликс понимающе кивает, ведь «работа» и от нее никуда не деться. Он и так знает, что Джихён брала много выходных в последнее время и часть работы благополучно выполняла дома, чтобы побольше побыть с ним, но так не могло продолжаться вечно — от обязанностей не убежать, а Феликсу и не привыкать жить одному. Он всегда один. — Тогда хорошо добраться, — поднимается, застывая на секунду от помутнения в глазах, но быстро приходит в себя, поднимая взгляд на Джихён. — Позвони, как приземлишься. — Обязательно. Водитель будет ждать тебя на улице, деньги я тебе оставила дома на столе, а еда — в холодильнике, — на последнем делает особый акцент, подмигивая. А Феликс? А Феликс не знает, ничего…

***

Осознать в жизни можно многое, принять — уже меньше, довести до ума — практически невозможно. Феликс многое понимал, принимал и осознавал, но, так или иначе, вновь выходил на попятную, наступая на одни и те же грабли. Грех жаловаться. «Bliss» встречает неоновыми вывесками, громкой музыкой, парой маргарит «для смелости», блюющими парнями в туалете и девчонками в коротких платьях с красной помадой на губах. Ничего не изменилось, разве только старые красные кожаные диваны сменились на менее кричащие и вульгарные черные, а диджей больше не крутит «Marea» от Мадонны. Феликсу здесь нравилось ничего и в то же время абсолютно всё — странное притяжение былых лет, отпечатавшихся на затворах памяти, греющее душу родство и тошнота подкатывающая к горлу одновременно. Все тот же бармен за стойкой — Джихван, которого Феликс узнает не сразу, а лишь спустя несколько минут, когда мужчина, повернувшись боком в профиль, по инерции вздергивает нос, хмурясь. Почему-то именно таким его запомнил блондин: в неоново-красных лучах, со слегка растрепанными смуглыми волосами, острыми скулами и вечно хмурящегося. Мужчина же навряд ли его вспомнит — на момент их последней встречи прошло уже около двух лет, и если Джихван особо не изменился, то вот Феликс — да, только веснушки всё прежние: едва заметные, но выделяющего его из большинства. Джихён, стоило покинуть больницу сегодня утром, умчалась в аэропорт, оставляя его одного на три дня, потому Феликс дал себе зеленый свет. Заказывая третью маргариту, он не думал ни о чем, кроме как о том, как дойти до того состояния, когда ноги сумеют довести его до столиков в глубине зала, а не развернуться на полпути, трусливо поджав хвост. Желание есть, только вот с силой воли проблемы присутствуют. Внутренние демоны пожирают… — Феликс? Ли Феликс?! — Джихван, зачесывая пятерней волосы назад, подаёт заказанную маргариту парню и удивленно таращится, бегая взглядом то по хрупким чертам лица, заглядывая в глаза, то по одежде. — Не верю, что это ты. — Не думал, что ты меня узнаешь, — смущенно улыбается Феликс, отводя взгляд, и делает первый глоток маргариты. — Брось, такую мордашку, как у тебя, сложно забыть, — отмахивается Джихван, разглаживая подолы рубашки. — Как там на личном? Всё ещё вместе с Сынмином? Джихван был не просто «очередным барменом» в клубе, а хорошим знакомым Кима, который никогда не смотрел в паспорт, чтобы чуть за большую сумму, чем полагается, приготовить что-то «покрепче». Возможно оттого, что он был просто «хорошим знакомым», а не кем-то ближе, то не знал всех подробностей и нюансов, что радовало и огорчало одновременно. — Мы разошлись, почти два года как, — немного тише произносит Феликс, залпом осушая бокал. — Сорян, не знал. Ты-то как после этого? — Шикарно, — выдавив улыбку, чтобы аж зубы было видно, Феликс по-быстрому рассчитывается, оставив сверху приличные чаевые для бармена, и, поднявшись со стула, бегло прощается. — Ну пока, хорошего вечера. — До скорого! И почему-то даже почти спустя два года, когда, казалось, все мосты были сожжены, пути вновь и вновь сводятся к ненавистному имени. Порой это смахивает на какое-то проклятье или порчу — сути не меняет. Прошлое, словно пожеванная жвачка, приклеилось к ребристой подошве и никак не выскребывается, как ни пытайся. А Феликс пытался и до сих пор борется, но явно как-то не так, где-то да с оплошностью, раз голова вновь окунута в холодную воду, а в ней расплывчатое отражение прошлого — коряжистого, зудящего под сердцем и уже изрядно надоевшего. Феликс не хочет думать о Сынмине. Мечтает хотя бы на день вычеркнуть проклятое имя из головы, но из раза в раз держит поражение: когда с опаской и недоверием рассказывает доктору Юку отрывки былых лет; когда, поддавшись тоске и отчаянию, смотрит старые фотографии, которые духу не хватает выкинуть — сколько не пытался, не получается; когда смотрит на Чонина или Хёнджина, так или иначе проводя параллель с Кимом, ведь они, сука, давние друзья, о которых он почему-то узнал совершенно недавно. Прошлое, разрушающее его по клеточкам каждый день, не выкинуть из головы, как ни пытайся. Потому что это — часть него. Уродливая часть, не позволяющая нормально функционировать. И каким бы слабаком Феликс себя не ощущал, как бы не хотел хоть раз «победить» — всё равно собственными ногами шагает назад, позволяя пожирающему прошлому поглотить себя полностью. И о какой силе воли может идти речь, когда срывается, даже не попробовав «по-другому»? …и когда-нибудь сожрут окончательно. Выпитое даёт эффект — чёрт знает, к лучшему это или наоборот, — но ноги сами идут по памяти, лавируя между кожаными диванами, чья расстановка ничуть не изменилась. Руки подрагивают в предвкушении и мандраже, что пальцы слегка покалывают, и Феликс не может скрыть слегка радостной улыбки, когда взглядом цепляется за знакомую макушку. — Чан-а, давно не виделись!

***

Хёнджин старается. Старается не унывать, чтобы стакан у него всегда был наполовину полон, а тарелки бились к счастью. Старается держать лицо, когда, казалось, слезы начнут быть градом, а земля уйдет из-под ног. Старается на все трудности говорить: «Это жизненный опыт, делающий меня сильнее», — и верит в это, чего бы ему это ни стоило. И Хёнджин старается. Старается похоронить в себе противно скрипящие чувство под ложечкой языка. Игнорирует всяческие сигналы, идущие от сердца, потому что головой понимает — это его погубит, если не убьёт окончательно. Потому что не готов. Он не готов открывать свое сердце, да так, чтобы вырвать с корнями, отдавая другому. Не готов рисковать, прыгая в неизвестность. Не готов принять в себе то, что никак не может быть свойственно ему. «Не готов», — и на этом ставится одна большая жирная точка. Но почему тогда, сука, сердце становится биться чуть чаще, стоит завидеть на экране телефона входящий вызов от уже выученного наизусть номера? Вытирая потные ладоши о штаны, Хёнджин не с первого раза попадает по кнопке «принять», смахивая вправо. Точка, которая оказывается исправлена на запятую. — Алло, Феликс? Что-то случилось? — прокашливаясь, наконец принимает вызов. — Неужели я набираю тебе только тогда, когда что-то случается? Ты такого обо мне мнения, Хёнджин-а? — язык слегка заплетался, из-за чего Феликс говорил невнятно, заставляя Хвана додумывать сказанное самому. — Разве я не могу набрать просто так? — Ты пьян? — Пусть будет так. Что делаешь сейчас? — Да так, — Хёнджин слегка заминается, оглядывая комнату Хана, в которой они решили сегодня собраться — впервые за долгое время — и посидеть в полном составе, как раньше. — Ничего важного. А ты? — Смотрю на ночной город. С высоты открывается охренительный вид. — С высоты? — Ну… — в трубке на несколько секунд повисает тишина, слыша лишь шум изредка проезжающих машин, — если десять этажей для тебя высота, то да, именно с неё. Хёнджин не готов — он для себя решил твёрдо. Долго рассуждал и пришёл к точному и неизменимому решению. Но, оглянув Чонина и Хана, увлечённых игрой в приставку, тихо ускользает в приоткрытую дверь, направляясь к выходу. — И где ты? *— И почему я сомневался, что ты не спросишь?* — протягивает Феликс, явно растягиваясь в победной ухмылке — почему-то ощущается, что именно так, — Я пришлю тебе геолокацию.

***

«Clearest blue — Аirshade» Обыкновенный, ничем не примечательный многоквартирный дом всего в десяти минутах пешком от Даунтауна, но при этом в тихом и темном районе, с редко проезжающими машинами. В один момент Хёнджин почувствовал себя каким-то нарушителям закона, карабкаясь по пожарной лестнице вверх, но быстро откинул подобные мысли, стоило опустить взгляд вниз и почувствовать, как сердце уходило в пятки. Не слезть — уж слишком боязно совершать подобные телодвижения на поскрипывающей лестнице, — но и взбираться выше ладошки потеют, а колени подрагивают. В какой-то момент Хёнджин пожалел — он, в принципе, всю дорогу, пока ехал в такси, рассуждал и пожирал себя корезями о необдуманном поступке, особенно в те моменты, когда телефон разрывался от звонков и сообщений друзей, который он так безобразно покинул, даже не сказав ничего на прощанье. Но на попятную уже не пойти, потому, намотав сопли на кулак, как-то с особой легкостью стал дышать. Сожаления, собственно, как и все остальные мысли, заставляющие шестеренки в голове как-либо крутиться, отпадают напрочь, стоит ступить на крайнюю ступень и, подтянувшись за поручни, оказаться на крыше — Хёнджин надеется, что проник именно на ту, а иначе пишипропало, — открывая для себя вид на вблизи раскинутую реку Хан, тихий жилой район и, на удивление, на Даунтаун (конечно же, не весь, лишь пару улочек, освещённых светом фонаря, в свете которых стоят безжизненные бетонные высотки). Но самое главное — вид на сидевшего по-турецки Феликса, что без особой опаски раскинулся почти что на самом краю — осталось лишь ножки свесить для полноты картины. — Ну и что это было? — шагая в сторону парня, оповещает о своем присутствии, заставляя Феликса на секунду обернуться, чего хватает, чтобы в блеске луны завидеть его слегка притупленный взгляд — Хёнджин хочет верить, что это алкоголь. — Неужели скучал? — Одиночество. Этого достаточно. Достаточно для того, чтобы он без слов опустился рядом, почти в десяти сантиметрах от блондина, позволяя расставленным по бокам ладоням едва касаться чужих — запрещённый прием. Достаточно для того, чтобы взгляд прилип к точёному профилю, зияющему при свете луны, и тихо сглотнуть накопившуюся вязкую слюну. Достаточно для того, чтобы Хёнджин в сотый раз для себя понял, что не-го-то-в. Что всё это не для него. Может быть, в далеком будущем и «да» — зеленый свет, — но никак не сейчас, когда его сердце — решето. «Почему Феликс позвонил?» — Хёнджин терзал себя этим вопросом не меньше, чем всеми остальными. Их взаимоотношения всегда строились на чрезмерно остром языке Хвана и его принципе «говорить как есть» и восприятии Феликса, который слышал лишь издёвку или пустой звук. Они не были идеальны — никогда, — таковыми и не станут. Слишком уж разные, повязанные цепью промахов, обид, невысказанности и моментов странной близости. Каждая встреча — инфантильная, несуразная, но отчего-то дерущая сердце в клочья, удерживая их связь из раза в раз. Слабые лучи фонарей, оснащающие улицу, едва дотягиваются до них, оставляя в полумраке. Зыбкий ветер лезет под бомбер, холодя поясницу — ночи всё ещё холодные и длинные, несмотря на припекающие солнце в полдень. Хёнджин молчит, отводя глаза куда-то в сторону редко проезжающих машин, мигающих неоновых вывесок клубов на улицах Даунтауна, изредка снующих людей и колышущихся от ветра деревьев. Феликс смотрел вдаль, в сторону горизонта, где в текущей реке отражалась луна, покорёжено сияя. Он честно сдерживался, намеренно заостряя взгляд на каких-то мелочах, но то и дело невольно поворачивал голову на белобрысую макушку, пытаясь понять, почему тот щурится, изредка шмыгая носом, и почему сидит в одной атласной рубашке, когда на улице зима, пусть и не самая холодная. Задавался из раза в раз теми вопросами, на которые ответов нет — он их и не сыщет. Хёнджин не готов. Не готов, и для себя он решил это тысячу и один раз. И ничего его уже не заставит передумать — в своих убеждениях он тверд и менять позицию не собирается. Но ветер слабо треплет выкрашенные в светлый волосы, путая локоны между собой — рука сама тянется заправить их за ухо. Он этого не хотел делать. Просто так вышло. Феликс сидит, чуть опустив голову вниз, наверняка даже не почувствовав почти что невесомого прикосновения, и закусывает губу, то и дело вздыхая, будто бы собираясь что-то сказать, но никак не решается — лишь заламывает пальцы и молчит под покровом ночи, слабым светом фонаря и прикованным взглядом Хёнджина, который не хотел вглядываться в острые скулы и едва проглядывающие веснушки — просто так получилось. И всё. — Ты скоро во мне дырку просверлишь, — усмехается Феликс и поворачивает голову набок, смотря в ответ. Глаза в глаза. — Это забавно, но глупо. — Ты красивый, — Хёнджин вовсе не хотел произносить подобного — просто с языка сорвалось, — С эстетической точки зрения, конечно, — и, прокашливаясь, моментально поправляется, заставляя Феликса растянуться в слабой, едва заметной улыбке. У Феликса карие глаза, глубокие, темные, напоминающие раз за разом о том, куда затягивают — прямо в бездну, на дно, туда, где единственный выход — тонуть. И Хёнджин тонет. В сияющих при свете луны зрачках, слегка расширенных, находя в глубине них собственный приговор, разрывающий сердце и все «принципы», принятые решения — абсолютно всё разбивая вдребезги на тысячу мелких осколков без возможности на починку. Пожалуйста, только не это. — Я сегодня чуть не сорвался, — вдруг признается Феликс, томно выдыхая, и отводит взгляд, запрокидывая голову обратно к небу, — Намеренно хотел накачаться до отключки, но в последний момент остановился. Почему-то вспомнил про тебя, сучёныша, и позвонил. И душу греет. Хёнджин сам не замечает, как расплывается в теплой улыбке, за что получает слабый удар в плечо. Он не льстил себе — вовсе нет, — просто искренне был рад услышать что-то, говорящее о том, что для Феликса его существование что-то да значит. Что все его бесконечные унижения, просьбы дать шанс на несуществующие для них будущее — всё это имело смысл, даже если это просто мимолётная мысль о нём в двенадцать ночи в голове пьяного парнишки, желающим закинуться наркотой. Хёнджину чхать, плевать с высокой колокольни. — Я правильно понял, что ты хотел… — осторожно начинает Хёнджин, стараясь не ляпнуть ничего лишнего, но Феликс договаривает за него: — Да, хотел закинуться солью и облеваться в туалете, как в старые добрые, — без особого энтузиазма поясняет, но стоило поймать вопросительный взгляд Хёнджина, тянется к карману, доставая маленький зип-пакет с таблетками внутри. — Можешь забрать и выкинуть. В самом себе я не очень уверен. И что-то в этом есть: в непривычно-загнанном виде Феликса, который по-собственному желанию открывается с новой стороны для Хёнджина. Только для него и никого больше, потому что сейчас на крыше только они одни: блеклый свет луны, заходящееся сердце Хвана и перечеркнутое трижды в голове «не готов». Хёнджин забирает из холодных рук, пусть и не очень уверенно, шуршащий пакет и швыряет куда-то вниз, к изредка проезжающим машинам и едва освещенным улочкам. Феликс смотрит потерянно, неясно, сквозь глаза, и только сейчас парень замечает, как блондин подрагивает от холода — оно и логично: навряд ли в льняных брюках черным цветом и атласной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы сверху, будет тепло, как в тужурке. — Мама не учила, что шастать в одной рубашке, да еще и зимой, безрассудно? — цокает Хван, снимая бомбер, чтобы сразу же накинуть на дрожащие плечи, а сам остается в одной толстовке. — Хватит так не беречь себя. Неужели хочешь свалиться с температурой? — А так красиво все начиналось. Я уже начал думать, что сегодня обойдусь без твоих порицаний, — ворчит парень, но бомбер натягивает на себя с охотой, посильнее кутаясь в длинные рукава. — В последнее время я стараюсь себя сдерживать и чаще держать язык за зубами, — горделиво заявляет Хенджин, вздергивая подбородок, на что Ли прыскает, растянувшись в ухмылке. — Сомневаюсь, что тебя хватит надолго. «Я тоже сомневаюсь в этом», — и речь вовсе не про сдержанность и манеры. Хёнджин не уверен в себе и в том, что происходит внутри него, — это правильно, потому что раньше с ним такого не было. Ни-ког-да. Сомневается в том, не совершает ли он ошибку, когда ненавязчиво сокращает и так предательски маленькое расстояние между ними, двигаясь ближе, чтобы ладонь на ладонь и наконец согреть ничтожно трясущегося от холода Феликса и согреться самому. Согреть свое сердце. Феликс на шевеления сбоку внимания не обращает, оставляя свой взгляд прикованным к небу, звездам — ничтожным и так далеким от них, — наслаждаясь тишиной, но слегка вздрагивает, стоит Хвану накрыть его ладонь своей: вовсе не романтично, немного грубо и неумело, но искренне. Не отталкивает и ничего не говорит — Хёнджин ему за это безмерно признателен и благодарен. Язык чешется что-то сказать, разбавить повисшую тишину, нервно играющую на струнах души и так не находящего себе места Хёнджина, но стоит захотеть завести какую-то тему, так сразу же прикусывает себя за язык, выбирая привычное молчание. То и дело кидать взгляд на изученный, как уже кажется, досконально профиль невыносимо. Бегать взглядом по бледным щекам, которых, по сути-то, и нет-то, к прикрытым векам, а от них к миловздёрнутому носику, мимолётно опуская взгляд чуть ниже, на пухлые, слегка обветренные губы, невольно сглатывая. Пожалуйста, только не это. — Мы так и не поговорили нормально после… случившегося, — Хёнджин, услышав сказанное, напрягается, но стоит заметить мечащийся взгляд Феликса, слегка сжимает его ладонь, чёрт знает что пытаясь подобным показать, — Я поступил так, как чувствовал в тот момент, и хочу, чтобы ты понял меня. Я пьян и, возможно, взял у Чана скурить косячок для смелости, поэтому пользуйся моментом и слушай моё нытье, которого так хотел, — смеясь, запрокидывает голову назад, вздыхая, — Мне было хреново, одиноко и куча всяких проблем очень не вовремя со мной случились. Я не видел другого выхода тогда и не вижу его и сейчас. Просто… сейчас мне нужен кто-то, кто будет рядом и не уйдет, когда я вдруг решу снова оступиться. — Я рядом. Здесь. Прямо сейчас. И это звучит из уст Хёнджина так интимно и сокровенно, что Феликс на мгновенье теряется: бегает взглядом по лицу напротив, пытаясь прочесть на нём ответы на немые вопросы. И так постоянно: играют в угадайку «Вопрос-ответ», где на тысячи терзающих вопросов ни одного внятного и суразного ответа. Потому что это — они. Потерянные, несуразные и прямые синонимы к слову «ошибка». Будущего — нет. Не было. И никогда не будет. Только параллельные миры, расходящиеся траектории, пожизненное «мимо». Остается лишь одно, единственное верное и разумное решение, оборвать все нити сейчас, сказать «прощай» и выжечь память друг о друге каленым железом. До тла. Потому что это — они. Феликс не умеет жить и не хочет, а Хёнджин отчаянно рвётся научить, показать «как надо», взять холодную ладонь в свою и отвести от края, хотя сам, по сути, стоит на обрыве, рискуя сорваться — просто не видит. Всё застлано пеленой карих глаз и разрывающей сердце болью — острой, дерущей, запредельной. — Я жду момента, когда ты разочаруешься во мне и уйдёшь. — Тогда тебе придётся очень долго ждать. Хёнджин не врёт, потому что ничего не ждёт от Феликса — просто желает быть рядом. Потому что если тонуть, то вместе. Не сомневается, что не раз увидит, как Ли пробьёт очередное дно: сорвется, вновь попытается уйти, будет наступать на одни и те же грабли. И не сомневается, что во все эти моменты будет стоять рядом, протягивая спасательный жилет, пока его наконец не натянут, чтобы всплыть, откашливая воду из легких. — Я пьян, накурен и хочу тебе верить, — и, придвинувшись чуть ближе, сжимает холодную ладонь в ответ. Потому что если тонуть, то только вместе.

***

За окном вечерело. Небо заволокло серыми тучами, вселяя отчётливое чувство меланхолии, что аж тошно. Из головы не шёл вчерашний вечер, и сколько Феликс не затягивался едким дымом, закашливаясь, перебирать по кусочкам обрывки прошедшей ночи не переставал. От навязчивых мыслей отвлекала музыка, льющаяся из колонок, но то и дело лишь на жалкие пять минут — максимум, а затем Феликс вновь погружался в раздумья, закуривая, и так по кругу. Наби мирно сопела на кровати, посильнее кутаясь в одеяло, и, кажется, видела уже десятый сон. Вся уставшая, зареванная, в помятом красном платье и босиком — примерно в таком виде Феликс встретил девушку на пороге и сразу же сообразил, что лучше воздержаться от лишних вопросов, молча пропустив Ким в квартиру. Единственное, о чём мысли помогали вытеснить проклятого Хван Хёнджина — покрасневшие белки глаз у подруги и запах перегара. Наверняка, проснувшись, Наби обязательно расскажет «что» к «чему», потому что попросту не сможет утаить — так было всегда. И все раздумья вновь возвращаются к Хёнджину. К его откровенным речам и неуместной тактильностью. Феликс видел в нём себя: в неумелых попытках подсесть ближе; в обещаниях быть рядом несмотря ни на что; в холодных ладонях, которые не сжимают в ответ. И от подобных мыслях кидало в холод. Потому что в Хван Хёнджине вчера он увидел себя несколько лет назад — сам того не подозревающего влюблённого, с разрывающимся сердцем и сбитым дыханием. Но Феликс помнит, что «Хёнджин не такой» — почему-то эта фраза особенно въелась в голову, крутясь на повторе. И стоит Феликсу вспомнить, что «Хёнджин не такой», и во всех его словах, движениях, взглядах вдруг ощущалась точная беспечность и немного дружеский контекст. Скорее, необдуманные поступки без задней мысли и всё ещё излишний альтруизм — и это походило на стиль Хвана гораздо больше, чем что-либо ещё. И не нужны были никакие дополнительные объяснения, попытки читать «между строк» и прочая лабуда, которой почему-то Феликс весь день и страдал. По-честному, хотелось забыться: не морочить голову бесполезными мыслями, прокручивая в голове каждый мимолётный взгляд, вздох; не смотреть в экран телефона, ожидая звонка или хотя бы жалкого сообщения, которые Феликс, безусловно, заслужил. Вчера они разошлись, когда уже светало: Феликс молча сел в такси, засыпая на ходу, а Хёнджин скрылся в неизвестном направлении, решившись прогуляться. В последнее время Феликс много думает — это явно идёт ему во вред. И Хёнджин обещал написать. А он, сука, ждёт. — Феликс, сделай музыку потише, — Наби, хрипя, переворачивается на другой бок, закутываясь в одеяле ещё сильнее. Отключив музыку в принципе, Феликс вновь закуривает. Он запомнил всё. Невесомое прикосновение к его щеке и заправленную выбившуюся прядь волос; касание ладоней — холодных, что аж обжигает, — и отчего-то быстро разгоняющие кровь сердце; каждый незначительный взгляд и громкие слова. И от этого не по себе. Феликсу всё это отдаётся ссадинами в душе и волочащимися по пятам никак не забытыми промахами прошлого. А он ошибался — так много, что не счесть. И оступается и в этот раз — другого не дано. «В конце обязательно будет больно» — уверенности в подобном не отнять, даже не гадая об исходе. В очередной раз исполосует себя, потому что — это он. Для Хёнджина всё это — игры, забавы и ничего более, кроме временного интереса. Для Феликса это очередной несчастливый финал, потому что он по-другому не умеет. На краю кровати валялся черный бомбер, любезно предоставленный Хваном не в самый знойный вечер. Он не принюхивался, но перед носом почему-то до сих пор стоит запах парфюма, осевшего на куртке, которую снимать отчего-то не хотелось — слишком уж уютной и теплой она смотрелась на нём. Взгляд сам падает на экран телефона, на котором высвечивается уведомление из Инстаграма. Быстро разочаровавшись, Феликс открывает запрос на переписку от Чонина, читая пару сообщений, и, не ответив, блокирует контакт. «Может, попробуем сначала? С чистого листа?» «Ты можешь воротить нос сколько угодно, но родства не отнять.» «Прошу, Феликс» «Родства не отнять» — било по сердцу, но Феликс терпел, глотая ком, вставший поперёк горла, прямо как существование Ян Чонина. — Наби, подъём, — тормоша девушку за ногу, вместе с этим стягивает одеяло на пол, Феликс голосит, за что мгновенно получает пяткой в нос, — Подъем, девушка, у меня для вас заманчивое предложение. — Какое? — Ким, оживившись, принимает положение «сидя», заправляя разлохмаченные волосы за ухо. — Занудные книжки по ролям читать не буду, смотреть сопливое кино тоже. — Прогуляемся? Я могу пофоткать тебя для инсты. Наби, разочарованно выдохнув, выкарабкивается с кровати окончательно и, подойдя к зеркалу, начинает крутится, приводя себя в порядок. Макияж стёрся окончательно, оставляя после себя лишь остатки туши на щеках и красную помаду в уголке губ, волосы растрёпаны и не уложены — но даже при таком раскладе не теряет своей красоты. — Ты меня видел? Я сегодня явно не свежачок, чтобы фоткаться в инсту, — умозаключает Наби, зачёсывая волосы руками в низкий пучок, — лучше давай просто напьёмся, тем более я знаю кому набрать по этому поводу, — пряди выбиваются из рук, а волосы только сильнее путаются, — и принеси мне расчёску! Феликс согласно мычит на её предложение, удаляясь в ванную комнату, чтобы нарыть мамину расчёску, дабы любезно предоставив подруге. Наби здесь не в первой — она единственная, кто побывала у него «дома», который подразумевал проживание с Джихён. И чем-то это трогало Феликса до глубины души. Потому что есть то, в чём она — «единственная» и «первая», а значит они ещё не порознь. Он боится потерять снова. Оказаться в один момент без хрупкого женского плеча под боком и не иметь возможности с кем-то искренне смеяться на перемене с глупых шуток, которые понятны лишь им двоим. У них вроде дружба, не требующая громких слов, но в последнее время язык так и чешется сказать, что Феликс дорожит. По-настоящему переживает за них и не хочет вновь откатываться в прошлое, в котором Наби смотрит на него волком, а он в одиночестве собирает себя по крупицам. Вернувшись из ванной с расчёской и мицелярной водой, чтобы подруга смыла остатки макияжа, Феликс завидел её в гардеробной, тщательно изучающую все существующие в ней вещи. Кто бы сомневался. — Ликс, я возьму твой пиджак под платье? В ответ короткое «Да», но где-то под сердцем теплится «Я бы тебе вообще всё отдал» и от этого спокойно на душе.

***

Звонить Хвану первому было унизительно, потому это сделала Наби: не напрягаясь, набрала нужный номер телефона и с улыбкой на устах вела разговор. Феликс, распластавшись, лежал на кровати морской звездкой и считал «висюльки» на хрустальной люстре, медленно умирая от ожидания, когда девушка завершит диалог и изложит их дальнейшие планы на вечер. Наби уже была одета: бордовое платье до колен, поверх которого накинут пиджак, который та благородно позаимствовала из его гардеробной: объемный в плечах, но зауженный в талии, идеально подчеркивая фигуру. Сам же Феликс особо не морочил голову с выбором наряда, нацепив белую рубашку и темные джинсы прямого кроя. Наби с грустной улыбкой заявила, что он утратил чувство стиля, и активно порывалась его переодеть «поприличнее», но Феликс встал на шипы, заверяя, что его образ — неизменная классика и ему так комфортно. В общем-то, Наби завершила разговор, подытожив, что Хёнджин был уже слегка пьян и явно не дома, судя по громкой музыке на фоне. Собственно, изначальный план завалиться в какой-то клуб втроем приобрёл новое исполнение, в котором Хван приглашал их в чей-то загородный зимний дом. Феликсу подобный расклад не шибко симпатизировал, но желание вырваться хоть куда-то было гораздо сильнее и настойчивее отбивалось в голове. Сидя в углу на ступенях деревянной лестницы, Феликс в гордом одиночестве потягивал «Маргариту». Поодаль Наби громко смеялась, стоя в компании Хёнджина, кладя руку тому на плечо, а тот заливисто смеялся в ответ, что-то говоря, — Феликс лишь глубоко вздохнул, осушая остатки коктейля. Феликс бы сейчас с удовольствием закутался в серую кофту потеплее, натягивая рукава, но вот загвоздка — в белой приталенной рубашке таких возможностей нет. Душу разрывало — от чего — не понятно. Ему бы сейчас прижаться к кому-то — необязательно в объятия — так, бок о бок посидеть, помолчать — этого будет вполне достаточно. С Хёнджином хотелось поговорить: спросить, как прошел у него день, над чем так сильно смеялись с Наби, почему вдруг решил подстричься, какие планы на выходные — идей для разговора было вагон и маленькая тележка, вот только тот не замечал его: специально или нет — это было не важно. Имело лишь смысл то, что Феликс об этом думал. Он не узнавал себя: слишком эмоционального, потому что обычно ему все равно, чрезмерно жаждущего «чего-то», но черт его знает «чего». Ему хотелось. Просто хотелось. Быть желанным, замеченным, особенным. Кем-то большим, чем просто сидящий и пьющий маргариту в одиночестве. Стать для кого-то конкретного чем-то большим. Феликс боялся себя и не понимал. Хёнджин сам его находит чуть погодя. Несет какую-то чушь и этим смешит Феликса, заставляя губы расплыться в томной улыбке. Напаивает двумя шотами, не принимая отказов, и ведет его на улицу, в небольшую беседку, расположившуюся в саду среди мерзлых вишен, не забыв подхватить теплый плед. Феликсу хотелось искренне улыбаться. Нет, сучёныш, всё-таки не забыл про него. — «Не насмехайся над человеком, находящимся в горести души его», — Хёнджин присаживаясь поудобнее, накидываем им плед на колени, ближе прижимаясь к Феликсу — естественно, ради сохранения тепла. — Цитируешь Библию. Какая это стадия отклонения? Или от отчаяния поддался в веру? — Моя мать была верующей, — вот так, к слову, сообщает. Кажется, Феликс объяснил себе надобность тех двух шотов только что. — В церковь не ходила, Богу не молилась, грешила, но Библию знала наизусть. — Тоскуешь по ней? — Глупый вопрос. — Если так плохо, то почему ты здесь? — и мысленно Феликс уже рисует ответ «Забыться», а Хёнджин, будто бы ища утешение, опускает голову тому на плечо. — Я не знаю где мне хорошо, — ложь. Знает, но не признает. — Сейчас тебе хорошо? — Мне спокойно. Полный штиль на душе. И умиротворение. А Феликс и не спорит. Ему спокойно. Тоже.

***

Из головы не шли дни минувшей недели. Джихён совсем скоро должна вернуться домой — тридцать минут назад отписалась, что самолёт приземлился и как только — так сразу прибудет домой. Пятничный вечер подразумевал семейное воссоединение. В последнее время Феликс много думал — обо всем и ни о чём одновременно. Вспоминал отца, детство и раннюю юность, прожитую под его общипанным крылом. Ковырялся во фразах, застрявших в глотке, будто услышал только что, а на деле — затерялись пятилетней давностью. Вспоминал мать, их редкие, но долгожданные встречи: крепкие объятия, дарившие сон, полный любви взгляд карих глаз и искренняя детская восхищенность столь сильной женщиной, выступавшей для него своего рода кумиром. И если воспоминания об отце мелькали на периферии памяти, имея острые очертания, то моменты, отданные во внимание Джихён, он припоминал смутно, сохраняя лишь общие черты. Гораздо тяжелее давались воспоминания о Сынмине, но Феликс специально лез в это болото, желая испачкаться посильнее. Обычно вечера, отданные памятью мерзавцу, завершались застывшей болью на глазах и дрожащими руками. Джихён не соврала — летела со всех ног, вернувшись спустя полтора часа после приземления. Феликс встретил её легкой улыбкой, приняв тяжелый чемодан из рук леди, самостоятельно откатив его в спальню и принявшись раскладывать вещи обратно по своим местам. Джихён тем временем готовила ужин, насвистывая понятную только ей песню, и пританцовывала тазом, явно находясь в приподнятом настроении. Феликс был… Никак не был. «Суицидник» — не кричащее клеймо, а диагноз, изредка поддающийся лечению и очень часто убивающий пациента: медленно разрастался по всему организму едким вирусом, заставляя органы гнить. Джихён что-то лепетала про необходимость провести полную проверку его организма, потому что из диспансера позвонили не с самыми утешительными новостями, как выразилась женщина, которые «заставили сердце кровью обливаться». Феликс слушал её вполуха, ковыряя в тарелке обклёванную лазанью — мать любительница европейской кухни. — …меня действительно напрягают твои проблемы с питанием, — не затыкалась женщина, незаметно осушая уже второй бокал вина, а они ведь начали трапезу всего пятнадцать минут назад от силы… — Я склоняюсь к тому, что это у тебя из-за стресса, но откуда мне знать, Солнце? Ты со мной ничем не делишься, а потом неожиданно происходит это. Под «это» она наверняка подразумевала его наркотическую зависимость и суицид, но вслух не озвучила — оно и правильно, лежачих не добивают — жалко. И, смотря исключительно объективно, Джихён была далеко не лучшей матерью. Да, она его не била, не проклинала, не обливала помоями, не ругала за плохие оценки в школе, поздние приходы домой — только изредка гладила по головке, когда появлялась таковая возможность. И из этого всего лучше вычеркнуть всю воду, оставив самое главное: матерью-то по сути и не была, скорее походя на бедного-дальнего родственника, который много работает, пьёт вино по вечерам и дарит запредельно дорогие подарки на Рождество. В последнее время Феликс много думал — это не шло ему на пользу. Вообще никак. Трапеза закончилась тем, что Джи, разморенная выпитым в купе с усталостью после перелёта, оставила его за столом в одиночестве давиться лазанью, а сама решила пораньше лечь спать, ведь завтра какая-то важная встреча с утрапораньше, а Феликс… А Феликс в последнее время слишком много думал. Так и не притронувшись к тарелке, блондин тихо вышел из-за стола, боясь скрипеть стулом — спальня Джихён находилась ближе всего к кухне, а та чутко спала, — он отправился к себе в комнату, запираясь на ключ. Ничем не особенная, неприметная, пустая… Феликс чувствовал себя в ней чужим и родным одновременно. Фотография на полке дарила уюта: где он мелкий, такой же щуплый, хмурит нос, недовольно смотря в объектив, а поодаль стоит Джихён — с неизменной лучезарной улыбкой, обнажая выбеленные зубы, слегка склоняя голову в сторону сына — их единственная совместная фотография. Грустная деталь, отрезвляющая. Шторы напрочь застланы, даря эффект «блэкаут», погружая комнату в благовенную тьму — дома на квартире у Феликса весят тюлевые шторы, обязательно пропуская капли света даже в самые темные ночи — подобное спасало от кошмаров и бессонницы. Неприметная, обыкновенная двуспальная кровать, стол и шкаф одного же оттенка — тёмной древесины с деталями из черной стали. Чувствовалась рука Джихён — современно, просто, без излиществ, без любви, но с последним уже ни к ней. С этим, кажется, только к господу Богу, и речь вовсе не об уюте в комнатушке. Расшторив окна, Феликс открывает их на проветривание, впуская в помещение свежий воздух. Запрыгнув на подоконник, подхватывает сигарету из пачки — он их даже не прятал, беспардонно оставив на видном месте, — закуривает, смотря вниз, и думает. Опять. Джихён ненавидела жизнь в больших домах, считая это заточением в «золотой клетке» для безвольной птицей — иначе не скажешь. Потому предпочитала пентхаусы в приличных жилых районах, роскошный вид с тридцатого этажа и гул проезжающих машин за окном. Феликс её любовь к подобному всецело разделял — всё-таки мать и сын. Закуривая, опять думает — в последние годы жизни это стало ритуалом. Вспоминает доктора Юка и их единственные два сеанса — следующий состоится только как минимум в марте, по причине внезапно захворавшего мужчины — с пневмонией шутки плохи. Когда мать сообщила столь «печальную» новость, он ничуть не расстроился, разве только было жаль потраченное время, но судьба давала ему отсрочку от мук и излития души мужчине в белом с колючим кактусом в углу кабинета — спасибо и на этом. Вспоминать о Хёнджине напрочь отказывался — на данный момент это его главная головная боль, не дающая спокойно существовать. В прошлом копаться как-то приятнее, нежели в том, что творилось в жизни в данный момент. Подумал о Чонине, закурил ещё одну сигарету. О нём почему-то вспоминать хотелось меньше всего, но Феликс явно мазохист, раз шёл на такое! Вновь прокручивал моменты из детства, перетекал от диалога к диалогу, от пусто брошенной фразе к остро-ранящим словам. Чонин всегда мог сделать ему больно словесно, а Феликс… кулаками. К сожалению, не оратор. На том и счёлся, предпочитая не вдаваться в философию, перескакивая на других персонажей. Припомнился Чан. Их связывало многое — связывает и сейчас. И как клеймом причиной их «повязаности» был никто иной, как Ким Сынмин. И садо-мазохист ли Феликс? Определительно, точно и бесповоротно «да», раз лезет за телефоном в карман, недолго думая, открывая в галерее папку «скрытое». Здесь было…всякое, явно не для лишних глаз — на то и «скрытое», потому что недоступно никому. Только ему и его израненному сердцу. Каждая просмотренная фотография, видео, снимки закатов, которые он любил встречать на крышах в обнимку с любимым человеком… «Любимый человек» ушёл, растоптав его сердце в коровью лепёшку, а привычка покорять крыши осталась. Феликс помнит, как горели его глаза при виде холодного парниши, который с неохотой сплетал их ладони вместе, — тогда ему казалось, что это смущение — такое неочевидное и милое. Какая же глупая наивность. Он шептал слова любви, строил планы на будущее и делился сокровенными тайнами, делил постель — не на постоянной основе, всего-то три жалких раза, не сказать, что по своей воле, и то, когда достиг шестнадцатилетия — в последние месяцы их отношений. И все же жалел. О многом жалел, но уже не ненавидел. На ненависть попросту не осталось сил. «Почему именно я?»— тихо, почти беззвучно однажды спросил Феликс, когда они сидели на берегу реки Хан, потягивая теплый глинтвейн, потому что на носу конец декабря. «С тобой не нужно играть в «тяни-толкай», — тогда без особой улыбки и заинтересованности ответил Сынмин, посильнее кутаясь в белую дутую куртку из-за подувшего знойного ветра, разносящего снежинки. «С тобой не нужно играть в «тяни-толкай». Верно, Феликса не нужно «тянуть» — достаточно одного легкого «толчка» и вот он уже на дне бездны. «Весна — для горячо влюблённых сердец, что только нашли друг друга; лето — для отчаянных смельчаков, живущих моментом мимолётных интрижек и незабываемых эмоций; осень — для любви, прошедшей огонь и воду, которая была собрана по крупицам и воссоединилась в кружащем танце пожелтевших листьев деревьев; а зима — для бессовестно разбитого на куски сердца, умерших надежд и последних куч сгнивших листьев, запрятанных под леденящим слоем снега…» Его «думы» явно забрели куда-то не туда — пора завязывать. Затушив сигарету, ловко спрыгивает с подоконника. Переодевшись в легкую футболку и шорты, заныривает в холодную постель и выдыхает. Шелковые простыни не позволяли плавиться в собственных мыслях, отрезвляюще холодя и щекоча. Сна ни в одном глазу. Подобное состояние организма утомляло. Если покалывания в области живота и фантомную головную боль с тошнотой, он научился игнорировать, но кипящую, как адский котёл, голову, почему-то, разучился. И думалось…о всяком. Он больше не вспоминал кого-то. Думал о себе. О том злополучном утре, когда, проснувшись, понял, что хочет умереть. Вспоминал ненавязчивые мысли, блуждающие в разуме глупого подростка, бездумно травящего свой организм веществами. Феликс вспоминал как его бросало в жар, когда подолгу не принимал, и в те моменты желал либо дозу, либо смерти. Вспоминал моменты, когда из простой очередной «головной боли», которая казалась не меньше чем бредом, переродилась в фикцию и была уже не просто «ненавязчивой идеей», а смыслом, за которым он цеплялся. «Когда захочешь себя убить, представь, что будет дальше. От третьего лица. Как отреагируют родственники. Будут ли оплакивать? — усмешка. — Кто и какие речи будет произносить на твоих похоронах. Кто придёт на них. Какой уклад будет в жизни тех, кто лишился тебя. Всё ли устраивает? Увидел ли ты слёзы тех, чьих хотел? Понравилось? — глаза вдруг серьёзные, пустые, но улыбка не стрирается — всё та же подлая и искусственная. — Если что-то не устроило, то ещё не время умирать. А если…чхать и ничего не вызывает эмоций, кроме радости о собственной кончине, то флаг в руки!» Вспоминать слова Кима в ночи — бредовая идея, но кто виноват, что он откуда-то помнил все слова? Он всегда слушал парня внимательно, сосредоточенно, никогда — в пол уха. И каков же урок за внимательность и покорность? Очевидно такой, что, как не отмахивайся, а благодаря поучениям горе-бывшего попыток суицида у него было в разы меньше, чем могло бы быть. «Я стал бы тебе хорошим другом», — обрывками в голове, словно гром среди ясного неба, всплывают разговоры, точнее монологи Кима, который не особо любил разглагольствовать. «А парнем?» «А ты со мной счастлив?» — Феликс тогда без сомнений ответил «да», слегка смущаясь, отчего вызвал странную улыбку на лице Сынмина, пропитанную жалостью, и пустота в глазах— главный атрибут, — когда-то ему мерещились в них звёзды. Оглядываясь на обрывки прошлого, в котором он был «счастлив», задаётся ироничным «А счастлив ли я сейчас?», получая в ответ не менее категоричное и грубое «нет», идущие от самых корней исполосанной души — корявой, испорченной, но всё-таки существующей. В последнее время Феликс много думает — это влечёт категоричные последствия.

***

Утро выдалось не лучшим. Всю ночь он проворочался на кровати в поиске наиболее удобной позы для сна, но погрузиться в царство Морфея удалось лишь под утро, когда уже светало, а через час прозвенел будильник, который он почему-то забыл отключить. Сегодня суббота, мог спать хоть до вечера, но после нежеланного пробуждения сна не было ни в одном глазу. Время только пять утра. Давняя страсть — чтение. Его единственная и неповторимая. Если брать книгу в руки, то только ту, которая засадит дома на сутки, заставляя не плавать глазами по буквам, а внимать каждую деталь, проглатывая, а после взвалится в голову, то и дело всплывая цитатами в голове… Феликс любил одержимость, потому что лишь она позволяла сохранить интерес, подкрепляя с каждым днём. Книги, которые он читал «в пол-уха», считал зря потраченным временем. На кой черт насиловать мозг и погружаться в чтиво, которое глаза резало? Только одержимость. Оскард Уайльд «Портрет Дориана Грея» — банально? Феликс сам не понимал почему тянулся именно к этой книге. Десять раз. Он исчитал её вдоль и поперёк — дважды из них в оригинале, переводя каждое предложение на родной язык. Попроси зацитировать его какой-то вопиюще колющий глаза монолог Лорда Генри и вот он уже копается в закромах памяти, собирая по кусочкам обрывки фраз, когда-то давно впившиеся в душу. Он зачитывается, не сразу замечая время на часах. Семь часов сорок пять минут. Почти что три часа, а пролетели как две минуты… Феликс помнил, что мать была не самой ранней пташкой, но и не поздней, потому, прикинув, что её подъём придётся на восемь часов утра, поднял свой зад, решившись испробовать себя в кулинарии. Не то чтобы он плох — его блюда вполне себе съедобны… Джихён, поднявшись в восемь утра по будильнику, с удивлением смотрела на Феликса, крутящегося на кухне у плиты, что было достаточно редким зрелищем. — Солнце, почему ты так рано вскочил? Сегодня выходной, — подойдя сзади, нежно обвивает руками вокруг талии и так правильно и по-нежному целует в макушку. — Тебе нужно хорошо высыпаться — ты ещё растущий организм. — Ты уйдешь на работу, а я завалюсь в сон на весь день, не волнуйся, — уверенно заверял Феликс, ластясь к женщине, как домашний кот, и спешил переложить омлет со сковороды на тарелку, красиво украшая различными травами для более приятной подачи. — Да ты прям-таки повар мишлен. Боже, как пахнет… — сладостно протягивала Джихён, прикрывая глаза в удовольствие, или же специально разыгрывала сцену, дабы потешить самолюбие сына-суицидника — Феликс не знает, потому что в любом случае лыбится как дурак. — Не строй планов на вечер. — Почему? — Поедем в частную больницу, пройдёшь обследование, — констатация факта, а Феликс вмиг мрачнеет, стирая беззаботную улыбку с лица. — И всё-таки готовишь ты бесподобно, делай так почаще, солнце. Феликс говорил о том, что в последнее время много думает? Кажется, прямо сейчас его голова взорвется от мыслительного процесса.

***

Больницы. Феликс их ненавидел больше всего. В нём они вызывали смешанные чувства, вплоть от тошнотворного запаха спирта до спирающего в рёбрах страха белых стен, пророчущих свет в конце тоннеля, на который он так отчаянно отказывался идти. Мать была вся как на иголках, то ли и правда волновалась за него, то ли постоянно разрывающийся телефон от звонков не давал ей покоя. В перерывах, когда переходили из одного кабинета в другой, лавируя между этажей, Джихён то и дело отрывалась на телефон, разговаривая то на английском с чётким корейским акцентом, то переходила на родной язык, говоря о каких-то горящих дедлайнах, тендерах… Феликс в её бизнес нос не совал. Самому стыдно признаться, но даже знать не знал, чем мать занималась: какая у нее компания, в какой отрасли, насколько высока должность… Про своего отца он и то больше имел информации, но от этого не легче. Феликс по-настоящему выдохся. Сил не было ни на что. На телефоне висели два пропущенных от Хвана — ответить как-нибудь потом, обязательно, когда соберет себя по кусочкам. Обязательно с ним поделится, расскажет всё, но не сейчас. Шарканье бахил по кафелю, тошнота и слабость, что никак не уходили, и деликатные вопросы врачей, начинающиеся от «Есть ли аллергия на что-то?» до «У вас регулярный стул?». Одним словом, Феликс хотелось исчезнуть с лица земли и больше не появляться. По пути в больницу мать клялась и божилась, что обойдет с ним каждого врача под руку, потому что безумно сильно беспокоится за него и его здоровье. На деле же спустя тридцать минут умчалась в офис по каким-то «срочным» делам, оставив на приставленную к нему медсестру, а вернулась уже к моменту, когда Ли сидел в кабинете главврача, изучая взглядом сертификаты и благодарственные письма, висящие на стене. А доктор, естественно, не за «копеечку», лично просматривал его заключения врачей и что-то мычал себе под нос. — Феликс, подскажите, пожалуйста, рвёт ли вас? — мужчина с сединой в волосах, говорящей о возрасте, но светлым взглядом, сидел за деревянным массивным столом в белом халате и, что-то черкая на листах, задавал наводящие вопросы. — Да. — Насколько часто? — Один-два раза в день. Джихён, до этого времени изредка поглядывающая в телефон, окончательно отложила его в сумку, выпрямившись. — Вас рвёт с кровью? — Периодически, — врать не было смысла. — Расскажите, чем вы питаетесь за день? — всё так же беспристрастно, чиркая в бумажках и без особого интереса. Дежавю. Доктор Юк, доктор Юк… Феликс, признаться, отчего-то сейчас ощутил тоску по мозгоправу. Наверное, потому что в кабинете главврача не нашлось место для колючего кактуса. — Салат или йогурт, или каша. Что-то до шестисот калорий на день. Джихён кинула на него беглый взгляд, затряслась коленкой. Феликс же оставался спокоен как удав. На удивление. — Учитывая медицинскую карту, которую мне предоставила госпожа Ли с вашей текущей болезнью, и результаты проведённого сегодня обследования, вам предстоит серьезное лечение… — на доли секунды повисла тишина, слышалось лишь шуршание бумажек и нервный стук каблуков о кафель, — Я не могу называть и приписывать вам, господин Ли, какие-то диагнозы, поскольку у меня на руках ещё нет результатов ваших анализов, но сказать могу одно — вам предстоит долгий и тернистый путь лечения, который будет отнюдь нелёгким. Вы готовы к этому? — Да! — порывисто отвечает Джихён за него, не переставая трясти коленом. А Феликс? Он не готов ни к чему…