Одичалый

      Велиар ощущал, как неведомая сила в его душе взывала стиснуть зубы и завыть в безмолвном отчаянии. Он не понимал, как это ничтожное создание, едва заметная песчинка в долгих веках его бытия смогла пробудить в нём чувства сломленности и уязвимости, о которых он никогда не ведал.       После укуса, оставившего метку, смертные нередко погружались в долгий, тревожный сон, потому что их тело восставало против новой сущности, вступая в яростную борьбу с собственной природой. Их кровь и суть отвергала то, что должно было стать симбиозом, и потому Велиару пришлось запастись терпением, чтобы не поддаться безумию, взирая на муки своей Избранной, поглотившей частичку его звериной сущности.       Оборотень знал немало преданий о таких страданиях, но лишь этой ночью ощутил их на собственной шкуре, словно ледяная рука сжала его сердце изнутри. Смотря на медовую, лицо которой было искажено болью, он испытывал неведомое ему до этих пор отчаяние. Велиар держал её в своих объятиях, шепча пустые обеты, неспособные облегчить чужие муки. К чему все клятвы, если он её душу захватил, лишив права выбора?       Сам он не ведал, чем руководствовался. Быть может, жаждал вырвать человечку из когтей того, кто захватил её разум, или же не мог примириться с мыслью о том, что кто-то, кроме него, способен ею обладать. Быть может, это была простая, примитивная жажда владения — неотвратимая потребность сделать её своей навеки, даже за чертой смерти, когда мир погрузится в бездну. Смотря на её метку, Велиар чувствовал, как что-то тёплое и непривычное оживляло его окаменевшую сущность, и ему хотелось завыть от этого ощущения. Зверь не мог решить, старость ли это либо медовый запах расплавил его мысли.       Волк держал человечку на руках, сидя на берегу бескрайнего океана, но уже не помнил прежнего чувства. Единственное, что терзало его душу, — это мысль о том, что метка исчезла. Она не прижилась. Его нутро охватил невыносимый гнев — яростный и всеобъемлющий, способный потопить весь мир. Однако вместо ослепительной вспышки внутри возникла бездонная пустота. Казалось, весь смысл существования растворился в этом пространстве. Он был неидеален, и это следовало признать уже давно. Но, вероятно, оборотень питал надежду, которой не суждено было сбыться, — надежду на то, что сможет изменить всё ради этой хрупкой смертной.       Велиар стоял у края собственной бездны, тщетно разыскивая смысл в том, чтобы держать медовую рядом. Тусклая надежда, что некогда теплилась в его сердце, угасла, уступая место горькой правде: он неспособен сберечь человечку даже от себя самого. Но что-то внутри взывало к протесту против мысли, что из-за его клыков она была пропитана страданием, что её муки были по его вине.       Ему было нестерпимо осознавать, что он не мог назвать её своей истинной парой. Проклятие, висящее над ним ядовитым нимбом, будет влиять на него вечно. Даже когда его звериное естество нашёптывало, что ещё не время, он уже видел, как его руки смыкаются на тонкой шее той, кто некогда носила его метку — знак её полной принадлежности ему.        Теперь же всё было отброшено и являлось пустым, как и его надежды.       Отпустить её в деревню, где она станет добычей беспощадных охотников или, что ещё хуже, попадёт в когти другого волка, что захочет оставить свою метку на его медовой? Оба пути вели к её гибели. И не станет ли для неё благом смерть от его собственных лап — быстрая, безболезненная, прежде чем другие погубят её душу? Он уже видел, как это совершить — одним точным движением, без колебаний. Но всякая мысль о её смерти оборачивалась для него пламенем, что разгоралось в нём, сжигая сердце и разум.       И тогда, когда зверь вновь погрузился в бездну своих мыслей, человечка внезапно зашевелилась, словно пробуждаясь от тревожного, давящего сна. Не открывая глаз, она неожиданно прижалась к Велиару, обвив его своими хрупкими руками, как если бы искала защиты от тьмы. Она прильнула к тому, кто уже обрёк её на смерть от собственных лап, ища в нём покой и спасение, не ведая о злом роке, что повис над ней.       — Ты со мной, медовая, вновь завоевал тебя, не уступил, — прошептал Велиар, из-за чего её веки задрожали. Она внезапно распахнула глаза, с испугом посмотрела на него, выпрямилась, опершись на его грудь, и одной рукой схватилась за свою шею.       — Неужели ты меня пометил? — сдавленным голосом спросила она, и в её словах слышалась смесь недоверия, жалости и едва уловимой злости.        От этого на душе Велиара стало ещё тяжелее, ведь эта упрямая самка, вечно отвергающая его, никогда и не желала быть его парой.       — Метка не прижилась, — спокойно ответил зверь, сдерживая бурю чувств внутри себя. Его голос был холоден, но за этим ледяным спокойствием пряталось нечто глубокое — то, что никак не могло смириться с потерей.       Велиар отвёл взгляд от её глаз, в которых поблёскивали ещё не пролившиеся слёзы. Его ладони, что до сих пор крепко сжимали её, словно утратили силу, и он медленно отпустил её, позволив себе лишь на миг вдохнуть аромат её волос, наполненный горечью и медовой нежностью, что уже никогда не будет его. Проклятие держало оборотня в цепях, сковывало его сердце, что до вчерашнего дня казалось холодным и мёртвым, но теперь билось с болью, которую он не знал прежде.       — Ты хотел обречь меня на страдания? — смело спросила человечка, её голос звенел, как острый клинок, ударяющий о камень, и в этом звуке слышался горький металлический оттенок.       Он, тихий и наполненный болью, разрывал нечто в его глубине Велиара — то, что оборотень пытался скрыть даже от самого себя. Он взглянул на неё, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое: отчаяние, тоска, неописуемая усталость от того груза, что он нёс веками. Всё же ведьма многое рассказала об их мире, и почему-то много вещей Велиар предпочёл бы оставить в темноте и не проявлять на свет.       Ответа не будет, он обрёк их обоих.       — Я чувствовала всё, — слова человечки были подобны отзвуку его собственного отчаяния, наполнены горечью. — Тебя в себе, твой запах, что словно исходил из меня. Твою хищность, зверя, что проник внутрь, пытаясь заполнить всё собой. Чувствовала, как часть меня стала принадлежать кому-то. Ты решил убить меня с мучениями? Тогда лучше бы оставил меня тому одичалому волку, когда я только пересекла черту.       — Ты предпочла бы умереть от лап одичалого? — холодно спросил Велиар, глядя в глаза девушки, ловя каждую эмоцию, что бурлила в её взгляде. И всё же внутри что-то разрывалось: с одной стороны, ему хотелось сломать ей шею за ответ, который он предчувствовал, а с другой — против воли снова оставить метку.       — Так вот, чтоб знала, — его голос упал до едва слышного предостережения, — я здесь самый одичалый. Как только поможешь Азриелю — клянусь, с радостью исполню твоё желание.       Сынваль смотрела на него без страха, словно его слова не были наполнены угрозой или будто бы она уже не верила, что он способен совершить всё то, чем стращал. Он был тем, кого прозвали в Дремучем безжалостным, но кто так и не смог воплотить всю свою ярость в отношении этого беззащитного существа. Почему? Ким не знала ни одного грамма его нынешнего естества, даже когда думала, что худшего монстра в мире не могло существовать — она еще даже не осознавала, что он из себя представляет.       — Ты уверен, что ничего не получилось? — прозвучал её вопрос, словно последний вдох его слабой волчьей надежды.       Велиар не отводил взгляд, словно сам погружался в её глаза, как в бездонное озеро, где плескались тонна сомнений, затаённого страха и невыразимой тоски, сплетённые в непроницаемую глубину. Мужчина убрал прядь чужих волос за ухо, и её взгляд становился всё более растерянным, словно под его тяжестью рушилась её собственная уверенность — та тонкая броня, за которой она пряталась.       — Молви мне, что чувствуешь ныне, медовая? — его голос был тихим, почти ласковым, но в нём звучало нечто большее — неприкрытая потребность знать, узреть истину.       Сынваль задрожала под его пальцами, которые скользили по её коже, ощущая остаточное тепло его метки, которой больше не было.       — Чувствую внутри себя пропасть, — прошептала она, словно признаваясь в чём-то страшном, чего не могла преодолеть. Её слова были полны беспомощности, которую она не могла скрыть.       Велиар остановил своё движение, всматриваясь в пустое место на девичьей шее, где когда-то была его метка, и ощутил невообразимый покой и одновременно острую боль.       — Ибо нет меня больше в тебе, — проговорил зверь почти шёпотом, проводя пальцами по чужой коже.       И он тоже ощущал её внутри себя: эту деликатность её сущности, это непреодолимое желание быть дома, отчаяние быть спасённой, эту едва заметную природную тягу к нему — альфе, — которую он знал, как украсить и вывести на первый план, как затмить уходящую надежду и оставить лишь вечность с ним.       Он всё это имел, а теперь держал в руках всё ту же непокорную, чужую, не свою.       — Это было очень больно, — голос человечки прозвучал с едва скрытой обидой, что заставило Велиара на миг задуматься.        В её словах он почувствовал что-то настоящее, из-за чего стало ещё тяжелее. Велиар знал, что такое боль. Он прошёл через все её ступени, каждый оттенок мучений и скорби, от которых даже самая стойкая душа могла бы сломаться. Он стал почти неуязвимым к её ударам, словно закалённый сталью. Но то, что пронизывало его сейчас, было иным — словно неумолимый приговор, гильотина, обрушившаяся на саму его сущность; нечто, что выходило за пределы обычного понимания страданий. Это было что-то настолько глубокое, настолько древнее и беспощадное, что не имело даже имени.       И оборотень не мог представить, как эта крошечная человеческая сущность могла нести внутри себя этот безмолвный вопль скорби, не ломаясь, не взрываясь от силы этого страдания, которое должно было разорвать её на части.       — Мне ведомо, — волк вздохнул, чувствуя, как его собственная боль отражалась в её словах. — Не волнуйся, моя сущность воет от муки.       Велиар обнажил себя —совсем немного, — потому что несмотря на то, что он был зверем в её глазах, человечка могла унизить его только одним своим существованием и тем, что не была его.       — Тебе может быть больно? — фыркнула Сынваль, поднимаясь на ноги, не веря, что её способен понять тот, в ком не было ничего человеческого.       — Не ведаю, но желаю узреть собственными глазами, — желал проверить, что случится с ним, когда сердце медовой перестанет биться.       Внутреннее чутьё Велиара всполошилось, посылая по телу резкие импульсы вражды, словно каждый нерв напрягся, почуяв присутствие чужака.       В это мгновение Сынваль сделала несколько судорожных вдохов и выдохов; её грудь быстро поднималась и опускалась, словно она из последних сил пыталась удержать себя, сохранить хрупкое равновесие. Но что-то внутри внезапно надломилось, невидимая нить оборвалась — перед её глазами завертелся мир. Она осела на колени, дрожащими ладонями упираясь в холодный и влажный песок, который вдруг оказался единственной опорой в хаосе.       Ким почувствовала, как по позвоночнику пробежало ледяное, почти невидимое касание, словно тень, которая казалась реальнее всего вокруг. Её зрение затуманилось, и, борясь с темнотой, что тянула её в обморок, она услышала шёпот — тихий, зловещий, холодный, как дыхание северного ветра:       — Почти моя…       Голос Дремучего окутал её, мороз пробежал по её спине, скользя вдоль хребта холодным, безжалостным прикосновением. Его присутствие было не просто близким: она ощущала его, как будто сгусток тьмы касался её души, стремясь окончательно сломить её волю, затянуть в глубины, откуда не было возврата.       — Сынваль? — Велиар, присев перед ней, поднял её подбородок, вглядываясь в чужие глаза, и что-то изменилось в его выражении. — Быть того не может… — прошептал он сердито.       Не обращая внимания на её слабое сопротивление, волк осторожно, но настойчиво осмотрел шею, руки и, подняв подол платья, увидел ужасный след выше её колена, на внутренней стороне бедра. Тёмный, словно обожжённый знак на её коже, как от руки.       Его тело напряглось, как пружина, а челюсть сжалась, как у зверя, готового к нападению. Взгляд Велиара был пронизан яростью, которая нарастала с каждой секундой, пока он касался пальцами обожжённого места. Человечка вздрогнула от его прикосновения; её тело зашипело от боли, как открытый нерв, и она инстинктивно попыталась сжать колени, закрыться от него, спрятаться. Но его рука удерживала её — непоколебимо, не позволяя отступить.       — Достаточно! — воскликнула она, её голос едва дрожал. — Ты уже достаточно навредил мне! — но не знала, чего больше боялась: того, что пропасть внутри неё зовёт прижаться к этому зверю, или того, что ожог болезненно пульсировал, а Дремучий будто тихо зазывал убежать в его объятия.       Велиар, едва улыбнувшись, наклонился ближе, улавливая каждое её дыхание, каждый трепет. Его улыбка была медленной, хищной, в ней теплилось что-то тёмное и магнетическое. Руки скользнули вверх, касаясь её талии, удерживая её крепко, словно она уже принадлежала только ему. Он поднял её на ноги — так, чтобы она оказалась перед ним, ощущая его присутствие, которое будто заполняло всё пространство.       — А ты, вижу, действительно стремишься отдать свою душу Дремучему, — вынес оборотень приговор, почти с наслаждением вглядываясь в её глаза. — Тело своё отдашь на милость одичалым или охотнику, который решил тебя запятнать?       Сынваль смотрела на него отстранённо. Велиар чувствовал, как её запах ускользал, не позволяя насладиться им. Глаза у неё были странно пустыми, словно отдалёнными от него какой-то невидимой завесой. Велиар всматривался в эту пустоту, и на мгновение ему показалось, что в глубине её взгляда кто-то присутствовал. Кто-то тёмный, потусторонний, кто с той же неприкрытой жаждой стремился овладеть ею, тянул её душу к себе, пытаясь отторгнуть её от него.       — Иной решился забрать тебя у меня? — его голос стал низким, опасным шёпотом. — Я не уступлю. Никому. Ни живому, ни тому, что таится в тенях!       Девушка вздрогнула, будто пробуждаясь, и её глаза вспыхнули гневом и упрёком, что пробудились где-то из глубин её сознания.       — А ты отдал Хари тому одичалому? В той тёмной, холодной пещере? — спросила Ким с вызовом, словно срывая его защитные цепи, бросая слова в самый центр его спокойствия.       — Я не причинил ей никакого вреда, если о том ты изрекаешь, — ответил зверь тихо, но каждое слово было как камень — тяжёлое и твёрдое.       — Но он сгубил её жизнь! — в сердцах воскликнула Сынваль и ударила кулаками в грудь Велиара, чтобы после шумно и обессиленно выдохнуть. — Он уничтожил её…       — Истинной парой была она для него, — произнес зверь, едва заметно нахмурившись. — И смерть он бы выбрал, будь то в его власти. Всё, чем обладал, отдал бы, дабы сие предотвратить. Но не каждому суждено удержать своё по праву.       — Тогда я ещё больше стремлюсь не принадлежать тебе, — выпалила она в порыве, и слова её звучали резко, почти ядовито.       Велиар на мгновение замер, вглядываясь в неё так, словно пытался прочесть каждую её мысль, каждое скрытое чувство. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное, словно он уловил отблеск той самой истины, от которой не было спасения.       Волк наклонился ближе — так, что она почувствовала, как пространство вокруг заполнилось его присутствием, и в его голосе, низком и глубоком, прозвучала неотвратимая решимость:       — Ты можешь пытаться, человечка. Можешь бороться изо всех сил, — оскалился, обнажая свои острые клыки. — Посмей бежать, бросать мне вызов, но, в конце концов, вернёшься ко мне. Ведь та пропасть, что ныне пустотой стонет в тебе после моей метки, и есть моё присутствие в тебе.       — Я отыщу путь освободиться от тебя. И когда эта еле уловимая связь исчезнет, тебе останется лишь твоё одиночество.       Велиар замер, его взгляд стал пронзительным, а в его усмешке мелькнула тень — тёмная и почти трагичная, смесь неизменной печали и странного наслаждения.       — О медовая моя, — его голос стал глубоким и тёплым, окутывая её как туман, что бесшумно заполнял всё вокруг, — веками жил я с этим одиночеством, что смогло оплести меня ледяными цепями. Но ныне, когда отыскал тебя, не отпущу, даже если весь мир восстанет против меня.       Его взгляд не покидал её, словно он изучал девичьи черты до последней линии, запоминая каждый оттенок. Вдруг его зрачки сузились, и он громко, резко, словно не терпя преград, произнёс:       — Ведьма!       Из тени вышла Джувия — хрупкая фигура с проницательным взглядом; её глаза сверкали смесью тревоги и непонимания, но она оставалась спокойной, почти отрешённой.       — Осмотри да убедись, что с ней всё в порядке, — приказал Велиар, отступая на несколько шагов назад. Но его взгляд не отрывался от Сынваль, будто он боялся, что, стоит ему хоть на мгновение ослабить контроль, она исчезнет, растает перед ним.       Джувия на мгновение замерла, но всё же подошла к Ким, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя тревога проступала в каждом её движении. Сынваль ощутила, как взгляд Джувии будто вгрызся в её лицо, тщетно пытаясь уловить что-то неосязаемое, что можно лишь почувствовать, но не увидеть. Её пальцы осторожно коснулись лба, и она едва слышно прошептала что-то, похожее на древний оберег или заклинание, — слова, звучавшие словно эхо давно забытого прошлого.       — С вестью торопился, раз столь поспешно заявился? — проронил в пустоту Велиар, скрестив руки на груди и бросив взгляд на солнце, находящееся почти в зените.       Из стороны леса вышел Миер. Его шерсть, обычно гладкая, стояла дыбом, и в движениях проглядывалась тревога. Он нетерпеливо переступал лапами, словно новости, что он принёс, обжигали его изнутри.       Джувия, отвлекшись от Сынваль, повернулась к гостю, настороженно следя за каждым его движением. Ким же по-прежнему словно растворялась в своём безмолвии, глядя куда-то за горизонт — её взгляд был пуст, как глубокие воды перед бурей.       — Эйнер передал приказ стае, — начал Миер, голос его звучал ровно, но в нём слышалась приглушённая ярость, — загнать сюда одичалых, дабы Азриеля уничтожить. Избранную же велено доставить любой ценой. Сопротивляться будет — пусть хоть обломки принесут, лишь бы воля его была исполнена.       Велиар усмехнулся — улыбка его была неприкрытой, в ней поблёскивали острые клыки, слишком длинные для человека. Он наслаждался этой откровенной дерзостью, будто вкушал вино.       — Девчонка может не пережить этот день, — задумчиво проронил Миер. — Надо успеть…       — Да, успеть использовать меня, — горько усмехнулась Сынваль, всё так же не отрывая взгляд от линии горизонта. Её голос был тихим, но в нём звучала непоколебимая сила.       Джувия тревожно переводила взгляд с Велиара на Миера, словно пытаясь ухватить ускользающий смысл их слов. Но тишина, тяжёлая и вязкая, обвивалась вокруг неё туманной поволокой, мешая ей разобраться. Велиар же стоял неподвижно, и в его глазах загорелась искра чего-то первобытного. Он знал: Полнолуние близилось. Её сила уже пробуждалась. Если человечка может слышать Миера в ипостаси волка, не желавшего быть услышанным, — значит, границы между силой начали истончаться.       — Кто-то из охотников придёт, — прервал Велиар молчание, прищурившись. Его взгляд словно просвечивал спину медовой, изучая каждую черту, каждый изгиб. На миг его мысли увлеклись клеймом, что могло оказаться меткой Дремучего, предвестием грядущего Полнолуния.       — Но они никогда не… — начал было Миер, но его голос затих, как только глаза старшего альфы полоснули по нему холодным стальным блеском. Волк тотчас склонил голову, пряча взгляд, будто перед неумолимым судьёй, который вынес приговор без суда.       — Никогда доныне у них не отбирали Посвящённую охотнику, — задумчиво произнёс он спокойным, почти отрешённым голосом, словно Велиар тщательно взвешивал каждое слово, просчитывая все возможные исходы. Сделав паузу, оборотень прищурился, его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы видимого. Затем, с холодной уверенностью, будто приняв окончательное решение, добавил: — Принеси кинжалы. И одежду, более удобную для человечки.       — В подходящий момент я применю их против тебя, — неожиданно отозвалась медовая.        Велиар медленно повернул голову к ней, его лицо застыло в странной усмешке, словно он разглядел нечто, что раньше ускользало от его внимания.       — Я буду этого желать, — его голос стал почти шёпотом, но в нём прозвучала угроза, покрытая пылью усталой истины. — Как только я разберусь с чужаками, не засомневайся, когда будешь целиться мне в сердце. Дабы спасти себя, не нужно колебаться, коли разум мой померкнет в час Полнолуния, медовая. Ибо с твоим присутствием едва ли сие минует меня. Как только наступят сумерки, начнёте без меня. Миер, жизни лишись, но сохрани медовую, — бросил он волку, который в покорности слегка наклонил голову.       Велиар был твёрдо уверен: Полнолуние несёт ему рок. Он чувствовал тяжесть проклятия, что неотступно висело над ним, словно заковывающий его стальными путами долг. Сущность внутри него бесновалась, взывала и заклинала, жаждая, словно жертва, предаться всевластию этой ночи, скованной лишь хитроумным контролем его разума. Но уже сейчас он чувствовал, как звериный оскал проступал на грани сознания, как в груди поднимался неугомонный рык, стремящийся вырваться наружу, пока его дыхание тяжелело, словно предвещая необратимое.       Что же будет, когда он увидит медовую вновь? Когда в полном свете Луны и под натиском звериной сущности он поймёт, что метки там нет? Что она отвергла его метку и не желала принадлежать ему? Что на её бедре, там, где должны были остаться его следы, находилась метка чужака — яркая и бросающаяся в глаза, словно клеймо?       Эти мысли пронзали его разум, и Велиар с ужасом осознал: он не ведал, что станет с ним в это Полнолуние. Сможет ли он удержать себя в здравом рассудке, или же его придётся сковать цепями, прежде чем ночь падёт на землю.       Мужчина ощущал, как зверь внутри рвался наружу, когтями царапая стены разума, раздирая остатки его сдержанности. Глухое, надрывное рычание нарастало, готовое разорвать его грудь и вырваться под натиском полной Луны. Велиар разделял эту жажду с одичалостью, их сущности слились, неразделимые, различие было лишь в одном: он был способен думать о последствиях. И потому, несмотря на кипящую в нём ярость, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя сделать тяжёлый, словно свинцовый, шаг прочь, скрыться в тени леса, усмиряя зов и ненасытную жажду.       Но главное — отыскать того, кто осмелился встать на его пути, кто возжелал вмешаться в его судьбу.       Когда Велиар лишился права быть вожаком, ему стало безразлично, что творится вокруг, — его больше не волновали ни союзы, ни распри, ни таинства старейшин. Но сейчас, зная, что на кон поставлено большее, он готов пересчитать зубами черепа тех, кто дерзнул встать меж ним и его медовой.       Готов всех погубить.

***

      — Чтоб тебя! — рявкнул Чимин и в ярости опрокинул стол, стоявший перед ним. Его руки, покрытые от плеч до локтей чем-то, напоминающим тёмную смолу, начали медленно затягиваться и исчезать под поверхностью кожи, как будто тьма, скрытая в его жилах, возвращалась обратно. Мгновение спустя его кожа стала вновь безупречно чистой — ни следа, что выдавал бы использование дара.       Парень жаждал передать Сынваль послание, напомнить, кому она на самом деле принадлежит, оставить ей метку, как память, обет: он вернет её домой, в деревню, в свои объятия и больше не выпустит. Но в один момент он будто стал простым зрителем. Запах Сынваль теперь казался чуждым, затянутым зловонной аурой, как если бы её омыла тёмная магия. Дремучий вырвался из-под контроля — это было ясно как день. Но как такое могло произойти, оставалось загадкой. Чимин был убеждён, что полностью подавил волю леса, что держит его прирученным, запертым в рамках разума и воли, но, видимо, упустил нечто важное, едва уловимое.       Пак присел на корточки, поднимая с пола кулон — старый, потускневший медальон, в котором была старая фотография Лисанны и крохотный кусочек древесины — сердцевина, что некогда была частью самого Дремучего. Чимин сжал кулон в кулаке, и по венам вновь поползла тёмная, вязкая жидкость, словно живое напоминание его ярости. Смола окутала его пальцы, а из глубины донёсся болезненный вопль Дремучего, полный гнева и тоски.       В ответ на его крик за окном застонали деревья, согнувшись под порывами, как от далёкого эха. Птицы сорвались с ветвей, закружив в небе, наполнив воздух зловещим шелестом. И охотник мигом разжал кулак, поднимаясь на ноги и смотря в открытое окно, где виднелся старый лес.       Худшим исходом всего было именно то, что его присутствие мог почувствовать Велиар. Он ощутил, как волна звериного напряжения пробудилась и прорвалась сквозь барьеры разума, впиваясь в эту тонкую грань между яростью и осознанной кровожадностью — Чимин прочувствовал этого одичалого. Велиар хотел поставить Сынваль метку, осквернить его Обещанную — и ему это практически удалось. И да, он услышал, что требует и чего ожидает его сущность, что будет насквозь пропитана одичалостью в это Полнолуние…       — Чимин, — парня отвлёк голос вошедшего охотника, — было указание, чтобы сегодня в Полнолуние охраняли границу. Ты с нами?       — Я иду в Дремучий, — отрезал Чимин, смотря на два кинжала, которые висели на стене и блестели заострёнными лезвиями.       — Не было указ…       — Я сам себе указ. Если не сегодня, то я точно её потеряю…

***

      Ведьма всё время вещала о предстоящем Полнолунии, мрачно предрекая, что оно принесёт беды и что не будет покоя в лесу. Она повторяла, что в грядущую ночь лучше не переступать порог, крепко закрыться в хижине, обложить двери и окна аконитом, чтобы блуждающие в ночи не почуяли живого запаха. Она говорила, что с каждым Полнолунием становится всё труднее удерживать силы, таящиеся в лесу, и что без защиты не стоит надеяться спастись от волков, одержимость которых сгущалась под светом Луны. И что здесь, где океан своей влагой стирал запахи, может быть безопаснее.       Время от времени ведьма поглядывала с непонятной тревогой в сторону пещеры за спиной Сынваль, а затем её взгляд вернулся к лесной чаще — тому месту, где скрылся Велиар, как если бы и она боялась его. И всякий раз, когда её голос смолкал, казалось, она вот-вот добавит что-то важное, но ведьма будто бы останавливала себя, опасаясь, что знание это само по себе тянет за собою проклятие.       Сынваль казалась отстранённой, словно ушедшей вглубь самой себя, и лишь по её затравленному и напряжённому взгляду можно было понять, что она держится из последних сил. Внутри неё разгоралась борьба, разрывавшая её нутро на две части, словно две противоположные стихии сцепились, пытаясь завладеть её душой.       После Велиара в её сердце осталась пустота — горькая, но такая притягательная. Ей так хотелось вернуться к нему, заполнить эту пустоту, словно она создавала зависимость, ощущение боли и тоски, напоминая о его присутствии, что угасло и оставило след, как яркий шрам. Велиар породил в ней острое желание вить из себя уютное место для его духа, отдаться этому чувству, которое таило в себе некую нужду — тяжёлую, но знакомую. А ещё так хотелось воткнуть острое лезвие ему в сердце — глубоко, насколько это было возможно. Потому что он пожелал обречь — Велиар всё время обрекал её на страдания, а его метка была нескончаемым проклятием.       Но рядом с этим тихим, болезненным томлением таилась тёмная, всепоглощающая тень — метка Дремучего. Он был здесь, внутри неё, чёрным осадком проник в её душу, словно опаляющий ожог, оставивший свой след в самой её сути. Дремучий нёс с собой что-то мрачное и непреодолимое, наполняя её сердце необъяснимым страхом и тяжестью. Его присутствие ощущалось как глухое давление, пытающееся вывернуть её изнутри, подчинить, переписать её волю на свой лад.       Сынваль ощущала, как её разум разрывали чужие эмоции и чувства: одни горькие, оставленные волком, а другие — тёмные и тягучие, идущие от леса. Эти две силы, сталкиваясь, словно растягивали её сущность, не давая ни вдохнуть, ни освободиться. Ким, ощущая жгучую боль, осторожно приподняла подол платья, обнажив место, где вспыхнула метка Дремучего. Ведьма вскинула взгляд и замерла, её глаза широко распахнулись от удивления, которое тут же сменилось тревогой и страхом.       — Не ведись на его речи глупые. Неладное, видно, задумал, решил тебя отобрать, себя обречь на беду, ум свой горем изжил, — её голос дрогнул, и она, бормоча себе под нос, быстро стала рыться в своей сумке, извлекая баночку с мазью. Однако она не спешила прикладывать средство, словно опасалась, что простой мазью дело не исправить. — Дремучий не клеймил никого после Лиссаны…       — Что это значит? — голос Сынваль задрожал, но в глазах зажглось напряжение и в груди что-то потянуло, Дремучий о себе шёпотом напоминал.       — Клеймо можно оставить лишь единожды, — тихо сказала Джувия, но в её голосе прозвучала заминка, словно собственные слова поставили её в тупик. Затем, с глубоким вдохом, она всё же продолжила, словно пытаясь оправдать собственные сомнения: — У Дремучего не было желания ставить метку после смерти Лиссаны… — голос её стал ещё тише, почти шёпот. — Быть может, у него желание иного.       — Что ты имеешь в виду? — настойчиво переспросила Сынваль.       — Беду ты на нас всех накликаешь, — пробормотала ведьма глухо, будто отдалённо. — Жаль мне, что Велиару ты не в праве принадлежать.       — Жаль? — переспросила Сынваль с оттенком иронии и лёгкой злости. — Если бы не он…       — Его желание было бы явным, — оборвала ведьма, взглянув на неё с тяжёлым, словно камень, пониманием. — А другие томят в себе мысли мрачные, замыслы, что не всякому глазу откроются…       — Замолчи, глупая ведьма, — тихо прошипела Ким, и голос её был чужд ей самой. Джувия застыла, будто ощутив неведомую угрозу, и неуверенно подняла взгляд. Сынваль едва заметила затвердевший в глазах ведьмы ужас, но не действовала, словно издали наблюдала за происходящим, а голос, что вещал через неё, был лихим и грозным. — Лиссану не сберегла, Азриеля предала. Потому что ты — трусливая и безнадёжная, — слова будто лились ядом.       — О тёмный, — прошептала Джувия, сжавшись, — покинь её, не навлекай на нас гнев Велиара.       — Мне всё едино, — глухо отозвался голос. — Я потерял смысл… и желание дышать, а она так юна, с сердцем чистым, дыханием сладким. Люба мне, но…       Сознание стало резко ускользать от Сынваль, и она почувствовала, как мир заволокло сумеречным мраком, и холодный воздух окутал её. В следующее мгновение девушка уже лежала на сплетённых меж собой ветвях, что смыкались вокруг её тела, сковывая движения, как цепи, словно древо само сотворило ей тюремное ложе. Руки и ноги Сынваль отяжелели, она не могла пошевелиться — её тело словно стало этим древом, вплетённой в его корни и листья частью.       Сквозь сгущающуюся тьму перед ней стал вырисовываться силуэт мужчины. Высокого, со статным торсом, полуобнажённого и покрытого сетью тонких веток и узловатых сучьев, что расходились по его коже, словно корни, проросшие через ткань самого его тела. Его сила выделялись даже под этим странным узором, но тело выглядело истощённым.       На его лице красовалась грубая маска из козлиного черепа, обрамлённая рогами, которые отбрасывали глубокие тени на его плечи. Лишь нижняя часть лица оставалась открытой, обнажая бледную кожу и жёсткие линии челюсти, что добавляли его облику зловещую холодность.       Его ноги были облачены в тёмные, почти чёрные штаны, изношенные, местами порванные, словно его путь пролегал через непроглядную чащу, что рвала ткань, но не могла одолеть его. Штаны плотно облегали ноги, подчёркивая его силу, но ниспадая к ступням, казались пропитанными грязью и прилипшими листьями, будто он сам был частью леса, вышедшей из его глубин.       Он медленно опустился на колени перед Сынваль, его движения были похожи на хруст ветвей, что склонялись под тяжестью снега. Одна из его рук потянулась к её лицу, и она увидела, что кора, покрывающая его пальцы, отступила, как панцирь, открывая кожу, странно светлую и будто нежную. Тыльной стороной пальцев, с костяшками, обтянутыми бледной кожей, он медленно провёл по её скуле, даря ей мягкое прикосновение.       — Я думал, что тебя не существует, — прошептал мужчина, и голос его был тихим, как шелест деревьев, как у того самого Дремучего, нашёптывающего ей свои речи. — Думал, что он обречён, мы обречены… но боги оказались милосердны к нему. Ты прекрасна, как нектар, — произнёс он, и его голос скользнул по её коже, а пальцы прошлись по её руке, чтобы обвить запястье.       Дремучий склонился и мягко коснулся губами внутренней стороны ладони Сынваль. Его дыхание было тёплым, но при этом наводило на неё странный, почти животный страх.       — Скорблю, что власть над тобою мне неподвластна. Сей мир не милует тех, чьё спасенье я возжелал, — прошептал он с грустью, будто его собственная судьба была для него чем-то давно предрешённым и неизменным.       — Что тебе нужно?       Он посмотрел на неё, и, даже скрытый за маской, его взгляд был ощутимым, тяжёлым, словно пропитанным глубокой печалью и отрешённостью веков.       — Я жажду возмездия, — произнёс лес, и это слово было полным силы, давящим, как неумолимый приговор. — Скоро, когда Луна поднимется и достигнет полноты, не сопротивляйся, — его голос был мягким, но решительным, как будто каждое его слово падало в землю, укореняясь там. — Я стар, я древен, вижу будущее, знаю тысячи путей, по которым могут течь наши судьбы. Они плетутся в единую ткань, но не всегда тянут нас к свету. Мне не дано вмешиваться, но нынче я нарушу этот закон. Сегодня у меня уже нет ничего, что я мог бы потерять, зато есть кто-то, ради кого я готов бросить вызов судьбе.       — Я… смогу вернуться назад домой? — прошептала Сынваль.       — Мне жаль, — наконец произнёс лес, и в этих словах было больше нежности, чем в любом другом его слове. — Ты похожа на Лиссану, она тоже всегда хотела в деревню, но нашла утешение во мне… — печально усмехнулся Дремучий, его голос прозвучал, словно шёпот ветра, который тут же растворился в темноте. Мужской силуэт видением растаял в дымке, а последний отклик донёсся как эхо: — Не сопротивляйся.       Сынваль резко вынырнула из забвения, хватая ртом воздух, словно тонущий человек, впервые вырвавшийся на поверхность. Её взгляд медленно сфокусировался на Джувии, которая сидела рядом. Лицо ведьмы было бледным, но глаза светились каким-то странным облегчением.       — Ты говорила, у тебя нет сил, — прохрипела Сынваль, чувствуя, как голос срывается.       — Есть… — Джувия запнулась, провела дрожащей рукой по её щеке, и от кончиков её пальцев повеяло теплом и мягким, угасающим светом. — Но они смешны, ничтожны. Не того рода, чтобы спасти… что-то важное. Только чтобы ослабить боль.       Рядом с деревом стоял Миер, сложив руки на груди. Теперь он выглядел как человек, но в его облике была видна угроза: напряжённые плечи, холодный, настороженный взгляд. У его ног лежал мешок с одеждой и пара серебряных клинков, тускло поблескивающих в ночных сумерках.       Сынваль перевела взгляд на своё бедро, где прежде виднелась тёмная метка, как след выжженной печати. Теперь кожа была чистой. Она медленно провела рукой по этому месту, не веря своим глазам.       — Его больше нет… во мне? — спросила Ким, с трудом поднимая взгляд на Джувию. Она внимательно всматривалась в глаза ведьме, но та только сжала губы, избегая ответа. Тогда Сынваль повернулась к Миеру.       — Не чувствую, — голос зверя прозвучал тихо, но уверенно, хотя в глазах мелькнула тень сомнения. — Не ведаю, к кому ныне склоняется воля Дремучего.       — Что это значит? — Сынваль уверенно встала, почувствовав, как в ней стало закипать раздражение от вечного неведения.       — Дремучий переменился, — продолжил Миер, не сводя с неё взгляд. — После гибели Лиссаны он стал… лихим. С ним нельзя говорить, как раньше. Но он не причиняет вреда тем, кто не несёт горя в его пределы.       — Он… Он говорил, что я… похожа на Лиссану.       Миер сузил глаза, его взор стал пронзительным, как у зверя, что учуял добычу. Он медленно наклонил голову, а затем, глубоко вдохнув, потянул ноздрями воздух, словно вслушиваясь в её запах. Его лицо помрачнело, но голос прозвучал твёрдо:       — Как звали твою мать?       — Ильха, — внезапно, словно в бреду, ответила Джувия, опередив Сынваль.       Удар слов был подобен удару молота: Сынваль пошатнулась, едва не теряя равновесие. Острая боль полоснула виски, мир вокруг пошёл кругом. Имя матери, произнесённое чужими устами, резануло её по сознанию, подрывая основу её реальности.       — Откуда ты знаешь? — прошептала Ким, голос её дрожал от неверия, смешанного с глухой тревогой.       Джувия, казалось, игнорировала её вопрос. Она лишь слабо качнула головой, словно открыв для себя нечто давно забытое, но теперь неожиданно очевидное.       — Выходит, что твоя мать, сестра Лиссаны, также Избранной была, истинной волка… — начал Миер, но не успел договорить.       — Замолчи! — резко выкрикнула Сынваль. — Не смей вовлекать мою мать в это!       Её слова прозвучали как хлёсткий удар кнута, разрывая воздух и заставляя Миера замереть. Сынваль шагнула вперёд, её глаза вспыхнули, словно два раскалённых угля, свет которых мог бы прожечь тьму. Кулаки её сжались так сильно, что ногти впились в ладони, но боль лишь разожгла пламя ярости, бушевавшее в её груди.       Миер смотрел на неё, прищурившись, с выражением странной смеси любопытства и едва заметного превосходства.       — Противно, что твоя мать связала себя не только с Дремучим, но и с волком? — протянул он, чуть склонив голову, будто желая увидеть её реакцию яснее. Его голос звучал мягко, почти насмешливо, но в нём слышалась удовлетворённость, словно он знал, что слова эти станут искрой от костра в поле сухой травы.       Сынваль сделала движение быстрее, чем смогла подумать. Её тело, ведомое чистым инстинктом, молнией метнулось к мешку. Пальцы схватили рукоять кинжала, и прежде чем Миер успел осознать её намерения, она уже стояла перед ним. Резкий выпад — сверкающее лезвие рассекло воздух с устрашающим свистом.       Миер едва успел уклониться, его движение было быстрым, но второй выпад девушки оказался ещё стремительнее. Лезвие задело его плечо, оставив за собой узкий алый след. Он замер, моргнув, будто не веря в случившееся, затем медленно поднял руку к ране. Пальцы, перепачканные кровью, замерли на миг, а затем он, разглядывая их, усмехнулся.       — Ловко, — протянул молодой оборотень, его взгляд остался пристальным, в нём сверкнул звериный огонь, будто хищник встретил равного. — Лучше ты, чем думал я, — голос его потемнел, загремел и внезапно раздался смех — гулкий, низкий, обволакивающий. — Достойна ты, человечка, — продолжил он, и в его речи зазвучало нечто звериное, первобытное, точно как рык. — Альфа зря себя не тратил, коли так ты научена.       Сынваль не шелохнулась. Её рука, сжимающая кинжал, была неподвижна, но дыхание оставалось частым, будто внутри неё разгоралось нечто. Она слышала, как кровь пульсировала в висках, и видела, как Миер, склоняя голову чуть набок, словно бы читал её мысли.       — Я убью тебя, если понадобится, — прошипела Сынваль сквозь зубы.       — Под силу ли тебе? — ухмыльнулся он, и эта ухмылка, тёмная и насмешливая, была хуже удара.       Миер вскинул руки в стороны, словно раскрываясь для удара, и в этом движении была издёвка, почти презрение. Он стоял открытый, как мишень, но каждое его движение говорило: «Ты не более чем угроза на словах».       Сынваль стиснула кинжал сильнее, её пальцы побелели, а сердце бешено заколотилось. Внутри всё кричало от ярости, смешанной с отчаянием.       «На колени!» — вдруг подумала она и сама поразилась силе этой мысли.       Миер вздрогнул, его плечи напряглись, будто невидимая сила ударила его в грудь. Его глаза округлились, выражая сначала удивление, а затем осознание. И, к её немалому потрясению, он медленно, почти не сопротивляясь, опустился на одно колено, а затем — на второе.       — Вот какова ты, Избранная… — голос оборотня стал низким, почти бархатистым, но каждое слово звучало как удар колокола. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде смешались восхищение, раздражение и нечто похожее на смирение. — Теперь понятно, почему стая идёт сюда, охотники тянутся следом, и даже наш альфа желает связать себя с тобой.       Сынваль стиснула кинжал сильнее, её пальцы побелели, а тело напряглось, как струна. Джувия, стоявшая неподалёку, сделала неуверенный шаг вперёд, но взгляд Сынваль, острый, как лезвие её кинжала, заставил ведьму замереть.       — Мы тебе не враги. Мы не такие, как люди, — произнесла ведьма, её голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась нотка негодования, едва сдерживаемой ярости.       — Люди, — фыркнула Сынваль, её губы скривились в презрительной улыбке. Она шагнула вперёд и, словно в насмешку, бросила кинжал обратно в мешок. — Вы уже доказали, что человечности в вас нет.       — Твою матерь сгубили людские руки, — тихо, почти задумчиво произнёс Миер и, прислонившись к стволу дерева, с лёгкой усмешкой посмотрел на неё. — Сгубили бесчеловечно.       — Замолчи, — прошипела Сынваль, но в её голосе слышалась растерянность.       — Истинно говорю: люди, коих ты ныне почитаешь, растерзали её плоть, как бездушные мясники. На глазах моих собратьев, твоих родных.       — Лжёшь, — выдавила Сынваль, но даже ей самой её голос показался слишком слабым.       — Лгу? — Миер выпрямился, и его лицо стало спокойным, почти ледяным, как застывшая в озере вода. — Она не взывала о пощаде, не выкрикивала имена своих палачей. Без своего истинного, Адриса, ей не было нужды в жизни. Она молила лишь об одном — уберечь своих детей.       Джувия уверенно шагнула вперёд, её хрупкая фигура, казалось, пылала решимостью, когда она встала между зверем и Сынваль, направив взгляд на волка.       — Миер, молю, умолкни! — её голос прозвучал сдержанно, но в нём проскальзывал оттенок мольбы, почти страха.       Миер лишь усмехнулся, уголки его губ приподнялись, но глаза остались мрачными и неподвижными, словно два бездонных омутa, в которых отражались тени. Они продолжали смотреть на Сынваль, будто впиваясь в неё, высасывая каждую эмоцию, оставляя её перед собой обнажённой, беззащитной перед такими словами. Но Ким уже не слышала их. Голос оборотня проник в её сознание как острые осколки, что вонзались глубже с каждым мгновением, оставляя в ней только горечь и боль.       Она сделала шаг назад, её дыхание стало неровным, словно всё вокруг сжалось, неумолимо надвигаясь, заставляя её чувствовать тяжесть всех тайн, что оставались неизречёнными, но уже тяготили её душу.       — Если это правда… — голос Сынваль дрогнул, ломаясь на полуслове, словно сама она не хотела произносить их, но не могла удержать. — Какой же тогда смысл мне быть в Дремучем? Чтобы умереть здесь бесчеловечно растерзанной зверем?       — Мой альфа, Вели…       — Я убью его при первой же возможности, — перебила резко Сынваль, ощущая, как внутри всё всполошилось при упоминании её пленителя — причины всех бед. — И если смогу, погублю твоего альфу прямо у тебя на глазах.       Миер застыл, но его губы тронула улыбка — холодная, хищная, будто эта угроза была для него не больше, чем лёгкий ветерок. Медленно он наклонил голову, словно признавая её слова, но в этом жесте чувствовалась издёвка.       — Ты жестока, как истинный человек, — протянул он с ленивой усмешкой. — Но скажи мне, усладой ли станет для тебя это, медовая?       — Когда я буду вспарывать твоё брюхо, — её голос звучал тихо, но в нём слышалась ледяная угроза, — обязательно скажу, насколько сладко было убивать Велиара. А сейчас давай начнём, чтобы твой альфа не разгневался, что ты не исполняешь его указания.       Ким усмехнулась, проходя мимо оборотня, толкнула его плечом, не оборачиваясь, и нагнулась, чтобы схватить мешок, лежащий у его ног. Резко закинув его через плечо, она почувствовала странную тяжесть и шорох внутри. В мешке оказались чужие вещи: рубашка и штаны, потёртые и запылённые, будто их вытащили из глухого леса.       Сынваль шагнула в сторону, оглянулась на миг, но её движения оставались уверенными. Отойдя немного, она повернулась спиной к остальным и, сбросив с себя платье, начала торопливо надевать чужую одежду. Материал был грубым, пропахшим лесом, но лучше было в нём, чем в рваном платье, в котором она чувствовала себя уязвимой. Сынваль не позволяла себе думать о том, откуда эта одежда, не задавалась вопросом, была ли она снята с трупа или кого-то ещё, чей запах всё ещё пропитывал ткань.       На спине ощущалось жгучее чувство: чужие глаза следили за ней, скользили по её фигуре, и каждый миг этого внимания наполнял её смесью раздражения. Она не впервые чувствовала, как зверь наблюдал за ней, прячась в тенях, но сейчас надежда была лишь на то, что эта наглость приведёт Велиара в ярость и он захочет перегрызть глотку любопытному волку.       Закончив, Сынваль повесила на ноги охотничью портупею, воткнула в неё два потускневших кинжала. Она направилась в сторону пещеры, не поворачиваясь к волку и ведьме, оставив их позади. Когда Ким приблизилась к пещере, её ноги словно налились свинцом, сопротивляясь каждому движению. Она остановилась у входа, подняла взгляд к небу. Луна, укрытая тонкими облаками, едва пробивалась через их завесу. Её слабый свет только подчёркивал глубину окружающей тьмы. Сынваль замерла, задержав взгляд где-то в стороне, как будто искала ответ за пределами этой ночи, за пределами Дремучего, который уже поглотил её.       Миер и Джувия, обогнув её, молча вошли в пещеру, но, сделав несколько шагов, остановились и обернулись. Их тени вытянулись вдоль стен, дрожа в неверном свете, словно приглашая её войти.       — У меня нет желания помогать Азриелю, — произнесла Ким ровным, почти отстранённым голосом, входя следом за ними. Её слова эхом отразились от стен, но не вызвали ни вопросов, ни возражений, лишь усилили тишину вокруг.       — Коли это способно утешить тебя, ведай, — нарушил тишину Миер и склонился, поднял с земли факел и, чиркнув им по шершавому камню стены, зажёг. Пламя вспыхнуло яростно, разрывая мрак и заставляя тени по стенам плясать. — Истинная пара его возликовала бы, что тебе дано его спасти.       — Её звали Шин Хари! — перебила его уверенно Сынваль, и-за чего ведьма вздрогнула и, поджав губы, отвела голову в сторону, пряча лицо в темноте. — У неё было имя! Шин Хари, — по слогам повторила, чтобы у того отпечаталось в голове.       — Эта человечка Шин Хари… — выдохнув, усмехнулся Миер. — Она отдала бы свою жизнь за него. Без тени сомнений.       — Это не любовь, — холодно возразила Сынваль, нахмурившись, её слова прозвучали как вызов. Она заметила, как ведьма, идущая рядом, тихо фыркнула, будто сдерживая насмешку, и пробормотала: «Разумеется, не любовь».       — Нет, — покачал головой Миер, его тон был твёрд, его слова звучали спокойно, но в них чувствовалась непоколебимая убеждённость. — Сие нечто большее. Истинная связь связывает намертво. Азриель ту человечку не соблазнил, не принудил. Она выбор свой свершила сама, волею собственной, по зову сущности своей, — и, немного задумавшись, решил добавить: — И твоя мать ведала также эту связь.       — Больше не упоминай мою мать, — Сынваль предупредила его с холодной решимостью.       Миер лишь криво усмехнулся, в его глазах мелькнула тень чего-то загадочного, прежде чем он склонил голову и произнёс с подчёркнутой покорностью:       — Как будет угодно вам, Избранная.       Волк отвернулся и продолжил зажигать факелы, которые были воткнуты вдоль стен пещеры. Пламя одно за другим озаряло мрачное пространство. Свет от них плясал по неровным стенам, освещая пещеру, будто пробуждая её от долгого сна. Воздух наполнился запахом горящей смолы, смешанным с сыростью камня и земли.       Когда последний факел вспыхнул, его свет медленно разогнал тьму, обнажив массивную фигуру Азриеля в дальнем углу пещеры. Его дыхание было глубоким, но тяжёлым, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием. Свет огня играл в его глазах, отбрасывая странные блики, и в них горел яростный огонь, словно внутри него бушевала заточённая багряная буря, готовая вырваться наружу.       Джувия шагнула вперёд, её движения были быстрыми, но слегка нервными. Она извлекла из своей сумки небольшую баночку, наполненную густой чёрной жидкостью, напоминающей краску. Сынваль проследила за её действиями, не понимая, что та собирается делать, пока она не подошла к ней, осторожно взяв её руку.       — Держи ровно, — тихо попросила ведьма, и голос её звучал напряжённо.       Она обмакнула палец в чёрное содержимое баночки и начала выводить странные, завораживающие иероглифы на внутренней стороне ладони Сынваль. Джувия действовала уверенно, но Ким заметила, что пальцы ведьмы слегка дрожали, а взгляд время от времени невольно обращался к прикованному Азриелю.        — Это чтобы в случае чего у тебя была связь со мной, — пояснила мягко ведьма. — Чтобы я смогла вытянуть тебя.       — Ты переживаешь, — заметила Сынваль, глядя на её дрожащие руки. — Потому что он следит за тобой? — она кивнула в сторону прикованного волка.       Азриель действительно следил за Джувией и не отводил от неё пристального взгляда. Его глаза, горящие багряным светом, были сосредоточенными, словно он изучал каждый её жест, каждое движение. В его взгляде было что-то странное, почти человеческое — возможно, отголосок мыслей или воспоминаний, затерянных под звериной яростью. Казалось, он присматривался к ведьме, будто пытался понять её намерения, уловить слабость или уязвимость. В его напряжённой фигуре читалась готовность к действию, как будто он выжидал момента, чтобы сорваться с места, рвануть цепи и обрушиться на неё. Свет факелов играл на его лице, подчёркивая звериные черты и этот двойственный взгляд — то ли человеческий, полный неясной тоски, то ли хищный, как у зверя, что затаился перед прыжком.       — Не думаю, что он помнит седую ведьму, которой приносил волчат, — пробормотала Джувия неохотно, качнув головой, словно отгоняя тягостные мысли. Она на миг замолчала, но её взгляд остался напряжённым, будто не оставлял сомнений в её тревоге. — Будь осторожна, Сынваль, — продолжила она, закончив выводить символы. Её руки сомкнулись вокруг запястья девушки, пальцы крепко удерживали её, а в глазах читалась странная смесь тревоги.              — Ты чем-то напоминаешь Лиссану.       — Это ошибка, — резко одёрнула руки Сынваль, нахмурившись. — Дремучий сказал, что Лиссану у него отобрал Чимин.       — Он и вправду лихой, — проговорила Джувия, устремив взгляд в сторону прикованного волка, словно обдумывая слова. — Но не знаю, было ли это ему под силу.        Сынваль на мгновение замерла, её мысли зацепились за слова Джувии. Что, если всё, что сейчас происходило, имело корни, уходящие куда глубже, чем она готова была признать? Её мать, Лиссана, Дремучий — всё это кружилось вокруг неё, запутывая в паутине связей и вопросов, но где была скрыта истина?       — Надо начинать, если хотим успеть до полуночи, — голос Миера прервал её мысли. Он стоял у дальней стены, его фигура казалась ещё более мрачной в свете факелов.       Сынваль приблизилась к Азриелю и опустилась на колени напротив него, но так, чтобы оставаться вне досягаемости. Волк приподнял уши, его взгляд был усталым, он лишь глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, поднимая под собой облачко пыли.       — Знаешь, он ещё говорил странное такое, — начала Хари, неуверенно поджав губы. — Что, когда услышал мой запах, от меня исходил аромат мёда, будто кто-то, кто находится рядом со мной, обладает этим запахом. И он посоветовал, чтобы его носительница была осторожной, потому что её могут учуять.       — Я помогу тебе, — твёрдо начала Сынваль, и голос её прозвучал больше для неё самой, чем для него. — Лишь из-за уговора. Или, быть может, потому что выбора у меня нет. Но запомни: я никогда этого не прощу.       Закрыв глаза, Сынваль попыталась сосредоточиться, потянулась к тому, что ощущала, как невидимую нить, связывающую её с этим существом. Она погрузилась в себя, стараясь почувствовать Азриеля, но вместо обычного осознания перед ней распахнулась целая бездна эмоций.       Она ощутила, как в её разум ворвался вихрь звериных чувств. Первой пришла ярость — не направленная, а разлитая, как шторм, который не выбирает жертву. Затем боль — глубокая, пронзающая, словно от старых, но ещё не заживших ран. Эта боль была повсюду, она заполняла его существо, как тягучая смола. А за ней пробился страх — странный, чуждый, но оттого ещё более тяжёлый. Это был страх потерять — не свободу, а нечто большее, что было так давно утеряно, что сам волк, казалось, уже не помнил, чего боится.       Но среди этого ужаса была ещё одна эмоция, которая словно мелькнула в глубине. Смирение? Скорее, что-то более сложное, неуловимое. Будто усталость и тоска, переплетённые с памятью о чём-то дорогом и утраченном.       Эти чувства затопили Сынваль, обрушившись на неё волной, от которой перехватило дыхание. Она на миг отпрянула, открыв глаза, её взгляд устремился к глазам Азриеля. Волк, казалось, тоже что-то почувствовал. Его уши дёрнулись, взгляд задержался на ней чуть дольше, чем должен был.       Сынваль на поводу какого-то своего инстинкта потянулась рукой к волку, чтобы накрыть ладонью его морду. Внезапно её сознание дрогнуло и, не успев даже понять, что произошло, она почувствовала, как стала падать в бездну, в неведомую темноту. В этом погружении Ким словно бы окунулась в забвение, где время потеряло свой ход, и, спустя мгновение или вечность, она обнаружила себя среди обугленных остатков деревьев.       Дремучий лес, когда-то тёмный, но живой, теперь стоял чёрными обломками, словно раскинувшие руки мёртвые деревья, тянущиеся к небу в немом крике. Земля под её ногами была холодной, испепелённой, и в воздухе висел запах праха и смерти, проникающий в лёгкие горьким дымом.       В израненной, мёртвой земле, среди обугленных остатков леса, едва заметно проглядывалась алая тонкая жилка — красная, как полные ненависти и безумия глаза одичалых зверей. Она змеилась по земле, расходилась сетью под ногами, будто сама почва стонала кровавым напоминанием о чём-то древнем и неугомонном.       Среди всего этого разорения уцелевшим чудом стояло одно-единственное дерево. Оно было покрыто тёмно-зелёной листвой, словно не принадлежало этому месту, стоя высоким и непреклонным стражем над охваченным проклятием лесом. И в его густой тени сидел Азриель.       Он был одет лишь в тёмные брюки, его обнажённые предплечья испещряли зажившие шрамы и следы ожогов, что складывались в хаотичные узоры, словно карта боли, пережитой и оставленной позади. Эти отметины делали его фигуру суровой, но в то же время наделяли её мрачной красотой.       Его тёмные волосы, слегка завивавшиеся на концах, доходили до затылка, их небрежная мягкость создавала странный контраст с угловатостью его черт. Лицо с точёными скулами, строгой линией подбородка и прямым носом казалось вылепленным из камня, но не холодным — в нём чувствовалась опасность и животная мощь.       Самым поразительным были его глаза — светло-светло-серые, почти прозрачные, но обрамлённые узким, будто обугленным, чёрным кольцом вокруг зрачков. Эти глаза были пугающе глубокими, наполненными знанием и тяжестью прожитого. В них отражалась бездна, словно он видел больше, чем мог вместить любой смертный взгляд, и оттого они были одновременно манящими и отталкивающими.       Сынваль почувствовала, как воздух застрял в лёгких, грудь сдавило от резкого приступа ужаса и боли: на его руках покоилась мёртвая Хари. Её тело казалось невероятно хрупким, как у куклы, что вот-вот развалится от одного неосторожного движения. Бледная кожа была почти прозрачной, отдавая мертвенной синевой, а губы, лишённые жизни, посинели — её дыхание навсегда ушло с последним выдохом.       Длинные волосы Хари рассыпались по рукам Азриеля, обрамляя её лицо, застывшее в безмолвии. Казалось, что её глаза вот-вот откроются, но вместо этого она оставалась пугающе недвижимой; её тонкие пальцы были безвольно сложены, а тело лежало, как раздавленный цветок.       Взгляд Сынваль метнулся к Азриелю. Его руки, хоть и сильные, держали Хари с какой-то необычайной бережностью, как будто даже в своей жестокости он боялся причинить ей ещё больше боли. Ким посмотрела на тело Азриеля и почувствовала, как внутри что-то похолодело. На его груди, чуть ниже ключицы, зияла огромная, глубокая, рваная рана. Сквозь неё были видны мышцы и кости, обнажённые в жестокой детализации. По краям раны виднелась сухая, потрескавшаяся кровь, будто что-то вырвали из его груди с невероятной силой. Там, где должно было биться сердце, зияла пустота.       Сынваль сделала шаг назад, её дыхание стало неровным. Она ощущала тошнотворный запах крови, смешанный с запахом сырой земли. Азриель, казалось, не замечал присутствия чужака. Его взгляд был прикован к Хари, и он держал её, как последнее напоминание о том, что связывало его с этим миром. Он что-то шептал, его голос едва доносился до слуха, но в каждом слове чувствовался звериный рык, заглушающий смысл. Тихое рычание прерывало слова, словно внутри него боролись тысячи неукротимых сил, не желающих уступить. Его шёпот напоминал вой — грубый, непреклонный, полный душераздирающей тоски и ненависти к самой судьбе, что отняла у него её.       — Азриель… — шепнула Сынваль, осторожно обходя красные жилки на обожжённой земле.       Но, словно предчувствуя намерения Ким, зловещие корни вдруг оплели её ноги, сдавили щиколотки и резко повалили на колени прямо перед Азриелем. Она оказалась совсем близко к нему, и взгляд её упал на безжизненное лицо Хари. Эта близость, эта жуткая неподвижность подруги словно переселилась в неё саму: Сынваль почувствовала, как невидимая тяжесть вползала в грудь, разливаясь горечью и тоской, как яд.       — Не уберёг… Позволил сгубить… — не поднимая взгляд, произнёс Азриель так, будто его мучения теперь прорвались через саму плоть бесконтрольно и безжалостно. — Я, который клялся сберечь, не защитил Хари от тьмы, что поглотила всё… Погибель моя — её гибель, и теперь мне за ней следовать, ибо потеряно и прощение, и покой…       Сынваль сделала глубокий вдох, собирая остатки смелости, и осторожно позвала:       — Азриель… Отпусти её… Тебе нужно отпустить и её, и свою боль.       Его взгляд был неотрывным, потухшим, как угли под слоем пепла, и в нём читалась такая бездна страданий, что душа Сынваль, казалось, дрогнула, ощутив его боль, будто свою собственную. Едва коснувшись его эмоций, Ким словно утонула в них, поглощённая этой чёрной дырой отчаяния. Впереди была лишь боль и потеря, и она, как во сне, протянула руку, положив её на холодное плечо Хари, пытаясь разорвать эту тёмную связь, рвущую зверя на части.       Азриель вдруг зарычал — громко и глухо, как раненный зверь, оберегающий своё сокровище. Глубокий животный рык прокатился по мёртвому лесу, заставив землю вздрогнуть, и Сынваль, почувствовав волну страха, инстинктивно отпрянула. Светло-серые зрачки, обрамлённые кольцом чёрной бездны, начали меняться. Вокруг них, словно туман, разливался красный цвет, растекаясь дымкой. Это был неизбежный признак — одичалость, глубоко укрытая в нём, поднималась, подчиняя его себе.       — Я дам ей всё, что осталось, — прошептал он, его слова звучали, как обет, полный скорби и величия. — Да станет плоть моя её прибежищем, да растворится душа моя в её безмерности. Всё, что было моим; всё, что останется от меня, — ей одной.       Он опустил голову к Хари, а его голос окреп, приобретя оттенок неизбежности:       — Всё, что осталось во мне; всё, чем я был, отдам ей, скрепляя нас навек, как суждено истинным, дабы никто и ничто не смогло разорвать эту связь.       Сынваль почувствовала, как алые нити начали обвивать её бедра, а затем мягко, но неумолимо потянулись к её рукам, обжигая кожу своей тяжестью. Взгляд её сосредоточился на груди Азриеля, где она заметила нечто, что заставило сердце пропустить удар. Там, в глубокой, зияющей ране, едва пульсировало чёрное сердце.       Его поверхность была покрыта тёмной, сгнившей тканью, а изнутри еле заметно пробивались слабые красные прожилки. Они дрожали, словно корни, проникая всё глубже в грудь, пульсируя в такт одичалости, что разъедала его внутренности. Это сердце выглядело неестественным, отравленным и почти разложившимся под тяжестью некогда контролируемой силы. Именно эта одичалость, казалось, разорвала его грудь изнутри, желая вырваться наружу, чтобы овладеть его сущностью.       «Вырви», — прошептал в её сознании голос Дремучего. Холодный и властный, он пронёсся эхом, разрывая её мысли, словно приказ, которому невозможно было сопротивляться.       Прежде чем Сынваль успела осознать, что делала, её тело подчинилось. Одним резким движением она рванула вперёд, её пальцы сомкнулись вокруг чужого сердца, горячего и в то же время холодного, словно покрытого льдом.       Азриель замер, его глаза расширились от неожиданности и боли. В них не было ярости — лишь непонимание и что-то отдалённо напоминающее смирение. Он смотрел на Ким, словно на неизбежность судьбы.       Сынваль с силой рванула сердце из его груди, вложив в это движение всё отчаяние и ярость, что переполняли её. Оно вышло с отвратительным хлюпающим звуком, а её руки обожгло смесью горячей крови и тягучей чёрной жижи, что начала стекать по её пальцам. Сердце пульсировало в её ладони всего миг, прежде чем раздался влажный треск: оно лопнуло, разбрызгивая кровь и чёрный гной повсюду.       Азриель крепче прижал Хари к своей груди, его пальцы медленно сжимались, словно пытаясь удержать её, как последний осколок утраченного мира. Её тело становилось всё легче, прозрачнее и потихоньку начало растворяться. Азриель закрыл глаза, его дыхание стало глубоким, как прощальный вздох, полный невысказанной тоски.       Хари исчезла. Её тело растаяло, а волк остался один, сжимая пустоту, которую теперь казалось невыносимо принять.       — Ведьма, — вдруг хрипло произнёс Азриель, его голос прозвучал глухо, как далёкий рокот. Он медленно поднял руку к груди, где вновь ощутил знакомое сияние, то самое, которое он видел ранее, в прошлой жизни. — Она убила мою Истинную…       Сынваль внезапно очнулась, её глаза широко раскрылись, и она осознала, что стояла со всё ещё протянутой вперёд рукой. Теперь Азриель находился в реальности в своей человеческой ипостаси, но без сознания, его грудь была цела, но на лице застыла странная смесь боли и спокойствия.       Джувия, склонившись над ним, прижимала ладони к его груди, и между её пальцами исходило слабое свечение. Рядом Миер торопливо срывал цепи, которые ещё недавно удерживали зверя. Металл глухо падал на камень, разлетаясь холодным звоном.       Сынваль стояла, чувствуя, как её дыхание замедлялось, а тело покрывалось гусиной кожей. Она подняла голову, и её взгляд, словно преодолевая туман снов, устремился ввысь. Над ней висела Луна. Огромная, сияющая, полная, заливающая всё вокруг серебряным светом, что казался теплее, чем обычно, но обжигал её кожу, как живой огонь. Этот свет проникал в её тело, струился по венам, наполняя каждую клетку необыкновенной силой. Её тело, словно оживая, принимало в себя эту силу — чуждую и одновременно родную, дарованную ей ночным светилом.       — Ты вырвала его сердце, — голос Джувии дрожал, пока Миер, глядя на Азриеля, не пробормотал, словно читая строки древнего пророчества:       — Придёт та, что заберёт сердце одичалого. И другой, носящий проклятие, её признает, своей провозгласит. Восставший из праха склонится перед нею, связанный её клятвой. Станет зверь её достоянием: и сердце его, и воля пойдут за нею в рабство добровольное, как обет бесконечный.       — Я не понимаю, — прошептала Сынваль, пытаясь придать значению тому, что бурлило в ней.       — Это пророчество Лиссаны, — тихо произнесла ведьма, сосредоточившись на своей слабой магии в руках. — Тот, кто не знает жалости, — проклятый, что носит в себе одичалость с самого рождения, обретёт свою гибель через истинную пару.       — Я чую одичалых… и охотников, — добавил Миер, нахмурившись и внимательно всматриваясь в темноту, будто сквозь неё видел невидимых вторгшихся гостей.       Слова словно повисли в воздухе, наполняя пещеру гнетущим ожиданием. Через мгновение Миер оказался рядом с Сынваль, его движения были молниеносными, будто он был готов броситься в бой в любую секунду.       Сынваль же, замерев, смотрела на Джувию. Та, всё ещё не отрывая рук от Азриеля, подняла встревоженный взгляд. Ведьма мельком посмотрела на вход в пещеру, где тени дрожали под светом факелов, а затем на обрыв, за которым бушевал океан, его непрерывный гул эхом накатывал на стены.       Внезапно раздался голос — спокойный, ровный, но от него пробежал холодная дрожь, словно сам воздух зазвучал, отражая его слова от каменных сводов:       — Я ведь говорил, что пойду за тобой, Сынваль.       Её тело дрогнуло — звук, раздавшийся в тишине пещеры, проник прямо в неё, оставляя болезненный отголосок, от которого было невозможно избавиться. Сынваль медленно повернулась, и её взгляд упал на Чимина. Он стоял на самом высоком из камней, словно появился там магическим образом, как видение, от которого невозможно отвести глаз.       Его фигура выделялась в неверном свете факелов: высокий, крепкий, в туго облегающей портупее, подчёркивающей ширину плеч. За спиной поблёскивали рукояти холодного оружия — кинжалы, что Сынваль видела у других охотников, погибших в лесу от пасти Велиара. Тонкая улыбка, чуть тронутая опасной грацией, играла на его губах, но она не несла ни тепла, ни облегчения. Его лицо, знакомое до боли, теперь казалось пугающим.       Воздух в пещере стал вязким, напряжение повисло как грозовое облако, готовое разразиться бурей. Сынваль почувствовала прилив противоречивых эмоций. Радость — он здесь, он жив. Её друг, который обещал всегда быть рядом. Но вместе с этим пришли страх и смятение. Что-то в Чимине стало другим, и это «другое» пугало её до дрожи.       Она сделала шаг вперёд, но не успела подойти ближе — между ними мгновенно оказался Миер. Он встал перед ней, как живая стена, и поднял руку, чтобы остановить её движение.       — Я не отдам её, — голос Миера прозвучал резко, низко, словно рык зверя, предупреждающего о скорой атаке.       Чимин, стоя на месте, выглядел совершенно спокойным. Его взгляд медленно скользил по каждому в пещере. Он задержался на Азриеле, лежащем неподвижно, а затем на Джувии, которая прекратила использовать свою магию, но её руки всё ещё слабо светились остатками энергии.       — Я и не сомневался, — произнёс Чимин. Его губы тронула лёгкая, но опасная усмешка. Одним плавным движением он вытащил из-за пояса небольшой кинжал и, не раздумывая, метнул его в сторону Миера.       Миер успел уклониться, отступив в сторону, но лезвие всё же задело его руку, оставив тонкий, но глубокий порез. Тёмная кровь заструилась по его предплечью, капая на каменный пол пещеры.       — Напрасно, — хрипло усмехнулся Миер, опуская раненую руку. — Прости, охотник, но ты — не Избранная. Сего я не прощаю.       В тот же миг тело Миера начало меняться, мышцы напряглись, кожа стала приобретать чуть темноватый оттенок. Его глаза вспыхнули ярче, пока он наклонялся, искажаясь в движении, которое стало резким и рваным. Его конечности вытянулись, пальцы удлинились, изогнувшись в когти, позвоночник выгнулся, а бурая шерсть покрыла его тело. Он стал настоящим волком — крупным и жутким, с обнажёнными клыками, что поблескивали в лунном свете.       Внезапно зверь бросился вперёд, его прыжок был быстрым и свирепым. Он целился в горло Чимина, развернув пасть, обнажив ряды острых, блестящих зубов. Но Чимин, не теряя ни секунды, шагнул в сторону, уклонившись от удара. Волк зарычал и снова развернулся, готовясь к следующей атаке.       Миер снова бросился вперёд, его движения были быстрыми, порывистыми, как удар хищника. Каждый раз его когти свистели в воздухе, грозя разорвать Чимина на части. Охотник же двигался плавно, уверенно, будто уже видел, где и как нанесёт смертельный удар. Каждый его шаг был выверен, каждая реакция предельно точна. Он уклонялся, парировал, будто его тело видело движения Миера раньше, чем тот сам их предпринимал.       Но в какой-то момент волк всё-таки сумел достать охотника. Его когти мелькнули вспышкой и полоснули по плечу Чимина. Тот пошатнулся, кровь закапала на камни пещеры, но он удержался, не упав. Миер замер, его ноздри раздулись, когда он уловил запах крови врага. Зверь оскалился ещё сильнее, его глаза сверкнули.       Чимин резко отступил на шаг, подняв руку с кинжалом. Лунный свет, пробивавшийся через обрыв, заставил лезвие заискриться, словно предупреждая о неизбежности следующего удара. Миер напрягся, его тело было готово к последнему прыжку.       И вот вместо того, чтобы защищаться, Чимин наклонился вперёд и резко ударил. Кинжал был направлен прямо в пасть волка, но Миер перехватил его зубами. В это мгновение на губах охотника промелькнула лёгкая, пугающая улыбка. Его свободная рука поднялась, и внезапно из его вен потекла тёмная, маслянистая жидкость. Она, словно живая, окутала его пальцы. Чимин схватил Миера за шею, и в то же мгновение волк взвыл от боли. Его шерсть начала обугливаться под его хваткой, а в пещере разнёсся пронизывающий, тягучий скулёж.       Сынваль почувствовала, как дрожь охватила её тело. Она едва удержалась на ногах, когда услышала ещё один крик — высокий, рваный. Она обернулась и увидела Джувию, которая смотрела так, словно что-то внутри неё надломилось.       — Чимин, отпусти! — выкрикнула Сынваль, её голос дрожал, но в нём звучало отчаяние.       Охотник мгновенно послушался, его рука разжалась с неохотой, словно ему пришлось заставить себя это сделать. Он резко отбросил Миера в сторону. Огромное тело волка упало на камни, издавая глухой звук, и осталось неподвижным. Миер тяжело дышал, из его боков струилась кровь, он пытался подняться, но сил уже не оставалось.       Чимин обернулся к Сынваль.       — Сынваль,       Обещанная мне, — его голос прозвучал глухо, но был в состоянии вспороть кожу. — Я дал клятву, что любого выпотрошу здесь ради тебя.       И в этот момент перед охотником появилась Джувия, вставшая между ним и девушкой.       — Я не отдам тебе её, — сказала ведьма, её голос был решительным, но слабость ощущалась в каждом слове.       — Ведьмочка, — протянул Чимин первый слог, усмехнувшись, и, не раздумывая, метнул кинжал в её сторону.       Сынваль успела отреагировать; её тело двигалось быстрее, чем разум. Она схватила Джувию за плечи и рванула её в сторону, увернув ту неё от лезвия, которое со свистом прошло мимо и вонзилось в стену пещеры.       — Она ведь человек! — в сердцах воскликнула Сынваль, напоминая об этом другу.       Раздался оглушительный топот лап, от которого земля под ногами задрожала. Звук приближающихся волков был громоподобным, но затем его перекрыл другой, ещё более зловещий. Пронзительный зов рога, суровый и тягучий, разнёсся над пещерой, эхом отражаясь от каменных стен. Прежде чем Сынваль успела что-либо осознать, в пещере появились охотники. Они ворвались как вихрь, спрыгивая сверху, выбегая из боковых проходов. Их движения были быстрыми, молниеносными. Арбалеты взвивались вверх, выпуская болты, что со свистом вонзались в появившихся одичалых, а некоторые из охотников обнажили кинжалы, вступая в ближний бой.       Сынваль толкнула Джувию в сторону, когда на них внезапно бросился волк, огромный и обезумевший. Чимин мгновенно отреагировал: его кинжал молнией взметнулся вверх, пробивая зверю челюсть. Ким едва успела уклониться, когда на неё бросился ещё один волк. Его когти вонзились в воздух рядом с её лицом. Она перекатилась, оказавшись позади него, и в этот момент болты из арбалета пробили голову одичалого, который зашатался и рухнул, издавая последний хрип.       Тяжело дыша, Ким поднялась на ноги, когда на неё обрушился один из охотников. Его лицо было искажено яростью, кинжал блеснул в его руке, направляясь прямо к её горлу.       — Не трогать! — голос Чимина раздался где-то поодаль как гром, пронзая шум боя.       Сынваль, на мгновение замешкавшись, споткнулась, отскочив назад. Охотник, не обращая внимания на слова Чимина, шагнул за ней, занося кинжал для следующего удара. Но она не растерялась — резко опустившись на колено, выбила оружие из его руки ногой. Кинжал со звоном упал на камни. В следующий миг раздался свист, и что-то похожее на бумеранг с лезвием пролетало возле неё и следом снесло голову охотника с плеч. Сынваль закрыла на секунду глаза, когда её лицо залило алой тёплой кровью.       Ещё один волк бросился на неё, его пасть была широко раскрыта, готовая вцепиться в её горло. Она вытащила кинжал из портупеи, упала на колени и сделала резкий выпад, погружая лезвие в его бок. Волк взвыл от боли, но не упал, сильно ударив её лапой и повалив на землю. Когти оставили глубокие царапины на её спине, от которых резануло болью. Сынваль стиснула зубы, перекатилась на спину и с силой вонзила кинжал в шею зверя. Хищник дёрнулся, заскулил, а затем его голову пронзил болт, и он рухнул рядом с ней, заливая всё вокруг кровью.       Сынваль задыхалась. Её сердце колотилось так громко, что казалось, будто заглушало все звуки вокруг. Она огляделась и только теперь осознала, что её тело, её руки и даже лицо были полностью покрыты кровью. На мгновение её охватил ужас. Она медленно посмотрела на свои ладони — красные и скользкие, но кожа на них уже начала слегка стягиваться — и ощутила, как её охватило странное чувство — не только отвращение, но и что-то другое, более пугающее. Чувство, будто она становилась кем-то другим.       Каменные стены пещеры отражали различные звуки: рычание волков, лязг оружия, крики. Своды дрожали от эха происходящего, и где-то вдалеке снова раздался пронзительный звук охотничьей трубы. Сынваль огляделась, отчаянно пытаясь найти знакомые лица. Миер, Джувия, Азриель… Кто-нибудь. Но их не было видно. И тут она услышала женский стон — протяжный, полный боли и отчаяния. На миг ей показалось, что это Джувия, и Сынваль, опомнившись, сорвалась с места. Звук донёсся из-за обломков камней, где слабый свет факелов отбрасывал длинные тени.       Там, лёжа на холодном каменном полу, была женщина. Её лицо скрывал капюшон охотничьего плаща, но по рваным краям одежды и крови, запекшейся на руках, было ясно, что она пережила нечто ужасное. Сынваль опустилась на колени рядом с ней, дрожащими руками сняв с головы одежду.       Она не смогла сдержать испуганный вздох: половина лица женщины была вспорота, кожа свисала лоскутами, обнажая мясо и кости. Глаза её горели мучительной болью, но она всё ещё цеплялась за жизнь. Её руки дрожали, она судорожно хватала ртом воздух, а затем в последнем усилии вцепилась в руку Сынваль.       — Помоги… — прошептала она, её голос был едва слышен, словно уходящий вдаль.       Сынваль охватил шок. Её руки дрожали, а в голове гудела пустота. Она попыталась сосредоточиться, вспомнить слова Велиара, их обучение. Но её разум был затуманен паникой, и холодный пот покрывал её спину.       И тут блеснуло лезвие. Сынваль не успела понять, что происходит, как нож с характерным хрустом вонзился в череп женщины. Тело обмякло, её рука безвольно упала на камни.       — Тому, кому нельзя помочь, лучше подарить быструю смерть, — раздался грубый голос за спиной.       Сынваль обернулась, перед ней стоял охотник, в его руке был окровавленный кинжал. Лицо мужчины было напряжённым, но спокойным. Она не успела ответить, как из тени возник огромный волк. С жутким рыком зверь бросился на охотника, обрушившись на него всей своей массой. Мужчину сбило с ног, и его тело покатилось по каменному полу.       Ким едва успела перевести дыхание, но её внимание привлёк приглушённый хруст костей и человеческий крик. В двух шагах от неё два волка, огромных и покрытых пятнами запёкшейся крови, разорвали охотника на части, бросив безжизненной грудой на камни. Звери синхронно подняли головы, их пасти были покрыты алыми потёками. Они облизнулись почти одновременно, и их взгляды устремились на Сынваль. Горящие красные глаза, в которых не было ничего человеческого, хищно впились в неё. Они медленно шагнули вперёд, их движения были грациозны и полны скрытой угрозы, словно они знали, что она больше не сможет сопротивляться.       Сынваль почувствовала, как от всей представшей перед ней картины тошнотворный комок поднялся к горлу, а инстинкт самосохранения заставил её шагнуть назад. Но вдруг в её голове раздался голос Дремучего:       «Повели. Им суждено склониться».       Губы Ким дрогнули, а тело застыло, будто борясь с чем-то невидимым. Внезапно она ощутила, как её воля сливалась с волей Дремучего. Сынваль не произнесла ничего вслух, но отданный мысленно приказ будто прокатился между одичалыми. Один из волков резко остановился, его голова дёрнулась в её сторону. Он оскалился, но не стал атаковать. Затем, словно подчиняясь её приказу, зверь развернулся, и, прежде чем второй успел кинуться на Сынваль, волк прыгнул ему в загривок.       Их тела сцепились в дикой борьбе, и хриплый вой заполнили пещеру. Когти раздирали шерсть, зубы вгрызались в плоть. Волки катались по камням, их движения становились всё более яростными, пока один из них, направляемый её волей, не вытолкнул другого к краю обрыва. Последний рваный прыжок — их тела рухнули вниз. Их вой эхом отразился от стен пещеры, смешавшись с ревом океана, и через мгновение всё стихло.       И тут она почувствовала тепло — сильное, пугающе знакомое. Её резко, но бережно притянули к груди. Объятия были неожиданными, но в них было что-то неистовое, что-то почти смертельное.       — Всё хорошо, я здесь, — голос Чимина прозвучал над её ухом тихо, хрипотцой затмевая шум битвы вокруг.       Его руки обвили её, будто стараясь защитить, укрыть от того хаоса, что только что произошёл. Она почувствовала, как его дыхание коснулось её макушки — тёплое, обжигающее, — и в тот же момент что-то внутри неё затихло. Его пальцы, слегка дрожащие, скользнули вверх, обнимая её лицо, обрамляя его ладонями.       Сынваль подняла взгляд, встречаясь с чужими глазами, и на мгновение забыла, как дышать. В них горел огонь, тёмный и глубокий, но в то же время пугающе знакомый. Её взгляд упал на его руки, покрытые тёмной, будто живой смолой, которая медленно текла по его венам, ища выход. Они казались тёплыми, но от них веяло чем-то опасным, необузданным.       — Чимин… — дрожащим голосом прошептала Ким, но в тот же миг внутри всё померкло, голос её прозвучал будто издалека.       И тогда она услышала властный голос, проникающий прямо в самую её суть. Он не принадлежал Чимину, но звучал, словно был рядом, обволакивая её с каждой стороны, шепча прямо в ухо:       «Не противься».       Её движения были молниеносными, инстинктивными, будто ей управляла чужая воля. Пальцы сжали рукоять кинжала в портупее, и оружие взметнулось вперёд, направленное прямо в горло Чимина. Его тело отреагировало быстрее, чем он мог осознать. Охотник резко отшатнулся вбок, едва избежав прямого удара. Лезвие успело лишь скользнуть вдоль его шеи, оставив тонкий и неглубокий порез. Лицо парня исказилось от удивления. Удар Сынваль был нацелен не просто на него: она хотела перерезать ему горло.       Прежде чем Чимин успел что-либо сказать или сделать, Сынваль почувствовала терпкий аромат хвои и смолы, смешанный с едва уловимой прохладой ночи и нахлынувший волной. Он не просто коснулся её — пронзил, смертельно впился, заставив её затаить дыхание. Он срывал с неё остатки разума, выжигая всё чужое и ненужное. Что-то внутри неё встрепенулось, оживая, словно древний отклик, который дремал века.       Рыдание, шёпот, крик, слитые в единый зов, гремели в её голове. Они молили, взывали, вопили:       «Найди его!»       Это чувство было неистовым, разрушительным, и Сынваль ощутила, как её сердце забилось бешено, словно отвечая на этот зов, который принадлежал не ей, но стал её частью. Глаза метнулись за спину Чимина, и её взгляд застыл, словно оковы сомнений рассыпались в прах. Он стоял там, недалеко — его фигура тёмной тенью выделялась среди этого кровавого ада.       Велиар.       Его обнажённая грудь была покрыта тонкими полосами запёкшейся крови, торс тяжело вздымался и опускался в такт прерывистому дыханию. Каждый мускул его тела, словно выкованный из стали, был напряжён, наполнен силой. Чёрные волосы спадали на лоб, слегка слипшиеся от пота.       И его глаза. Два пылающих багровых света разрезали темноту, устремившись прямо на неё, пронизывая до самой глубины. Эти глаза не просто смотрели — они завладевали, поглощали, выжигали всё чужое. Мир вокруг исчез. Волки, охотники, эхом гудящие звуки битвы — всё растаяло, оставив только его взгляд, приковывающий, словно проклятие.       В нём была ярость, жажда, безграничная сила. Велиар рушил стены её разума, лишал её возможности сопротивляться. Всё сузилось до одного мгновения, в котором существовали только они. Сынваль хотела отвести взгляд, отвернуться, исчезнуть, но была не в силах: эти глаза притягивали, манили, уничтожая любую мысль о спасении.       Велиар смотрел на неё, будто весь его мир сузился до одного существа — до неё. Все ужасы, что Сынваль пережила здесь, вдруг потеряли свою значимость. Казалось, что весь этот мрак и кровь больше не имели значения, как только его глаза, горящие багровым светом, встретились с её взглядом. Она ощущала его власть — необъяснимую, подавляющую, — но вместо страха внутри неё разгоралось что-то иное.       Его взгляд словно касался её кожи, гладил, укутывал, предлагая что-то большее, чем просто укрытие. Это было тепло, но за ним скрывалась бездна. В этой иллюзорной нежности жила дикая жажда, свирепое притяжение, которое одновременно манило и пугало. Он смотрел как тот, кто нашёл свою суть, свой недостающий фрагмент, своё завершение.       Чонгук...       Понимание вдруг оглушило. Это было проклятие и благословение — нечто, что связало их навсегда.       Велиар соскользнул взглядом вниз, вглядывался в каждую каплю крови на ней, изучал каждую рану, впитывал взглядом каждую линию её тела, испачканного чужой кровью. Это был не просто взгляд, а безмолвная клятва, обжигающий приговор тем, кто осмелился причинить ей боль. В его глазах вспыхнуло обещание: каждый виновный падёт, а их головы одна за другой будут лежать у её ног.       Поворот головы, короткий взгляд в сторону, и его лицо на миг омрачила тень. Велиар осматривал поле битвы. Волки, словно получившие безмолвный приказ, вдруг застыли, их пасти были обагрены кровью, а тела сотрясались в яростной схватке.       Сынваль замерла — её сердце билось в такт этой жуткой симфонии разрушения. В тот момент, когда один из охотников, укрывшийся в тени, метнулся к Велиару, обнажённым кинжалом целясь ему в спину, одичалый волк кинулся вперёд, перехватив удар, остервенело вгрызаясь в его плоть.       Чимин тоже наблюдал за этим, его лицо оставалось странно спокойным, но взгляд был напряжённым, словно он выжидал. Никакого страха, никакой паники — только уверенность в том, что он знал, чем всё закончится.       Сынваль не упустила момент — точнее, Дремучий, который туманно отдавал приказы в её голове. Её пальцы сжали кинжал так сильно, что костяшки побелели. Она сделала резкий шаг вперёд, её движение было молниеносным. Лезвие кинжала блеснуло в свете, устремляясь прямо в грудь Чимина. Но он, как будто предвидя её намерение, успел поднять руку. Лезвие вошло в его ладонь, пронзив насквозь. Сынваль услышала странный звук, когда металл прорвал плоть, но крови практически не было. Её взгляд остановился на его руке: вместо алых капель по ране начала растекаться густая тёмная смола. Она медленно, словно живая, окутала лезвие, закрывая его, будто щитом.       Лицо Чимина на миг озарило лёгкое удивление, но затем в глазах мелькнуло что-то другое: внимательность, подозрительность. Он смотрел не на Сынваль, а словно сквозь неё, на что-то чужое, что пряталось за пеленой её взгляда.       — Ты под их влиянием? — его голос прозвучал мягко, но с оттенком явного презрения. Его глаза были хмуро прищурены, а ноздри слегка трепетали, словно он пытался уловить неуловимый запах. — Два монстра, каждый из которых пытается завладеть тобой.       Он медленно выдернул клинок из своей ладони. Смола втянулась обратно под его кожу, оставив лишь тонкую, почти незаметную линию. Его взгляд снова вернулся к ней. На его лице отразилось странное выражение — смесь лёгкой усмешки и холодной решимости.       Чимин протянул ей руку ладонью вверх:       — Всё в порядке, — сказал он, и голос его прозвучал странно утешающе, но в нём было что-то почти гипнотическое. — Не бойся, пошли со мной.       Сынваль замерла. Её дыхание стало рваным, а в глазах точно мелькнул ужас. Она дрожала от осознания того, что только что сделала, и от слов Чимина, которые казались одновременно спасением и ловушкой. Ким смотрела на руку друга. На ту самую руку, которая недавно метнула кинжал в Джувию и не дрогнула. В нём не было ни тени сожаления, ни капли сострадания. Её взгляд переместился на него самого — Чимина, который, казалось, не замечал происходящего вокруг ужаса. Не тревожили его изувеченные тела под ногами, он был безучастен, словно это было частью чего-то, что он давно принял.       Внутри Сынваль всё сжалось, словно в ней сломалось что-то хрупкое, не подлежащее восстановлению. Её тело хотело сделать шаг вперёд, рука дрогнула, словно собираясь схватить его, остановить, но что-то более сильное — страх, осознание, интуиция — удержало её. Она знала: Велиар не пощадит Чимина. Не после того, как поклялся, что его смерть неизбежна. Это был как запечатанный приговор. И Сынваль побежала. Без раздумий, без сомнений и не оглядываясь.       На выходе один из охотников шагнул вперёд, пытаясь преградить ей путь. Его лицо было перекошено яростью, из его горла вырвался выкрик, но её сознание не уловило слов. Всё утонуло в буре адреналина. Мужчина ринулся на неё, но Сынваль, не замедляя шага, резко ударила его ногой в колено. Его ноги подкосились, он рухнул на камни с глухим стуком. Его клинок выскользнул из пояса, и Сынваль, не раздумывая, схватила его, спрятав в портупее на ноге.       Холодный ночной воздух хлестнул Ким по лицу, когда она вырвалась из пещеры. Луна, полная и безмолвная, сияла над равниной, её свет зловеще окрашивал песок. С каждым шагом ноги проваливались глубже, тело тяжело подчинялось, но она продолжала двигаться, будто её вела только одна мысль — отвести от Чимина смерть.       Тишина ночи рвалась её тяжёлым, сбитым дыханием. И вдруг… мир вокруг изменился. Это началось внутри, как тонкий шёпот — далёкий, неясный, словно кто-то говорил из бездны её сознания.       Шёпот становился всё громче, ближе. Проникая глубже.       «Моя кровь. Моя плоть. Моя сущность. Моя навек», — голос, тёмный и властный, звучал не вокруг, а внутри неё. Он не говорил — утверждал, требовал, заявлял право.       Сынваль бежала вдоль берега океана, каждый шаг отдавался в её теле болью, как стук молота по наковальне. Она будто пыталась вырваться не только из оков этого голоса, но и из самой себя. Позади, среди рваного дыхания ветра, слышались шаги. Они не ускорялись, но ритм их был таким тяжёлым, таким неумолимым, что казалось, будто весь мир замер, подчиняясь этому звуку.       Ким споткнулась, её ладонь скользнула по холодной поверхности валуна. Морская вода разбивалась о камни, брызги ложились на её лицо. Сынваль не стала прятаться. Она резко обернулась, прижавшись спиной к скале, её дыхание сбилось, но взгляд… взгляд был прямым, храбрым.       Шаги оборвались, и ночь замерла. Всё: шорохи, дыхание ветра, даже биение сердца — словно поглотила тишина. И в этой неподвижности вспыхнули два алых огня — глаза Велиара. В этих глазах не было привычной дикости — только абсолютная власть и бесконечная преданность.       Он шагнул ближе — его грудь, горячая и твёрдая, прижалась к её хрупкому телу, словно желая укрыть, защитить, но вместе с тем она чувствовала в этой близости сдерживаемую мощь, способную разрушить. Руки, сильные и уверенные, обвили её и надавили на поясницу, придвигая ближе. Этот жест был не просто притяжением — он был заявлением, что расстояния между ними больше не существовало. Лицо Велиара приблизилось так, что его тёплый выдох скользнул по чужой шее, чтобы лизнуть, прикусить плечо, зарычать от наслаждения прямо в кожу. Сынваль дрожала, не понимая, что это было — страх, утомление или та самая истина, которая безмолвно звала её к нему.       — Семья моя, сокровище бесценное, что сердцу моему покой дарует. Смысл бытия моего, стезя моя, вершина живота моего и погибель моя. Ты, медовая. Только ты, — его голос был тихим, низким, но в нём звучала сила, словно он высекал эти слова в её сознании.       Его рука скользнула по её лицу, грубая, но тёплая; пальцы коснулись подбородка, заставляя поднять голову. Его глаза, красные и пламенные, были неумолимы.       — Не бойся меня, не отрекайся. Не сомневайся во мне.       Сынваль почувствовала, как его руки начали блуждать по её телу — настойчиво, будто пытаясь убедиться, что она реальна, что она здесь, что она принадлежит только ему. Его пальцы скользили по её коже, оставляя за собой пылающий след: от плеч и ключиц до хрупких запястий, из-за чего её дыхание становилось всё прерывистей. Он сжимал её, захватывал, пожирал, словно каждая секунда рядом с ней была на вес золота.       Его лицо скользнуло вдоль линии её подбородка, нос уткнулся в изгиб шеи, и он, казалось, впитывал её запах, словно это был кислород, без которого он больше не мог существовать. Его губы обнажили острые клыки, готовые вцепиться, искусать, оставить следы, засосать её плоть, но вместо этого он лишь царапнул клыками шею.       Что-то внутри Сынваль дрогнуло, затрепетало, как тонкая струна, что отозвалась на колебание. Эта связь, этот вибрирующий отклик был не физическим, а эмоциональным, глубинным, исходящим из самых тайных уголков её души.       Велиар вдруг зарычал низко и глухо, словно не мог выразить словами то, что рвалось наружу. Его щёка скользнула вдоль её виска, он тёрся о неё мягко, но настойчиво, словно пытался стереть границы между ними, вдавливая её в себя. Его тело напряглось, каждое движение было наполнено жадностью, от которой веяло отчаянием. Он хотел больше. Хотел всё. Хотел её.       — Клянусь, сердце твоё будет в покое, ибо я стану тем, чего оно жаждет, — шепнул он, и голос его был хриплым, но полным непоколебимой уверенности.       Мужские пальцы медленно скользнули между девичьими грудями, и Сынваль затаила дыхание, чувствуя, как её сердце бешено колотилось под его ладонью. Оно будто стремилось пробить её грудную клетку, сорваться, чтобы оказаться в его руках покорённым и пленённым.       Глаза Велиара вспыхнули, в них мелькнуло нечто первобытное, забытое, будто эхо далеких времён, когда разум уступал место чистому инстинкту. Его зрачки сузились, вытягиваясь в вертикальные щели, пульсирующие одичалостью, которая, казалось, разливала свой яд по его венам. Его рука уверенно скользнула к её шее — не для того чтобы причинить боль, а чтобы дать понять: она принадлежит ему. Вся, до последнего.       Его взгляд оставался яростным, жадным, но в нём была тоска, желание быть приручённым, обретённым. Велиар неотрывно смотрел на неё, его движения становились всё более требовательными. Его губы жадно касались её кожи, оставляя горячие следы на шее, ключицах, плечах. Рубашка на ней лопнула под его резким рывком, и он переключился на новую цель — декольте. Проводил губами по нему, будто погружая Ким в головокружительное забытье.       Он тихо рычал — звук, полный желания, неожиданно подарил чувство покоя, как будто этот зверь оберегал её. Сынваль чувствовала его — этот аромат, пропитанный смолой и хвоей, который расслаблял, заставляя её тело сдаваться. Томительная слабость пробежала по её венам как ток, выжигая всё сопротивление. Его губы, его зубы, его язык метили её кожу, отзываясь в её сознании, как чья-то злая воля, но её тело откликалось.       Сынваль чувствовала, как её разум медленно утопал в этих диких прикосновениях, словно был лишним. Его руки грубо удерживали её, словно боясь, что она исчезнет, а его движения становились всё более животными. Но страх всё равно не отпускал. Особенно когда она услышала, как ткань её одежды треснула под его пальцами, а его рычание стало глубже, более хриплым, уже не человеческим.       Этот звук был угрозой и обещанием: после такой ночи никто не выживает.       Пальцы Сынваль невольно скользнули к рукояти кинжала. Его холодный металл был единственным якорем, связывающим её с реальностью. И прежде чем она успела осознать свои действия, кинжал молниеносно пронзил грудь Велиара — лезвие вошло прямо в сердце.       Велиар издал хриплый рык, его тело напряглось, но он не отступил. Вместо этого его рука накрыла её ладонь, всё ещё сжимающую рукоять. Его пальцы, горячие и сильные, обвили её руку. Волк наклонился к её уху, его дыхание было тёплым, но сбивчивым, а голос звучал тихо, почти нежно:       — Лучше мне погибнуть от твоей руки, нежели скитаться в жизни без тебя.       Его кровь, тёплая и густая, стекала по её пальцам, но он всё также держал её руку, словно не хотел отпускать даже в такой момент.       — Но ведай, Сынваль, что сердце моё уже твоё. Этот удар лишь завершает то, что началось задолго до него.       — Желаю, чтобы муки твои не угасали, Чонгук, — прошептала Сынваль с тихой решимостью, надавливая на рукоять с ещё большей силой.       Велиар застыл, словно её признание пронзило его сильнее, чем лезвие ножа в его груди. Его лицо на миг отразило целую бурю эмоций: удивление, неверие, а затем — полное смятение. На этот миг он был обнажён, беспомощен и уязвим.       — Как меня ты прозвала?       — Чонгук, — повторила Сынваль, голос её был твёрд, но в нём звучало странное сочетание решимости и укора.       Она знала, что это имя — её оружие, её ключ к освобождению. Она ждала, что знания, её сила, лезвие в его сердце и истинное имя на её губах — всё это станет концом, о котором говорила ведьма. Концом для него.       Кровь текла по его обнажённому торсу, густая, алого цвета, словно река жизни, что стремилась вырваться наружу. Его грудь медленно поднималась и опускалась, каждый вдох был тяжёлым, но не неуверенным. На его губах появилась кривая усмешка. Низкий и хриплый смех вырвался из его горла — пугающий и странно притягательный.       — Ты восхищаешь меня, — произнёс он грубо, но в его голосе таилось странное восхищение, почти благоговение. Он медленно наклонил голову — его взгляд, горящий алым светом, остановился на клинке, глубоко погружённом в его плоть. — Своей смелостью, своей безрассудностью. Ты дурманишь сильнее любого проклятия.       Пальцы Велиара неспешно обхватили рукоять ножа, но он не спешил вынимать его. Это была не слабость, а игра, что давала ему странное, пугающее преимущество. Сынваль попыталась отступить, но его рука, словно железный обруч, сомкнулась вокруг её талии, прижимая ближе.       — Хочешь, чтобы моя кровь пропитала тебя? — его голос звучал глухо, низко, хриплый бархатом обдавая её сознание. Он резко притянул её ближе, так, что их тела соприкоснулись, а горячая, липкая кровь стала стекать по её коже. — Скажи, сколько её пролить, чтобы угодить тебе? Искупать тебя в ней? Сколько нужно, медовая моя?       — Не хочу, — прошептала одними губами Ким.       Велиар тут же отступил, освобождая её из своих рук. С тяжёлым вдохом он резко выдернул нож из своей груди. Звук вынутого из плоти металла и звериный рык, что вырвался из его груди, прорезали тишину. Он стоял, выпрямившись, словно высеченный из камня. Его торс, окроплённый кровью, блестел в тусклом свете, но Сынваль заметила, как из раны перестала течь кровь. Зверь будто начал выглядеть лишь сильнее, а его дыхание становилось всё ровнее и спокойнее.       — Нам нужно уходить, — спокойно произнёс Велиар, обрушив взгляд на кинжал в своей руке. Словно подтверждая его решение, он резко кинул клинок в бушующие волны, где тот исчез с тихим всплеском.       — Я не пойду с тобой никуда! — резко выкрикнула Сынваль, её голос звучал твёрдо, но в нём проскользнуло нечто надломленное, беспомощное.       — Хочешь ещё побороться со мной? — тихо спросил он, уголки его губ тронула лёгкая усмешка. Он сделал шаг к ней, медленно, почти нарочито, словно давая ей время на решение. — Я не против. Более того, это мне по нраву. Но ты измучена, потрясена… Дрожишь ты от холода либо от страха? — Велиар остановился на мгновение, будто ожидая её реакции. Луна над ними горела в полую силу, её свет словно подчеркивал каждый миг. — Миер увёл в безопасное место ведьму и Азриеля, — добавил он низким, почти успокаивающим тоном. — А зверь во мне… Его влечение к Истинной не удержит даже смертельная рана в груди.       — Я не твоя Истинная! — выкрикнула Ким, её голос дрожал от усталости, страха и ярости.       — Моя, — ответил он просто, с бесконечной уверенностью. — Истинная. Пара. Всё для меня.       Сынваль мотнула головой, её взгляд метался, как у загнанного зверя. Она прижалась к валуну за спиной, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Её дыхание стало сбивчивым, а руки едва заметно дрожали.       — Я ненавижу тебя! — её голос треснул, в нём было сплошное отчаяние. — За то, что ты сделал со мной! За то, что ты… чудовище!       Ким на миг замолкла, словно собираясь с мыслями, затем резко подняла взгляд, полный мрачной решимости:       — Знаешь, что я с тобой сделаю? Я…       — Хочешь вырезать моё сердце? Я сам извлеку его из груди, только повели мне.       Его руки обхватили её. Сильные, неумолимые, но нежные настолько, что это сбило с толку. В каждом движении Велиара чувствовалась сдерживаемая мощь, которая могла сломать её за одно мгновение, но вместо этого обволакивала, защищала.       — Отдыхай, медовая, — прошептал мужчина на ухо Сынваль глубоким, тёплым, вибрирующим голосом, словно сам воздух загустел от его слов. Его губы скользнули по её шее, легко касаясь той точки, где когда-то была его метка. Это прикосновение было почти интимным, но в нём скрывалась необъяснимая власть, от которой она вздрогнула. — Завтра, если пожелаешь, сможешь вырезать моё сердце.