Toxicity rotting

По телевизору шёл приевшийся каждому «Один дома» — типичная новогодняя комедия, что обязательно будет крутится по всем каналам в праздничные дни. Негласная традиция просмотра данной комедии прочно засела в каждой семье — казалось бы, приятно, но со временем, ввиду многих обстоятельств, безумно раздражает. Хёнджин сидит с полузакрытыми глазами, отчаянно борясь с желанием не заснуть — соблазн велик, но отец, расположившийся в пару десятков сантиметров от него, вряд ли такое оценит. Хван Инсон же, периодически припадая губами к бокалу с виски, вставлял различные комментарии, пытаясь хоть как-то разбавить повисшую тишину, создающую неприятную атмосферу. Безусловно, попытки разрядить напряжение и неозвученные мысли «не как раньше» не получалось, потому что кого-то здесь точно не хватало — это чувствовалось отчетливо, что даже оспаривать нет и смысла. Хёнджин крутит мысли о том, когда же фильм подойдёт к концу, и нервно потрясывает ногой, кусая нижнюю губу. В отчаяние и теплые воспоминания не хотелось поддаваться, но утомляющая атмосфера и прочно засевшее понимание, что без Сури жизнь потеряла определённые краски, не давали покоя. В голове проскальзывает мысль о том, что можно было бы спокойно уехать к Феликсу, побесить его своими расспросами, чтобы после, без зазрения совести, завалиться спать на просторной кровати, но Ли заверил его с просьбой провести выходные с отцом, ведь тот тоже будет с родными, и Хёнджин, нехотя поверив в его оправдание, всё же согласился. Сейчас, конечно же, очень сильно об этом жалел, но не суть. Несмотря на все наставления Феликса о том, что эти дни его категорически нельзя трогать, Хёнджин планировал с утра сюрпризом приехать к блондину, поздравив его с долгожданным или не очень днём рождения. Отец в очередной раз комментирует происходящее на экране, а Хёнджин мысленно молится о том, чтобы тот заткнулся. Голос Инсона невольно напоминал о матери, о всех тех бесконечных ссорах, что он слышал каждый день, и о тихом плаче женщины по ночам. От подобных ассоциаций хотелось вешаться, ну, из менее радикального — вставить бируши. Апогея достигает Хёнджин, когда отец, слегка снизив тон, говорит: «Ох, это был любимый момент Сури». Сказав, что очень устал, Хван поднимается с дивана и уходит к себе в комнату. Возможно, не очень красиво или даже неэтично по отношению к отцу, который, как и он, переживает потерю близкого человека, но вдаваться в правила морали Хёнджин не особо горит желанием. Комната встречает его привычной пустотой, холодом из-за открытого настежь окна, не заправленной кроватью, на которую Хёнджин сразу же плюхается, и кучей пакетов с неразобранными безделушками в углу за дверью, что приобрел по инициативе Феликса. И снова он. В бессовестно непорочных мыслях, как назойливая муха, заседает надолго и прочно, не позволяя забыть о себе хоть на мгновенье. Календарь на телефоне показывает тридцать первое декабря, и, немного поразмыслив, всё же открывает недавние вызовы и набирает уже выученный номер наизусть. Была — не была. В последнее время Феликс стал неким пристанищем, где по-настоящему спокойно и ни одна тревожная мысль не проникает в голову. С ним не хотелось думать ни о чём другом. Хёнджину не нужно было прикладывать особых усилий, чтобы избавить себя от ночных кошмаров — в присутствие Феликса всё проходило само собой. Только лишь периодически биение сердца заходилось так, будто бы проблемы с сердцем явно присутствуют, но Хван упорно игнорировал это, как и «что-то» очень глубоко поселившееся у него внутри, заставляющее перед каждой встречей с блондином слегка волноваться. Сейчас Хёнджин тревожился не меньше: покусывал нижнюю губу, нарезая небольшие круги по комнате, пока из динамиков телефона доносились протяжные гудки. Определенного плана, что говорить, у него не имелось, хоть и вариаций в голове было куча. Стоит начать непринужденно? Или начать сразу же с громких поздравлений? Нужно ли говорить «дорогой Феликс»? Или избежать обращений, выражающих чувства? Все бы ничего, но блондин не брал трубку. Сколько он звонил ему, но так и не получил ответа? Пятнадцать раз? Шестнадцать? Двадцать? Хёнджин не считал, но очень много для того, чтобы небольшой ком тревоги встал посреди горла, не давая спокойно дышать. Общение с Феликсом не имело огромного срока, чтобы иметь право на фразу «я его знаю», но даже за небольшой период общения Хёнджин понял одно — Ли всегда берет трубку, будучи в любом состоянии, чтобы не позволять ни единому человеку хоть на секунду пропустить мысль, что с ним что-то случилось. И именно сейчас Хван позволяет себе подумать, что в действительности что-то случилось. От одной фразы «Это просто Феликс» можно ожидать всё что угодно — спектр того, что могло случиться с Ли, был необычайно велик. Тревога и подсознание мигают красным светом, ярко намекая на то, что Хёнджин не в порядке. Как минимум, потому что страх за Феликса обкатывал с головой, не оставляя возможности на «подумать». Всё происходит как в тумане. Вот Хёнджин откладывает телефон, переставая обрывать трубку Феликса, вот он тихо спускается по лестнице, стараясь не привлечь внимания отца, вызывает такси, в голове пытаясь вспомнить код-пароль от домофона Феликса, и вот он уже поднимается в лифте, пытаясь успокоить себя мыслью о том, что, наверное, он слишком драматизирует и с блондином всё в порядке, а он себя излишне накрутил. «Это же Феликс» — некая отговорка от всех бед, ведь это Феликс! Что с ним может случится? А список беспредельно огромен, что даже думать об этом не хочется. Сердце стучало предательски часто, вызывая подозрения аритмии. Всё это время Хёнджин не переставал звонить, но ответа так и не услышал. Навряд ли Феликс спал. Учитывая, сколько раз Хван набирал его номер, то даже сквозь крепкий сон можно было услышать и проснуться. А Хёнджин знал одну маленькую деталь — Феликс слишком чутко спал и никогда не убирал телефон на беззвучный режим. Подходя к нужной квартире, он почему-то останавливается. В голове тысячу мыслей и какое-то дежавю. Теперь он понимает Наби, которая боялась в тот вечер приехать сюда одна. Потому что страшно, больно и слишком обременительно. Нельзя медлить, нужно действовать, чёрт его знает, что случилось с Феликсом, а вдруг он… Нет. Нет. Нет. Хёнджин отказывается в это верить. Перед глазами тот самый вечер. Как они с Наби стоят у двери в эту квартиру, как та, не мешкаясь, вводит код от двери и открывает дверь. Как, будто бы уже зная, что её ждёт, уверенно заходила внутрь. Будто бы уже проходила всё это, а в глазах разочарование, боль и страх. Хван смутно помнит тот вечер, что он видел и какие чувства испытывал. Но одно запомнил точно: страх, сковывающий всё тело, не оставляя каких-либо попыток выбраться из прочных цепей. Именно это сейчас и ощущает Хёнджин — страх, пробирающий с кончиков пальцев до пят. Будто бы его приковали, приклеили, и сдвинуться с места вовсе нет сил. Вводит код-пароль на двери — Феликс на днях любезно поделился и им, открывает дверь, но перешагнуть не решается. В квартире мертвая тишина, приглушённый свет льётся из гостиной, едва доходя до прихожей. Хёнджину нужно собраться с мыслями, перешагнуть порог, что-то сделать. Почему стоит? Разве это не он, совсем не подумав о последствиях, рванул со всех ног, почувствовав что-то неладное? — Хёнджин?! Что ты тут делаешь? Позади слышится женский голос, заставляя мгновенно обернуться, и с облегчением выдыхает, встречаясь взглядом с обеспокоенной Наби. Короткое красное платье, бретельки которого едва спадают с хрупких плеч, размазанная тушь под глазами, небольшая шубка в руках и обеспокоенный взгляд, заставляющий Хёнджина напрячься. — Ты тоже получил от него сообщение? — Наби звучит нервно, даже слишком. Её руки трясутся, когда она показывает одно сообщение от контакта «Феликс»: «прости за всё». — Сука, Феликс! Хёнджин мигом пролетает в квартиру, заходя в гостиную. Чёрт, лучше бы не заходил. Он с самого начала чувствовал, что что-то не так. Знал! Сука, так и знал! Нужно было не обрывать телефон парня тридцать минут подряд, а сразу же ехать к нему, ни о чём не думая. И чем он тогда думал? А подозрительные слова Феликса о том, как он планирует провести выходные с родными, настоятельно прося не беспокоить его эти несколько дней — как он мог в это так просто поверить, не учуяв подвоха? — Блять, Феликс! Сука, что же ты наделал, — дрожащими руками Хёнджин пытается нащупать пульс, услышать дыхание, увидеть хоть какое-то шевеление, подрагивающие глаза — что-то, что могло дать понять, что он жив. — Твою мать, передоз… Голос девушки одновременно отрезвляет и бьёт под дых. Это ведь просто сон? Сейчас он откроет глаза и окажется дома, где по телевизору будет идти приевшийся «Один дома»? Разве нет? Нет, потому что Хёнджин видит только лежащего без сознания Феликса на полу с белой пеной у рта, пока Наби дрожащими руками набирает чей-то номер. Нужно что-то сделать, может, привести его в состояние, перевернуть на бок, вызвать скорую, но лишь смотрит на бледное лицо, глазами цепляясь за точеный профиль, потрескавшиеся от холода губы и едва заметные веснушки — Хёнджин и не помнит, в какой момент они резко почти все пропали с его лица. Реакция Наби не заставляет себя ждать. Девушка, как и Хван, подлетает к Феликсу, начиная бубнить под нос себе что-то вроде «прости», пытается снять с него футболку — чёрт знает зачем, — переворачивает парня на бок, пока Хёнджин просто сидит на коленях рядом, сдерживая слезы. Не каждый день оказываешься в такой ситуации, так что представлений о том, как реагировать на происходящее, немного. Позвонить в скорую? Сделать искусственное дыхание? Хёнджин может только ошарашенно смотреть, до сих пор не веря, что это реальность. Он не может потерять Феликса. Он не может себе это позволить. Они часто ругались, не были друг другу друзьями, однако Хёнджина до чертиков тянуло к нему, и он просто не сможет объяснить, какое спокойствие и умиротворение он ощущал, находясь рядом с Феликсом. — Какого черта ты ничего не делаешь! — Наби трясёт его за плечи, возвращая в реальность. Говорит что-то, кричит, нервно дышит, но не бездействует. Она перепугана не хуже его, возможно, даже сильнее. Но она наученная, есть несравненный опыт. Когда-то она была на месте Хёнджина, вся перепуганная и скованная страхом. Тогда Наби много и долго винила себя, что не могла ничего предпринять, вовремя среагировать, как-то помочь Чану привести Феликса в чувства. Сейчас она не позволит себе оступиться. Справится, не в первой ведь? Феликс — всё ещё ее зависимость, больная любовь, вечное терзание души и клеймо на века. Ей казалось, она избавилась от него. Вычеркнула из своей жизни, научилась дышать, есть, функционировать без присутствия Ли Феликса в её жизни. Черт, она в это верила! И всего одно сообщение… Одно грёбанное сообщение, заставляющее напрячься каждую мышцу тела и бездумно сорваться, на всех порах несясь, потому что не забыла, не отпустила. — Всё будет хорошо, всё будет хорошо… — Наби пыталась успокоить себя, глубоко дышала и практически не пускала слёз — держалась, как настоящий боец, — мы справимся. — Да какого хуя происходит! — нет, они не справятся. Потому что это эмоциональная давка, проверка на прочность. Сама судьба решила поиздеваться над Хёнджином — однажды он потерял самого близкого человека на свете, после чего собирал себя по крупицам, но так и не смог. Теперь вот сам вещает, что делать с жизнью-злодейкой: спасать или бездействовать. Он не готов терять во второй раз. Только не сейчас. — Тебя удивляет, что человек с суицидальными наклонностями неожиданно решил снова попытать удачу?! Может, ты начнёшь делать хоть что-то! Звучало до того убивающие, что по коже Хёнджина непроизвольно пробежали мурашки. В этот момент хотелось закрыть глаза и, желательно, больше никогда не открывать. Почему-то сердце очень сильно болело. И не за себя — за другого, как оказалось, близкого человека. Ли Феликс — не просто зависимость от первой улыбки от него в твой адрес. Ли Феликс — это всепоглощающая черная дыра, которая засасывает в себя без шанса на возвращение. Никто не знает, что тебя будет ждать внутри неё, но явно ничего хорошего — это Хёнджин понял только что. — Не смотри так, будто бы разочарован в нём, — от испуганного голоса девушки не осталось и следа, — лучше помоги мне и вызови скорую. Разочароваться в Ли Феликсе? Наби занималась этим ежедневно, Хёнджин же познал это впервые. Но имеет ли он на это право? Безусловно, нет, однако саднящие чувства в области сердца никуда не пропадают. — Поверь, этот человек не достоин твоих слёз, — режет без ножа. А сама, в тайне ото всех, задыхалась, не в силах сдерживаться. — А я всё же пророню пару слезинок. — Придурок, он не дышит… — обременяющее и неизбежно. А в глазах пусто так, что, кажется, мигом пропало всё.

***

Тонущий, без шанса на спасение. Есть ли шанс на выживание, чтобы вода в лёгких не осталась и в любой момент не перекрыла ему кислород, лишая голубого неба над головой, оставляя только темноту？ Насколько грешен в глазах каждого? Насколько отвратен для самого себя? Кажется, кислород давно перекрыт, а голубого неба над головой никогда и не было. Тонет с переломленными крыльями позади, потому что рождён ангелом. Перед глазами так темно, но в душе легко до безумства — только тяжесть всех согрешений, но, коснувшись дна, ее ни за что не ощутишь. Темнота приятней бесконечного света, а глубина не пугает, как раньше, — ныряет в неё с головой. Если бы только крылья не были сломаны, а тело насильно не утоплено в вязком болоте. Закрывает глаза, позволяя хрупкому телу тонуть в пучине боли. — Отсутствие сердечного биения, разряд на двести. Для дефибрилляции обычно используют разряды мощностью 200–300 Дж. Мощность определяется видом патологии и моделью оборудования. Электрический импульс подаётся последовательно, с нарастающей силой: первый разряд — 200 Дж. Через 1–2 минуты врач оценивает сердечный ритм. При неэффективности процедура повторяется. Второй разряд — 300 Дж. Как и в первом случае, через 1–2 минуты необходимо провести оценку сердечного ритма. При неэффективности процедура повторяется. Третий разряд — 360 Дж. Это максимальный электрический разряд, рекомендуемый при дефибрилляции. (прим. источник: «Гугл») Голубое небо сквозь темно-синюю мутную воду не кажется таким привлекательным, а без устали светящее солнце лишь обжигает. От ярких лучей лишь больные ожоги в области сердца. — Продолжаем реанимацию, разряд на триста. Небо никогда не было голубым — всегда окутано серым с изредка проскальзывающими раскатами грома. Солнце ни разу не обжигало — он делал это сам, вырисовывая кровавые узоры на собственном теле. Кислород никто не перекрывал — самостоятельно обвил руки вокруг шеи, медленно начиная душить. Никогда не было света в конце туннеля, ведь заранее закрыл все возможные выходы, заточая себя в вечной темноте. — Ещё разряд! Есть ли шанс на помилование перед самим собой? Готов ли дать право на существование самому себе, чтобы искупить все свои грехи, тяготящие душу, и узнать, какого это — жить без воды в легких? Готов ли простить самого себя, чтобы навсегда и безвозмездно? — Есть слабое сердцебиение, вводим Атропин. И, приговоря себя к казни, милует.

***

Скорая, больница, психующая Наби, которая по пути до больницы успела ещё несколько раз накричать на него, а после, уткнувшись ему в шею, тихо всхлипывая, беззвучно лила слёзы, молясь о том, чтобы всё обошлось, — Хван же просто молчал, успокаивающе поглаживая девушку по спине. Всё как в тумане. Хёнджин до сих пор мало что осознаёт. Это всё похоже на кошмарный сон, после которого обычно просыпаются в поту. Только это не сон — реальность, бьющая под дых и достаточно сильно выбивающая из привычной колеи. Врачи сказали, что всё обошлось, парня вовремя спасли, и в скором времени он должен очнуться. А Наби, чуть ли не кидаясь с кулаками на врача, просила, чтобы тот не лгал и сказал правду. Хёнджину оставалось лишь сдерживать девушку, а после прикрыть её рот рукой — Ким начала перебарщивать с выражениями. — Нужно позвонить его матери, — напоминает себе Наби, нерешительно ища нужный номер в телефонной книжке. Будто бы она собиралась сообщать о его смерти, но всё обошлось, всё в порядке — по крайней мере, в это хотелось верить. — Алло, госпожа Ли? После пара фраз, вводящие оппонента по ту сторону телефона в ступор, сидящая как на иголках Наби в ожидании женщины, что уверенно шагала в их сторону уже через двадцать минут после завершения звонка, цокая каблуками по кафелю. Джихён нервным взглядом бегает по помещению, немного дольше заостряя внимание на Хване — Наби, как показалось, принципиально игнорировала, заставляя Ким ещё больше съёжиться и ближе пододвинуться к Хёнджину, будто бы это помогло унять всё то напряжение, витающее в воздухе. Хёнджин первым сдаётся, когда Джихён, наградив его не самым любезным взглядом в какой по счёту раз, усмехается и поднимается, решая немного прогуляться и проветрить голову. И зайти за успокоительными для Наби — та выглядела так, что ещё чуть-чуть и следующим пациентом в этой больнице станет она, но уже в неврологическом отделении. По дороге закуривает сигарету. Первую, вторую, третью. Нужно ещё зайти в какой-нибудь круглосуточный и купить новую пачку — от имеющейся осталась лишь смятая бумажная упаковка. Время было недетское, потому ближайшая открытая аптека была через квартал, круглосуточный магазин, где ему продали сигареты без документов, — только через два квартала, а кофе — только в аппарате, который стоял в холле больницы. Кажется, его не было где-то час, может быть, и больше. На телефоне три пропущенный от Наби — Хёнджин не будет перезванивать, сейчас не до девушки. Место сожалениям и чувству вины нет. Сейчас ему нужно быть сильным. Он не смог этого сделать, когда увидел Феликса там. Размяк, как тряпка, растерялся. Он же мужчина, должен быть сильным. Феликса хотелось ненавидеть, презирать, возможно, даже когда увидит его, сказать пару угрызающих совесть фраз, но не уверен, что сможет хоть звука издать, как только увидит его в сознании. Сам не замечает, как доходит до больницы обратно. Набирает в легкие побольше кислорода и дергает ручку двери на себя, заходя в тёплое помещение. Мама Феликса, Джихён, стояла и разговаривала с врачом, пока Наби, поджав колени, сидела на лавочке. Сломленная, разбитая, уставшая и просто замученная жизнью. — Что-то известно? — присаживается рядом, протягивая бутылку воды вместе с блистером — девушка лишь благородно кивает на это и, достав одну, запивает, возвращая обратно. — Остался — знал бы, что известно, а что нет. — Мне нужно было проветриться, — оправдывается Хёнджин. — В голове полнейшая неразбериха. — Полная неразбериха в голове сейчас только у матери Феликса, потому что в день рождения собственного сына узнает, что он пытался покончить с собой, а я её даже не было рядом, — осекает Наби, устремляя взгляд на женщину, что всё ещё разговаривала с врачом. — К слову, уже во второй раз. Последнее предложение Хёнджин умело пропускает мимо ушей, как и резко посыпавшиеся сообщения отца с расспросами, куда он пропал. Сейчас хотелось просто-напросто спрятаться от всего этого мира под призмой громкой музыки, алкоголя и беспорядочном поведении. Забыться хоть как-то, лишь бы не ощущать тяготение на душе. — Почему ты приехала? Нужно было разбавить повисшую тишину, что давила на Хёнджина с неимоверной силой. Наби сидела, уставившись в одну точку, нервно кусая губу, Хван же метал взгляд с одного места на другое, пытаясь хоть как-то отвлечься от пожирающих мыслей. — Не знаю, — разводит плечами, поправляя спадающую с плеч шубку, — может, потому что всё ещё люблю? — со слетающей с губ усмешкой, будто бы самой себе не веря, тихо произносит Наби, переводя взгляд на Хёнджина. — А почему приехал ты? — Потому что почувствовал. — Мой тебе совет: когда Феликс заставляет тебя чувствовать, то трижды подумай, стоит ли оно того, потому что выбраться из этого омута будет крайне затруднительно. Это как прыгать с обрыва вниз — не знаешь: разобьёшься об скалы или утонешь в озере. — Мне больше по душе тонуть — медленно и мучительно.

***

Что такое неумирающая надежда? Когда кажется, что костёр вот-вот потухнет, иссякнет, но тот единственный уголек всё никак не испепелится. Едкое, разъедающее изнутри чувство, впитывающее в себя остатки сил и энергии, не оставляя после себя ничего. И стоит подуть ветру, как костёр разгорается вновь, сумев поджечь, казалось бы, никому незаметные сучки, продолжая полыхать огнём, грея сердце и душу. Порой Наби кажется, что она чокнулась, совсем потеряла рассудок, иначе нормальные люди себя так не ведут. Что такое безответная первая любовь? Это не лить слёзы в подушку днями и ночами, хотя порой без этого не обходится; не ревновать его к каждому второму — это совсем не имеет смысла, и даже не пытаться как-то заинтересовать его в себе: давным-давно знает, что в этом нет смысла — не сработает. Первая безответная любовь для Наби — это отдавать всю себя человеку, чтобы услышать после «ты хорошая подруга». Это мысленно выть от бессилия, пока он, сидя напротив, переписывается с кем-то, растягивая улыбку до ушей. Это сбегать из дома в три часа ночи наперекор родителям, лишь бы помочь ему добраться до дома целым и невредимым после проведения вечера в компании «новых друзей». Для Наби — это бесконечная боль, сердце, вдоль и поперёк исполосованное шрамами, желание поскорее разлюбить и чистой воды ненависть за то, что однажды позволила себе влюбиться. Сигарета тлела так же быстро, как и солнце уходило за горизонт. Дым сигарет, как и всегда, обжигал горло, от чего непроизвольно хотелось закашляться. В воздухе витал мнимый запах гари, чего-то солоноватого и приторно-карамельный шлейф женских духов, режущий пазухи и вызывающий тошноту. — Так, значит, тебя отправили к психиатру? — И поставили на учёт в наркологии. Ветер, обдувающий крышу дома, будоражил, пуская по телу мурашки. Феликс сидел в легком бомбере и ужасно мёрз, но жаловаться не хотелось — прохлада отрезвляла. — Живёшь с матерью теперь? — На какое-то время. Наби сидела напротив, кутаясь в норковую шубу, и неловко бегала глазами по периметру. Разумом боролась с противоречивыми чувствами и «это неправильно», сердцем просто наслаждалась тем, что делит с Феликсом одну сигарету и может просто смотреть на него, разглядывая каждый миллиметр, трепещущие ресницы, почти пропавшие веснушки, уставший и слегка затуманенный взгляд после бутылки Просекко, которую они нагло своровали из бара отца Ким. Казалось, это непозволительное удовольствие: вот так нагло рассматривать парня и сидеть всего в пару десятков сантиметров от него. В животе все бабочки давно погибли, превратившись в дохлых комариков, назойливо пищащих, но сердце всё так же быстро стучит, как впервые, а в горле формируется небольшой ком тревожности. — Кажется, последний раз мы сидели на этой крыше прошлым летом вместе с Минхо, — кутаясь сильнее в бомбере, закуривает пятую по счёту сигарету Феликс, пока перед глазами всплывают тёплые воспоминания. — Мы тогда ещё получили нагоняй от твоего отца за то, что выпили его коллекционное шампанское. — Минхо тогда больше всех распинался, что согласен пить только его и ничто больше. Наби смеялась от приятных воспоминаний, предаваясь в них всё больше и больше, то и дело говоря «А помнишь, как?», после рассказывая истории, которые, честно говоря, Феликс не особо помнил — то ли дело было в его чрезмерно слабой памяти, хотя он таким не славился, то ли они просто-напросто стёрлись из его головы, уступая место не самым приятным моментам жизни. Единственное, что осталось от «крепкой» дружбы их троицы — бесконечные воспоминания когда-то «счастливых» будней. Сейчас Феликс может лишь кусать губу, пытаясь проглотить тревожный ком в горле, поселившийся от небывалой неловкости и постоянного чувства вины и дискомфорта. Может, Наби и делала вид, что всё в порядке, они помирились, и всё в прошлом, но Феликс помнит каждую фразу, брошенную в его сторону, начиная от того, каким грузом он был для девушки, и заканчивая тем, что она больше не хочет с ним никогда связываться. От обугленной сигареты, мелькающей во тьме, остается лишь пепел, от их дружбы — лишь обрывки воспоминаний. Нет смысла пытаться вернуть то, что не подлежит восстановлению ни в каких форматах, однако они пытаются, не боясь обжечься, не заметив, как душа покрылась волдырями. Ким Наби не хотелось оставлять в прошлом. Она — единственное напоминание о былых днях, светлой жизни и тихое пристанище посреди бушующего океана. Была. Всё это в прошлом, однако Феликс раз за разом цеплялся, притягивая её обратно к себе, когда та норовлялась бежать. Зачем? Да чёрт его знает. — Как с Хёнджином? — между делом уточняет Наби, профессионально пряча ревнивый тон, излишние любопытство и безответные чувства. — Всё сложно. — Как будто бы когда-то было легко. — Было, когда мы не были знакомы. Наби уставляет всё внимание куда-то вдаль, к уходящему за горизонт солнцу, к едва заметным с крыши проезжающим машинам, Феликс — в экран телефона в ожидании поднебесного чуда. Расщепление разума на микрочастицы и отсутствие какого-либо контроля над собой — крайность, которую Феликс так отчаянно избегал. В итоге сложилось всё совершенно иначе, вплоть до смешивших деталей, усложнивших прискорбное существование в разы. В непрочитанных уведомлениях висит сообщение от Чонина с коротким «Как ты?» — от этого хочется блевать, но Феликс хорошо сдерживает рвотные позывы. В голове всё ещё ничего не укладывалось, да и не было желания разбираться с этой темой подробнее, чем она того требовала — проще сделать вид, будто бы ничего не было, и забыть. Раз и навсегда. «Оказывается, мы родные братья.» Можно ли это считать отправной точкой для Феликса, после которой мир перевернулся на триста шестьдесят пять градусов? Чёрт его знает, однако помотало его после этого конкретно. — Хёнджин спрашивал о тебе недавно, — Наби сейчас слегка хмельная, отчего слишком говорливая, — всё пытался узнать, как ты и почему на звонки не отвечаешь. Скажи честно, почему он о тебе так беспокоится? Между вами... что-то есть? — С чего ты взяла? — прокашливаясь, удивляется Феликс, слегка удивляясь роду вопроса и чувствуя себя, мягко говоря, смущённо? Господи, от чего у Наби вообще такие мысли? — Просто я вспоминаю Сынмина… — Хёнджин не такой, — резко осекает Феликс, заставляя Наби опустить глаза вниз, — и забудь про Сынмина — это ошибка прошлого, ясно? — С чего ты взял, что Хёнджин «не такой»? Феликс никогда об этом не думал, даже ни единой мысли не закрадывалось. Просто… даже думать про Хвана в таком контексте — сплошной стыд и полная неуместность. Он не знает ничего о прошлых симпатиях парня или отношениях, однако почти на сотню процентов уверен в том, что Хван Хёнджин целиком и полностью состоит из гетеросексуальности, а к парням может испытывать исключительно дружеско-собутыльнические чувства. — Если бы он был «такой», то со сто процентной вероятностью уже попытался бы как-то намекнуть мне об этом. Да и с чего между нами что-то должно быть? Об этом даже думать противно. — Я что-то не помню, чтобы у тебя было плохое зрение. Неужели успело испортиться? — язвит Наби, видя, как Феликс имитирует тошноту, подставляя два пальца ко рту. — Если вдруг что-то будет, то дай знать мне — не хочу, чтобы история, как с Сынмином, повторилась вновь. — Этого не будет. — Хочется в это верить.

***

Жалел ли Феликс о содеянном? Этот вопрос лучше оставить без ответа. Каждый божий день, стоило оказаться в цепких лапах Ли Джихён, он попадал под ежедневные расстрелы в виде бесконечных ругательств на всю одну и ту же, заевшую словно пластинку, тему. — Даже не думай препираться со мной! Доктор Юк своеобразный, но очень хороший специалист. Что такое оказаться под крылом опеки родителя, когда «до» существовал исключительно сам по себе? Джихён «слегка» слетела с катушек — это было очевидно. Не о такой материнской заботе Феликс мечтал, но не суть. — Не пойду я к нему! Он мне не нужен, сам без него справлюсь. — Солнышко, прости меня, но ты просил свободы и доверия — я тебе это предоставила, а ты что?! Наркотики, отвратительная успеваемость в школе, да ты в нее даже не ходишь! Неужели ты думаешь, что после того, как ты так крупно оступился, я снова тебя прощу?! — Не поздно ли спохватилась за моё воспитание?! Вообще, Феликсу в тот вечер стоило поменьше открывать свой рот — это он прекрасно понял на следующее утро, когда после трёх часов выяснений отношений на повышенных тонах Джихён, сидя в идеально выглаженном чёрном брючном костюме и попивая свой излюбленный крепкий кофе, не огласила смертный приговор для Феликса. Гордость — понятие достаточно простое и доступное, присущее если не каждому, то подавляющему количеству людей. Большинство из них хотя бы раз приступали через принципы и забывали о существовании собственного достоинства, идя на уступки в тех или иных ситуациях. Гораздо реже встречаются те, кто, невзирая на какую-либо ситуацию, остаются верны своим взглядам и не позволяют никому повлиять на самоуважение. Уступал своим же принципам Феликс далеко не раз — кажется, это число уже перевалило за тысячу. С самоуважением был знаком, но не то чтобы гулял с ним за ручку — не в слишком крепких отношениях. Принципов у Феликса приличный список, однако количество ситуаций, когда он их предавал, в три раза больше. Но даже несмотря на всё это, у всего есть грань, тема, помеченная «табу», и, переступая эту грань, предаешь самого себя окончательно и безвозвратно. — Думаю, для начала стоит познакомиться поближе, — начинает мужчина, присаживаясь в кресло напротив. — Я — Юк Чунсо, мне сорок три, но можешь обращаться ко мне, как душе угодно. — Джихён сказала, что вы весьма специфичный специалист. Это как понимать? У Феликса ком в горле и желание поскорее уйти из удушающе белого кабинета, в котором всё как под копирку с картинок в интернете — ничего уникального, что могло бы придать хоть капельку уюта, лишь утрированный минимализм, кипенно-белый цвет стен и предметов мебели, и большой кактус в горшке слева от двери — такое ощущение, будто бы его выращивали несколько поколений и ровно столько же не поливали. — Поймешь в процессе. — И от чего вы собираетесь лечить меня, доктор? У меня всё в порядке. У Феликса правда всё хорошо — он уверен в этом на все двести процентов из ста. Проблема в том, что Джихён убеждена в обратном. Собственно, не по своей воле здесь сейчас Феликс просиживает штаны, отдавая себя на растерзание психотерапевту. Позволить залезть к себе в голову — выше всяких преступлений, такое недопустимо ни при каких обстоятельствах, однако сегодня утром нашлось исключение под лозунгом: «Или обо всём, что ты сотворил, узнаёт отец, либо ты делаешь так, как говорит твоя мать». Аргумент был весомый, против такого Феликс и правда не знал, что сказать, потому как под дулом пистолета пришлось согласиться на всё без нареканий и каких-либо возмущений. — Когда ты впервые употребил? — О чём вы? Юк Чунсо вызывает недоверие и желание закутаться посильнее в рукава толстовки, лишь бы не находится под его предельно четким и стеклянным взглядом, не выражающим ровным счётом ничего. — В рамках профессиональной этики я не имею права разглашать информацию о своем пациенте, поэтому всё, о чём мы говорили в этом кабинете — навсегда тут и останется, — Чунсо выглядел расслабленно, слегка потирая виски и закидывая ногу на ногу. — Я осведомлен о твоих проблемах, поэтому лучше потратим время, отведенное на сеанс, на решение проблем и их обсуждение, а не на выяснения. Поэтому вернусь к своему вопросу: когда ты впервые попробовал наркотики? — В шестнадцать, наверное, — бестактность доктора вводила в беспокойство, но молчать как рыба тоже тяжело. Мужчина ведь сказал, что всё сказанное им под строжайшим секретом, так ведь? — Как думаешь, что стало финальным рычагом для того, чтобы ты употребил? — Не знаю. — Может, в тот период времени в твоей жизни произошли события, которые выбили тебя из колеи? В ответ на вопрос Чунсо следует тишина и слегка наигранный задумчивый вид Феликса, который, если быть до конца честным, не особо желал ворошить прошлое, да ещё и рассказывать о нём незнакомому человеку, к которому его за шкирку притащили — иного выхода не было. — Феликс, отсутствие желания решать свои проблемы — лишь привычка и выбор стабильности, потому что ты привык к своему состоянию, научился с ним жить и не хочешь что–либо менять, дабы не выходить из зоны комфорта. Ты же понимаешь сам, что твоя «стабильность» пожирает тебя день за днем и не позволяет полноценно функционировать? — Вы правда хотите услышать, что причиной моей «зависимости» стало то, что меня бросил парень в шестнадцать лет, и я от горя решил шныряться? Это даже звучит смешно. — Кто сказал тебе, что это звучит «смешно»? — Чунсо правда был удивлен, даже слегка брови свёл к переносице, но Феликс всё ещё сидел в смятении, находя вышесказанное — хорошим сюжетом для низкобюджетного кино, но никак для причиной посещения психотерапевта. — Начиная с четырнадцати лет, подросткам свойственны такие вещи, как межличностно-интимные отношения. Это когда они начинают сепарироваться от родителей, впервые ощущают влюблённость, первичную ответственность, свободу и так далее по огромному списку. Ты правда думаешь, что в таком возрасте у тебя не могут начаться проблемы? Когда выходишь из-под купола родительской заботы и сталкиваешься со всеми сторонами социума? Я думаю, мне не стоит распинаться и рассказывать, как устроен подростковый мир, насколько он жесток и прочее — просто начни говорить и не жди хоть какого-то осуждения от меня. Во-первых, это неправильно со стороны врачебной этики, а во-вторых, я не имею право осуждать кого-либо со стороны человеческого фактора и собственного воспитания, больно правильный. — Он был старше меня на два года, — Феликс сдаётся. Не сказать, что боролся — сил на сопротивление банально нет. — Я знал, что мы учились в одной школе, — часто замечал его в коридоре на больших переменах. Впервые он заговорил со мной, когда знакомый отца в честь какого-то там завершения крупного проекта закатил званный ужин и, кажется, позвал всю элиту Сеула, его семья была в том числе. Мне показалось, тогда он был очень мил со мной и не против пообщаться, поэтому начал активно проявлять инициативу. А дальше как-то само всё пошло. — Я правильно понимаю, что все последующие проблемы, с которыми ты столкнёшься, произошли после знакомства с этим человеком? — Возможно, — пожимает плечами Феликс, натягивая капюшон толстовки на голову посильнее. — Жалеешь о том, что познакомился с ним в тот вечер? — Да. — Но если бы тот вечер повторился бы вновь, то всё равно бы повторил всё по тому же сценарию? — Я не особо хорошо учусь на своих ошибках. — Веришь в то, что люди способны меняться? Феликс слегка заминается, не особо улавливая смысловой связи между его отношениями и заданным вопросом. Чунсо, заметив легкое оцепенение, даёт время «на подумать», а сам что-то активно пишет в чёрном блокноте, периодически поглядывая на блондина, то и дело заставляя ежиться от внезапных зырканий. — Всё зависит от человека, — наконец выдаёт Феликс, слегка потрясывая ногой — ему всё ещё жутко некомфортно. Чунсо невнятно мычит, мол, понятно, и вновь начинает писать в черный блокнот, оставляя Феликса в неведении. Джихён предупредила на берегу, что Юк специфичный, слегка грубый, не любящий особо длинные сеансы, в которых нужно по ниточке вытягивать из пациента, но очень хороший профессионал с гарантированным результатом решения всех проблем. Почему-то в данный момент Феликс искренне сомневается в словах матери — не смахивает этот мужчина с явным ботоксом, вколотым в лоб, на профессионала. А ботокс он явно колет — и не раз, и даже не два, — это Феликс невооружённым взглядом видит: сделанный с головы до пят. Неужели у доктора Юка проблемы с достойным принятием процесса естественного старения？ — На сегодня наш сеанс окончен, следующий послезавтра в пять часов вечера, пожалуйста, без опозданий. А дома подумай над тем, смог бы ли ты измениться или навсегда останешься таким, какой ты есть. На сеансе расскажешь, к какому выводу пришёл. — Серьёзно всё? — Сегодня навряд ли ты сможешь рассказать мне больше, чем мне бы хотелось, поэтому нет смысла мучать тебя здесь несколько часов. А всё, что мне нужно было, я увидел и так, ещё с первых минут, как ты зашёл в этот кабинет. — Ясненько, — согласно кивает Феликс, всё ещё прибывая в сомнениях. Неужели так быстро? Он ожидал несколько часов ада, тотального допроса о каждой мимолётной мысли и так далее по огромному списку. И что он там увидел? Прочёл его по паре фраз, словно открытую книгу, как в тех самых завуалированных фильмах? Подумать над тем, мог бы он измениться? Этим ещё зачем голову забивать? Да, не оспаривает тот факт, что, возможно бы, однажды сумел бы с утра без зазрения совести плотно позавтракать, без отвращения сфотографировать своё сонное лицо, выставляя во все возможные соцсети, а затем отправиться на встречу с любимым человеком, при этом живя размеренную и нормальную жизнь. Мог бы, но не в этой вселенной. С таким набором проблем, как у Феликса, гораздо проще стать законченным наркоманом-алкоголиком или просто достойно покончить собой, лишь бы не мучиться. В коридоре, как и обещалось с утра, Джихён дожидалась Феликса, даже на работу не поехала — настолько ей было важно проследить, что сыночка не сбежит с позором от мозгоправа. Как будто у него было право бежать. — Как прошло? — интересуется женщина, подхватывая Феликса под локоть, и мило улыбается, будто бы спрашивает не о сеансе у психотерапевта, а о том, как прошёл день — корёжит аж. — Следующий сеанс послезавтра в пять часов — это всё, что тебе нужно знать. — Солнце, ты на меня обижен? — Разве что самую малость — за шантаж, — Феликс язвил, возможно, даже с искренней обидой, но всё ещё видел границы разумного: он виноват, подвёл самого родного близкого человека, и теперь ему, и только ему, расплачиваться за это. — Со Джун звонил мне, — сообщает Джихён, заставляя Феликса слегка насторожится и забегать глазами туда-сюда, — спрашивал, как поживает его сын, почему не берёт трубки и не поблагодарил за подарок на день рождения. — А что он подарил? — а в голове на этот вопрос вертится лишь один ответ: — Деньги. Ожидаемо? Более чем. Отец Феликса никогда не славился особой фантазией, предпочитая на каждый праздник без разбора переводить сумму денег. Порой ему вообще кажется, что Со Джун лишён каких-либо чувств, эмоций и понятия «делать для других добро», но после вспоминает бесчисленное количество подарков в сторону Чонина и с каким трепетом мужчина смотрит на Нари, что все сомнения мигом испаряются, оставляя место периодически кровоточащей ране, хотя, казалось, она уже давным-давно затянулась. — Проведём день вместе? — предлагает Джихён, замечая слегка помрачневшего сына, еле плетущегося за ней хвостом. — Сходим в кино, поиграем в боулинг, приготовим рождественское печенье… — Рождество уже прошло, — осекает Феликс, мгновенно ловя раздражённый взгляд. — И что？Но ты же его не отмечал, как и я. — Коварная женщина.

***

Время сменялось значительно быстро в бесконечной рутине поедающих мыслей и тлеющих сигарет. Хёнджин сидел в коридоре, накинув капюшон черной толстовки, за что уже трижды получил выговор от завуча, и, нервно тряся ногой, выискивал в толпе проходящих школьников блондинистую канопу волос. Он знал, что Феликса выписали ещё позавчера, — определил по опубликованной истории с видом из окна под какую-то душевную песню, — и даже отправил пару сообщений, которые остались проигнорированными. В тот самый день Хёнджин вместе с сопящей на его плече Наби просидели в коридоре больницы до утра, ожидая, что их пустят к парню хотя бы на пять минут, но врач лишь вежливо попросил их не сидеть здесь просто так, а поезжать домой, тем более канун Нового Года. Со скрипом в зубах Хван всё же покинул больницу, а после, за все те две недели, что Феликс в ней пролежал, так и не осмелился приехать, хотя получал сообщение от Наби, что Ли перевели в палату. Корит ли он себя за свою трусость? Безусловно, но в тот момент ничего поделать с собой не мог. Наивно верить в то, что, спустя столь краткий срок после выписки, Феликс сразу же вернётся к занятиям, но что-то подсказывало Хёнджину, что именно так оно должно и быть. «Это же Феликс» — и этим всё сказано. — Выглядишь замученным, — рядом присаживается Джисон, о котором, хоть и очень стыдно признавать, Хван позабыл на какое-то время. — Да про тебя тоже не скажешь, что сияешь от счастья. Бессонные ночи, внимание, прикованное к экрану, на котором бесконечно добавлялись новые истории и посты в социальных сетях, но ни единого прочитанного сообщения или ответа на звонки. Сказать, что Хан влип по самые гланды — лучше ничего не сказать. Влюблённость в Ли Минхо день за днём медленно уничтожала его, разрывая на части. Ему не нужны объятия, поцелуи, прогулки за ручку и слащавые слова, от которых краснеют щёки — всего лишь банальное «как дела?», даже если это будет отправлено в три часа ночи, даже если по ошибке. Под бой курантов в бокале шампанского догорала бумажка с единственным желанием «Ли Минхо», но, кажется, не зря говорят, что всё это — лишь бумажка, пропитанная чернилами, и новогоднего чуда не бывает. — Никто из наших не мог с тобой связаться в эти дни, что-то случилось? Хёнджин молчит, раздумывая, стоит ли отвечать. За последнее время он на порядок сильнее отдалился от друзей, и наверняка это не ушло от их внимания. Хван не хотел грузить своими проблемами, предпочитая разбираться сам, в перерывах отдавая свое внимание Феликсу, потому что «хотелось». — Всё в порядке, уезжал с отцом загород, связи не было. Как он сказал: «Для прочистки мозга», — откровенно лгал Хёнджин, потому что все выходные провёл лёжа в кровати, отказавшись от предложений отца выбраться куда-либо, из-за чего мужчина уехал один — тонко, эгоистично и безответственно — однозначно в стиле Хван Инсона. — Интересно, — хмыкает Джисон, устремляя взгляд куда-то в даль коридора. — Он тоже с отцом уехал загород мозг прочищать, что до него Чонин дозвониться не мог? — и кивает на мимо проходящего Феликса. От упрека Хана на секунду становится противно и хочется даже возразить, но всё это откладывается «на потом», потому что взгляд автоматически перескакивает на белоснежную канопу волос, что была идеально уложена, и все мысли, гложившие ещё пару секунд назад, мигом отпадают. Наверняка Хёнджин сумасшедший, иначе как объяснить, зачем срывается с места, оставляя Джисона с удивлением на лице, а сам, боясь потерять из вида парня, быстрее идёт по коридору, стараясь как можно скорее нагнать. — Феликс, постой. Пройдя несколько метров, блондин всё же останавливается, нехотя поворачиваясь. На лице ни единого намёка на усталость, аккуратно убранные волосы назад, идеально выглаженная форма — Феликс выглядел как с иголочки, без единого изъяна, и Хёнджину на секунду хотелось усомниться в его реальности. Только вот в глазах пусто, будто выжгли всё живое. — Прости меня, — слегка нерешительно, почти что шёпотом. — За что? Хёнджин не знал, за что извиняется — просто чувствовал, что в данный момент это единственное, что он смог бы сказать. Ему нужно было произнести хоть пару слов. — Мне жаль, Феликс. — Мне не нужна твоя жалость, просто… — на секунду замолкает, запрокидывая голову, о чём-то раздумывая, — просто проехали, забей. И больше никакой жалости, и тему эту не поднимаем. Хёнджин согласно кивает, слегка улыбаясь. Этого было более чем достаточно, чтобы огромный камень тяготения упал куда-то в неизвестность и позволил, наконец, свободно дышать. — Готовился к сегодняшнему тесту по химии？ — Ищешь у кого списать? — Феликс, ты когда таким проницательным стал? — А тебе все скажи.

***

Джисон беспощадно пялится на точеный профиль Минхо, не боясь быть пойманным. Учитель английского объясняет план проекта, которым им нужно будет обязательно сдать до конца месяца, но детальные описания каждого слайда Хан успешно пропускает мимо ушей, наблюдая, как чужие губы едва заметно шевелятся, отдавая очередной комментарий на слова преподавателя, наверняка говоря что-то про надоедливый и противный голос женщины, на что он раньше постоянно жаловался Джисону. Под сердцем слегка щемит, но улыбка на губах всё такая же — слегка заметная, искренняя и глупая. Взгляд падает на Хёнджина, сидевшего по-соседству с Минхо. Нет, Джисон не обижен на кучу неотвеченных сообщений, откровенное игнорирование его существования или попытки Хвана сделать вид, будто бы всё нормально — его вообще сложно чем обидеть, однако всё же было слегка неприятно. В последнее время от Джисона, кажется, разом отстранились все: Минхо, который с ничего начал откровенно его игнорировать, Хёнджин, который всем видом давал понять, что заинтересован лишь в алкоголе и новоиспеченном «друге», даже Чонин, который хоть и поддерживал с ним контакт, предпочитал отмалчиваться о вещах, которые его беспокоили, тем самым заставляя Хана насторожиться ещё сильнее. С одной стороны, хотелось разом высказать всем и каждому о том, что накипело, но единственное, на что способен был Джисон, — ходить и отмалчиваться, потому что мысль «а вдруг всё образуется» прочно засела в сердце. Ведь надежда умирает последней? Нет, Хан никогда не позиционировал себя «терпилой», скорее предпочитал дождаться окончательного обострения ситуации для предпринятия каких-либо мер — по крайней мере, именно так он себя оправдывал каждый раз, как, например, сейчас, когда звонок прозвенел, сообщая о долгожданном окончании урока, и Хенджин, как ни в чём не бывало, подходит к нему, тягостно вздыхая, и начинает жаловаться на несправедливость жизни, ибо третий проект по английскому подряд — два из которых были еле-еле сданы на тройку — он навряд ли потянет. Джисон, поначалу не особо вовлеченный в диалог, лишь кивал дежурное «да, да, ты прав», но после, решив забить на мысли о том, что Хван подошёл к нему только потому, что в школе нет Чонина, увлеченно начал высказывать в ответ, насколько глубоко по горло уже сидит эта проектная работа, получая в ответ лишь вздохи отчаяния и полное согласие. — И главное, задает по миллион проектов, и проверяет их потом до три недели, — возмущается Хан, сидя на подоконнике, пока Хёнджин активно копошится в рюкзаке и ищет листочек с ответами, которые ему по счастливой случайности удалось заполучить от Феликса, по доброте душевной отдавшего ему несчастный набор букв под порядком цифр, что обязательно должен спасти его на приближающемся тесте по химии. — Пять за тест обеспечена, — играет бровями Хёнджин, тряся бумажкой в руке, и широко улыбается. — Эй, чего не радуешься? Тут и на твой вариант есть. — А? — поздно, но всё же реагирует Джисон, взглядом провожая знакомую фигуру, что сейчас направлялась к двери на пожарную лестницу. — Да, я рад, — давит улыбку и, похлопав Хёнджина по плечу, стремительно надвигается в ту же сторону, что и Минхо. Хван провожает его непонимающим взглядом, наблюдая, как с быстрого шага Хан срывается на бег, с какой целью — остается загадкой. Шестое чувство подсказывало, что Минхо по наитию ускорял свой шаг, заставляя Джисона, как сумасшедшего, нестись за ним, то ли слишком сильно спешил, даже не подозревая, что спустя пару попыток нагнать парня, Хан одёрнет его за плечо, слегка запыхавшись, растянется в дежурной улыбке, буднично обратившись: — Поговорим?