Одичалый

      Велиар навеял на Сынваль туман сна — тяжёлый, без сновидений, только тьма, будто сама ночь, стала частью её дыхания.       Она проснулась на рассвете, когда первые лучи солнца ещё не согревали землю, а лишь слегка касались сырого песка. И снова — в его руках. Тёплых, сильных, словно созданных лишь для того, чтобы держать её.       Сынваль пошевелилась — тело ещё не совсем проснулось, но душа уже замерла от того взгляда, что она встретила.       Его глаза… они не светились, не пылали — горели изнутри, как костёр, в котором кто-то уже сгорел. Там был голод. Там было обладание. Там не было сожаления.              Велиар не звал её по имени, не спрашивал, как она себя чувствует, — он просто смотрел. И в этом взгляде было что-то настолько звериное и первобытное, что Сынваль почувствовала, как по коже медленно поползли мурашки, как мышцы тела инстинктивно решили свернуться, спрятаться, убежать.       Но она осталась. Не потому, что хотела, а потому, что он держал.              Его пальцы невольно сжались на её бедре, словно убеждаясь: здесь. Твоя. Тёплая, целая. А дыхание из его груди выходило тяжело, будто он сдерживал себя.              — Опять убежала бы, коли бы в силах была? — прошептал Велиар прямо ей в ухо, и в его голосе было столько звериного, что под рёбрами резко защемило.              Его нос скользнул вдоль её шеи — медленно, будто он смаковал саму её суть. Он вдыхал жадно, словно тонул и только её запах мог спасти. Закрыл глаза и на миг застыл, впитывая каждую ноту аромата её кожи: соль океана, влажный камень пещеры, ржавую горечь крови… и — мёд. Настоящий, пьянящий, такой, что просачивался из её пор, из корней волос, из самой её сути. Тот самый запах, который год назад, в полнолуние, сорвал его с лап, вырвал из теней и погнал сквозь Дремучий, сквозь ветер, сквозь всю проклятую жизнь к ней.              Сынваль невольно вздрогнула. Напряжение дрожало в костях, словно ток. Она чувствовала, как близко к ней находился Велиар, каждым мускулом, каждой мелкой веной. Он смотрел на неё, словно впервые видел истину после столетий тьмы. И в этот миг она почувствовала: он не просто желал её. Он поклонялся. Как стихия — одному живому цветку, который сам же способен уничтожить. Его объятия были осторожными, но слишком крепкими. Как ловушка с мехом, как ласка, что держит зубами.       — Искупайся в водах сих. Я отправлюсь добыть некоторые нужные вещи и проверю, не следит ли кто за нами.              Велиар отпустил её неохотно. Медленно разжал пальцы, будто отрывая себя от неё.        Ноги Сынваль были ватными, затёкшими после ночи в его железных объятиях. Ветер с океана — ещё сырой, рассветный — лизнул её тело, обвил плечи, и кожа покрылась мурашками — Сынваль сжалась, обхватив себя руками.              И тут она почувствовала на руках затвердевшую кровь. Несвежую. Его, её, чужую — неважно. Она была везде. Засохшая, шершаво прилипшая к ней, въевшаяся, будто ставшая  частью. Одежда невыносимо липла к телу, отчего захотелось содрать с себя кожу. Сынваль затряслась, она стояла молча, но внутри кричала.              — Не думай, — раздался голос за её спиной.              Он уже был рядом. Снова.              Рука Велиара снова резко сжала её подбородок. Повернула лицо к себе. Его взгляд был пропастью. Но глаза не были холодными, нет, наоборот — слишком живыми. Живыми настолько, что хотелось выть. И Сынваль, как ни сопротивлялась, снова посмотрела на него. И снова ничего, кроме него.       — Повторяю, медовая, не мысли об этом, — сказал он медленно, словно надевал петлю на горло. В тембре его голоса что-то распалось, и в ней. Он уже был внутри. Не в плоти — в мыслях. Внезапно, без разрешения, как паразит. Вырывал, искал, принюхивался, как зверь перед вскрытием.       Но в этот раз он почувствовал в ней пламя ярости. Глаза Сынваль вспыхнули внезапно, не как у жертвы — как у зверя, загнанного, но всё ещё способного укусить. И он увидел, почувствовал это и оскалился.       — Верно, думай обо мне, — прошептал Велиар. — Растерзай меня в мыслях. Рви плоть мою, губи дух смертельно, но не отступай в себя. Не исчезай, не ускользай в бездну, где очи мои не узрят облика твоего.       Он провёл пальцами по её щеке — нежно, смертельно, словно гладил трещину в стекле, которое вот-вот распадётся на осколки.        Сынваль вырвала своё лицо, повернулась к мужчине спиной, будто поставила стену. И пошла — от него, от себя. Но он всё равно жёг её взглядом, и она чувствовала это — по позвоночнику, по коже, по самым тонким жилам.       Платье упало с неё легко, словно тень, что сразу растворяется в лучах солнца. И в тот же миг что-то прорвалось. Будто металлический барьер внутри дал трещину. По ногам словно резко ударили. Секунда — и колени чуть не подкосились. Её рука инстинктивно рванулась к ножу в портупее: не было ни малейшего намерения оставлять себя без оружия даже в воде. Она обернулась и столкнулась с его взглядом.        Глаза Велиара были не просто яркими — пылающими, как железо в раскалённой печи. Первобытными, дикими, как у существа, что никогда не забывало, как рвать плоть.       И он смотрел на неё, как на последнее, что осталось в мире и было достойно поклонения. Но именно потому — достойно уничтожения.       И всё же он оторвал этот взгляд. Оторвал себя. Развернулся, будто удерживая в себе что-то такое, что ещё миг — и вырвется наружу, сжигая всё вокруг. Ушёл в чащу — в свою тень, в свой мрак, где не было солнца.       Утонуть для Сынваль было бы сладко, просто. Но она уже не принадлежала себе настолько, чтобы позволить даже такую роскошь. Девушка стояла в воде — с кожей, что хотела слезть с тела, и мыслями, от которых мутило: месть, жажда истины. И ещё что-то — хищно-призрачное, то, что уже прорастало из глубины.       Каждый день в Дремучем растворял её, как кислота. Прежняя Сынваль уже не была отчётливой —  стала полутенью. В голове — рой мыслей, в груди — гнездо боли, оплетённой тоской. И если бы Ким могла распороть себя, вырвать всё, сбросить на землю — она бы сделала это.       Спина жгла, напоминая о когтях одичавшего зверя. Она подняла руки, развернула ладони к свету, лучи коснулись кожи, но не смогли её очистить. В линиях ладоней осталась кровь: Чимина, Велиара, той девушки и, возможно, её собственная. Она растирала их в воде до боли, но пятна всё равно были на том же месте.       «Не давай ему повода думать, что он может тебя получить, — Джувия сдвинула брови к переносице и смахнула листву на пол. — Не поддавайся, Дремучий своей хитростью попытается соблазнить тебя и похоронит в себе».       Дремучий хотел использовать её для своих целей, хотел навредить Чимину её руками. Чтобы потом она жила с этим вечно — с клеймом, с этой грязью под кожей. Сынваль хотела ответить на это. Плюнуть ему в лицо презрением, болью — всем, что в ней накопилось. Закричать — вырвать из себя всё, что он пытался посадить в ней. Сколько бы Ким ни взывала к Дремучему мысленно, сколько бы ни произносила его имя — он не появлялся. Была только тишина.       Сынваль вспомнила женщину — ту, которую не спасла, хотя могла бы попытаться, но страх, что полз, как мокрая гниль, сковал её. Сынваль должна узурпировать этот страх в себе, потому что именно он был камнем преткновения. И нужно было либо выбросить его, либо научиться бить им в ответ.       И ещё… Сынваль почувствовала то, что пробудилось в ней. Силу — старую, забытую, не свою, но будто всегда принадлежавшую ей. Она не знала, пришла ли эта сила извне или вырвалась из глубины, где пряталась годами. Но она обжигала и в то же время манила. И вместе с ней проснулось другое, что-то… первобытное. То, что она сама не звала, но оно всё равно откликнулось. Оно отвечало не на слова — на дыхание, пульс, само существование. Сынваль чувствовала это как оцепенение, как прорыв сквозь кожу — и её тело вдруг стало тяжелее, плотнее, будто наконец целостным и завершённым.       И там был голос. Имя. Одно-единственное. Оно звучало где-то на краю, едва слышно, но упорно било в одну точку — в сердце, словно клятва или проклятие.       Чонгук.                   Чонгук.                               Чонгук.                                           Чонгук.                                                       Чонгук.       Сынваль спрятала это туда, где даже свет боялся появиться: вглубь тени, в ту часть разума, что дышала молчанием. Туда, куда не ступали мысли, где только дрожало что-то иррациональное, древнее, запретное. Потому что стоит признать — и оно сделает вдох, зашевелится, выпрямит позвоночник во тьме. И когда раскроет глаза — пути назад не будет.       Ким несколько раз опустила голову в воду, смывая события ночи с волос. Провела ладонями по прядям, по вискам, будто выжимала мысли. Она уже собиралась выйти, когда почувствовала что-то и бросила взгляд через плечо, и её глаза тут же остановились на нём.       Велиар держал в руках что-то похожее на одежду, глубоко втянул воздух и снова оглянулся. Его грудь — широкая, крепкая, будто выточенная из камня — медленно поднялась. Это движение натянуло кожу, и рана — та самая, в которую она целилась, чтобы пронзить сердце, — вспыхнула алым. Свежая, открытая, но уже не смертельная. Не такая для того, какой она должна была быть. Не такая, для того, что она вложила в тот удар: весь страх, ярость и отчаяние. Удар, которым она хотела остановить его. Его суть. Его власть. Его притяжение.       Но рана жила. И он — тоже.       Кровь на его груди не стекала — она блестела, и каждый её пульс бил в ответ на её собственное поражение. Потому что что-то в ней тогда умерло, а он — нет.       Сынваль всматривалась в эту рану, как в бездну. Она должна была стать концом, последним приговором для него. Но осталась просто следом — как шрам на её гордости, как память о том, что её гнев не дотянулся до сути. Не пробил. Не уничтожил. Не смог. А он всё ещё стоял. Невозмутимый. Рана на его теле тлела, но не свела его в муке — и в этом было что-то издевательское.       «Иди ко мне, злобная ты моя. Холод кусает тебя, но поверь: мои клыки куда приятнее», — Велиар вонзился в её разум своим подчиняющим голосом.       Зверь в своей человеческой форме казался напряжённым, как будто всё его тело было переполнено чем-то настолько изнуряющим, что даже дыхание он совершал осознанно. Будто сделай он его без контроля — это приведёт к чему-то катастрофическому. Но взгляд его был другим — спокойным, удивительно нежным.       Шаг за шагом Сынваль выходила из воды, как будто вытаскивала себя из густого болота — каждое движение стирало сопротивление, будто она преодолевала не просто расстояние, а целую стадию существования. Взгляд зверя она не видела, но ощущала как жар, касавшийся плеч, словно бестелесная рука.       Когда Ким дошла до него, она заметила в его другой руке небольшой кусок коры, а на нём была густая зелёная масса, словно из растёртых трав. Забрав у волка одежду, Сынваль повернулась к нему спиной — решительно, отстранённо. Мужская немного грубая на ощупь рубашка была немного велика, пахла дымом и горечью зелени. Штаны были, возможно, женскими, но наверняка снятыми с того, кто уже не дышал. И когда она одевалась, в голове снова и снова повторяла: не думай об этом. Просто не думать. Иначе эта одежда станет ещё одной кожей смерти.       — Подними верх, — его голос разлетелся холодным шёпотом над ухом. Нежный, но с нажимом, который ломал волю, как приказ. Словно это не он зверь, а она.       Наверное, поэтому Сынваль замерла на миг. Плечи её сжались, челюсти сомкнулись, будто вот-вот треснут.       — Катись к чёрту, — сказала она низко, почти сдержанно, не оборачиваясь и завязывая шнуровку на груди..       — Моя пара, — прошептал Велиар почти с благоговением, и это «моя» отозвалось в ней глухим ударом. — Вольная, гневная и колючая. По сердцу мне сие, сладко мне то в тебе, — его голос стал гуще, темнее, как мёд, разведённый кровью. — Но не склоняй меня быть подлым уже на второй день нашего познания, — добавил с предостережением на конце.       Сынваль выпрямила плечи, чувствуя, как раны на спине больно дёрнулись, и бросила напряжённый взгляд через плечо. Волосы, ещё мокрые, хлестнули её по ключицам, прилипли к щеке; она метнула в зверя взгляд — острый, выразительный, исподлобья, с бровями, что сошлись в линию презрения.       — Второй? — её голос был до чёрта насмешлив и чуть-чуть надломлен. — Я знала тебя раньше, проклятое ты чудовище! — она смотрела на него так, будто уже однажды убивала — и жалеет, что не сделала это лучше.       Велиар медленно улыбнулся, глаза его сузились, а брови слегка сошлись, как у того, кто искренне любовался добычей. Он сделал полшага вперёд, ударяя в ту каплю разбитости и превращая её в океан.       — Вчерашний миг стал тем знанием, коим сущности наши признали друг друга. А ныне подыми эту тряпку, — проговорил он медленно, с нажимом, — пока терпение моё не сорвалось сделать так, как зверь велит. А тебе не понравится то, сколь мне это усладно будет.       Сынваль не сдвинулась с места сразу, челюсть сжалась, взгляд ушёл в себя. А потом — резкий вдох, её пальцы — дерзко медленные, как у того, кто бросает вызов, а не сдаётся — потянулись к краю ткани. И она подняла её, не покорно — демонстративно.       — Залижешь? — бросила она сквозь зубы с кривой с едва заметной улыбкой.       Велиар не ответил сразу, лишь сделал шаг ближе — так, что между ними осталась дистанция меньше дыхания. И тогда внезапно его губы коснулись её лопаток. Не нежно — властно, клеймя её кожу сильнее, чем рана на спине.       — Если чаешь настолько, — затем его голос упал к её уху, горячий и глубокий, — я всегда могу угодить тебе, медовая. Но для сих ран, где может быть заражение, куда лучше травы.       Грубые пальцы коснулись женской спины, и Ким вздрогнула снова, но уже не от прикосновения, а от того, как волк начал втирать что-то в кожу. Запах трав поднялся в воздух — терпкий и живой, но на коже ощущался огнём, отчего Сынваль зашипела, а её скулы напряглись.       — Это… жжёт, — прохрипела она, но не отступила.       Зверь не остановился, наоборот — начал двигаться медленнее, внимательнее. Его движения стали мягче, но были всё такими же уверенными. Пальцы скользили по лопаткам, между ними, вниз — сосредоточенно, почти нежно. Сынваль стояла, сжимая кулаки, и только дыхание выдавало, как внутри неё всё клокотало. Велиар, не сказав ни слова, аккуратно и быстро оторвал длинный край её рубашки и начал туго обматывать его вокруг её торса.       — Ты бы лучше свою рану на груди обработал, — буркнула девушка, не глядя на зверя, и опустила рубашку, всё так же не оборачиваясь.       — Нам лучше, что она обдаёт немного болью, — отозвался он тихо, но с тем угрожающим спокойствием, в котором жила сила. — Возобновление… будет скорое, как и всегда.       — Живучая ты тварь, — прошептала Сынваль, и губы её исказились в горькой усмешке.       — На благо наше, — сказал Велиар уверенно и обвил руками её талию. Медленно, властно. Потянул к себе, прижимая, будто она — давно украденное сокровище, которое он не собирался отпускать. Его прикосновение — кандалы. Горячие, властные, опасные. Он наклонился, вдохнул, коснулся губами её шеи — коротко, едва заметно. Но Сынваль резко выскользнула из его объятий, став напротив.       — Не превращай меня в своё ничто! — вырвалось у неё будто изнутри. — В своё вожделение, обёрнутое в жестокость, в дикость, пропитанную невинной кровью, в это гниющее бытие!       Велиар застыл, на одно мгновение её слова стали как новый удар в его грудь, но теперь это был удар ясный, бескомпромиссный. Его глаза затуманились, но не яростью — они темнели тишиной, что бывает после извержения. Темнели от боли, от печали. Возможно, от выводов, что были на его ладонях — в отпечатках ненависти, оставшихся напротив.       — Жалко, что ты узрела меня именно таким, — прошептал он, и взгляд скользнул по её шее. — Один укус — и всё станет иным.       Его голос был не голосом — вытянутой нитью дыма, что оставляла в воздухе послевкусие судеб, сломанных ещё до начала. Он сделал шаг, но не коснулся — и в этом была особая угроза: Сынваль почувствовала, как теплом прорезалась его близость, как дыхание скользнуло по коже, оставляя следы, будто его тень научилась жечь.       Она едва успела прошептать скорее самой себе:       — Что?       — Ведаю тебя, — сказал медленно, и в этой медлительности жила мягкая дикость, как у хищника, что научился сдерживаться, но никогда не забывал, кто он. — И постараюсь… не быть столь зверским пред тобой. Не клянусь, бо еси не есть из тех, кто изрекает слова, в которых не уверен, ибо слову своему всегда верен. Но жажду, чтоб моя пара — ты — не трепетала предо мною от ужаса. Не смотрела на меня, как на смерть, что готова вцепиться в тебя. И чтоб не искала пути убежать от меня, как от напасти.       В этих словах не было нежности — только костяная правда, вырезанная между ними. Он не приукрашивал, не скрывал свою сущность, не оправдывал её — он лишь хотел, чтобы она тонула в ней.       — Ты обещал меня отпустить, — прошептала она, её голос уже не дрожал, был твёрже, словно последняя опора перед пропастью. Последний мост, что готов был упасть в бездну.       Велиар вдохнул так глухо, что даже бушующее море на миг утратило свой шум. Его лицо будто надломилось — линии жестокости исчезли, уступив место чему-то, что не должно было возникнуть в нём — жестоком, сотворённом из ночи.       — Хоть прахом станешь — вдохну тебя, хоть пеплом — разотру о кожу. Даже смерть не скроет тебя от меня, медовая, — произнёс он ровно, без эмоций, но слова легли как камни, что не сдвинутся даже под ветром времени.       Он смотрел на неё так, как смотрит тот, кто никогда не имел ничего своего, — и вдруг получил то, что страшнее потерять, чем никогда не иметь.       У Сынваль сжались кулаки, тело напряглось — струна перед срывом. Спина жгла от мази, рубашка липла к коже, но она больше не чувствовала ран. Только гнев. Чистый, обжигающий, как глоток кипящего железа. Против него, против себя, против всего, что это чудовище воплощало.       И она рванулась — как взрыв. Удар ладонью — резкий, прямой, в щеку. Но он увернулся — почти грациозно, и её плечо врезалось в него, а звериная ладонь скользнула к женской талии, прижимая к себе.       — Тише, медовая, — предостерёг он серьёзно, хоть довольная улыбка скользнула по его губам. — У тебя спина рваная.       Сынваль было всё равно, потому он снова уклонился, но не резко. Зверь ловил её запястья — не сжимал, а держал, словно тонкую фарфоровую чашу, чтобы не разбить руками, привыкшими ломать, а не беречь. Её удары — злые, хаотичные, надрывные — били не столько в него, сколько из неё самой. Каждый — как лезвие по сердцу. Каждый — как доказательство, что она была ещё жива, ещё свободна… или, по крайней мере, пыталась не сдаться.       Один из ударов наконец достиг цели. Её кулак — костлявый, крепкий, закалённый яростью — врезался ему в челюсть с сухим звуком. Голова Велиара не откинулась назад, но в его глазах на миг что-то промелькнуло — не гнев, не жестокость, а голое, звериное удивление. То, что появлялось у хищника, которому впервые в жизни кто-то дал сдачи. Не страх — уважение. Не ярость — восхищение.       Он медленно провёл языком по внутренней стороне рта, пробуя собственную кровь. Его улыбка — нечеловеческая, хищная — прорезала пространство между ними.       — Мне по нраву чуять прикосновения твои, даже и в таком яром обличии, — выдохнул он низко, обжигая слова, будто они рождались из тёмных глубин груди.       И Сынваль снова рванула. Высокий удар ногой — точный, решительный. Велиар среагировал быстро — его руки сомкнулись, блокируя удар, он оттолкнул чужую ногу вниз, снова удивляясь: эта девушка, такая тонкая, влажная изнутри, сражалась, как достойный противник.       Но зверь даже не успел вдохнуть, как новый кулак уже шёл прямо в лицо. Он нырнул вниз, схватил её запястье, вытянутое и уже уязвимое. Один рывок — и Ким была уже спиной к нему захваченной, прижатой, согнутой. Её дыхание сбилось. Его грудь — горячая, каменная, пульсирующая — вжалась ей в спину с нажимом, не терпящим сопротивления. Это было не прикосновение — это было владение. Как у зверя, который уже не угрожает — он берёт, чтобы господствовать, укореняясь в самой душе. Женская рука была вывернута и зафиксирована под лопатку, не до боли — до покорности.       — Хотя… и защиту свою ты держишь статно, — прошептал Велиар, и в его голосе было нечто дымное, опасное, атавистическое. — Тело твоё зовёт к брани не менее, чем к ласке.       Он прижался ещё ближе, грудью и бёдрами, и в этот момент Сынваль зарычала — настоящий, низкий, злобный звук прорвался из её груди, будто у зверя, что предупреждал: ещё одно прикосновение — прольётся кровь. В тот же миг её локоть ударил Велиара. Вниз, под рёбра, со всей яростью тела, которое не позволит быть чьей-то собственностью. Он среагировал — стиснул зубы, отступил на шаг, но не отпустил её из поля зрения.       В его взгляде была не злость — улыбка.       Зверь нашёл зверя.       Грудь Сынваль ходила в рваном ритме, движения её были точны и уже не дрожали. Однако следующий шаг — ошибочный, необдуманный, эмоциональный, сделанный сердцем, а не ногами, — и ступня подвернулась, а тело качнулось. Она стала падать, но не успела коснуться земли. Ловкая рука зверя — та самая, что раньше могла разорвать, а теперь ловила — схватила её за талию быстро, незаметно и точно.       Женское тело зависло в воздухе — волосы, как шёлк, коснулись песка, а грудь — его. Её дыхание слилось с его горлом, её глаза встретились с хищным взглядом, где кипело нечто большее, чем страсть; большее, чем похоть. Там было… признание.       — Не гони меня прочь ударами, — почти шептал Велиар, наклонившись, так что его губы невесомо коснулись её виска. — Не в силах ты отогнать меня злобой — я в ней вырос, ею вскормлен. И в ярости твоей нет мне угрозы — лишь зов проникнуть ближе, доказать, что ты люба… до безумия.       — Отпусти меня, животное! — прошипела Сынваль, дыша часто. Её лицо пылало — от злости или от стыда, она и сама уже не знала.       — Ни за что, — прорычал волк отчётливо, даже не пытаясь притворяться сдержанным.       Сынваль молниеносно подсекла ему ногу, ударив коленом в бок. Её движение было резким, злым — и она добилась своего: Велиар пошатнулся, и тяжёлое тело ударилось о песок, подняв клубы пыли. Через секунду она уже была над ним: запрыгнула сверху, оказавшись коленями по обе стороны от его торса; руки её дрожали, а кровь капала с разбитых костяшек. Она подняла кулак — тот самый, что вчера ещё болел. С трещинами, с кровью, со всей болью, что накопилась за дни молчания. Она уже готова была ударить, завершить вспышку, сорвать себя вместе с ним, когда он заговорил:       — Медовая моя… — прошептал Велиар, и его голос был не жаром, а дымом. Улыбнулся — медленно, почти лениво. Облизал верхнюю губу, куда упала капля её крови. — Только бы намекнула, что хочешь оседлать… Я бы и не сопротивлялся.       Мужские руки снова легли на её талию, словно он был хозяином этого момента, несмотря на то, что лежал под ней. Словно не она его повалила, а он позволил себе упасть — чтобы быть ближе. Чтобы иметь повод прикоснуться. Чтобы держать.       — Пусти… — прошептала она уже не зло, а тихо, будто боялась, что не выдержит, если он этого не сделает.       Сынваль всё ещё сидела на нём, оцепеневшая, со сжатым кулаком и сбившимся дыханием, вырывающимся из груди. Её волосы падали на глаза, путались, как мысли. Велиар не двигался — не потому, что не мог. А потому, что не хотел. Он смотрел ей в глаза — с таким вниманием, какого не бывает у врага. Только у того, кто давно уже внутри.       — Пусти? — повторил он, изогнув бровь. — А куда, медовая?.. В себя я уже тебя пустил, — проговорил мягко, и взгляд его скользнул по её лицу, губам, ключицам. Медленно, будто запоминая.       Её кулак ещё дрожал, но не от злости. От чего-то другого, более густого. Ладонь зверя поднялась к её лицу, скользнула по щеке, остановилась у уха, а затем — запуталась в волосах. Он прикасался к ней как тот, кто никогда не имел права обладать, но жаждал всю жизнь.       — Сынваль… — прошептал он, назвав её по имени так, будто возносил молитву. — Ты ж не ведаешь, каково мне… держать тебя и не вонзить в тебя себя до дрожи, до вопля… не как вражду — как принадлежность.       Её дыхание сбилось, она не отстранялась и не била. Сердце грохотало в груди, словно хотело вырваться к нему. В него. В нём.       Его другая рука скользнула по её спине — туда, где ещё болело, где находились раны, и остановилась там, но не давя, не причиняя боли. Просто была. Напоминала, что он видел не только её силу, но и трещины.       — Взгляни на меня, — попросил Велиар тихо, но властно. — И скажи, ты и впрямь хочешь убить меня? Или просто не знаешь, что делать с тем, кто готов умереть ради касания твоего?       Она снова нахмурилась, губы дрожали от сдержанного крика — не на него, а внутрь себя. И всё же ударила. Слабее, чем могла, но искренне. Не по телу — по самоуверенности, по этой чёртовой усмешке. Велиар не отвернулся, не скрылся, не остановил — лишь вздохнул, провёл языком по рассечённой губе и засмеялся: хрипло, тепло, почти… счастливо.       — О, медовая, — выдохнул он, и следующим движением со звериной ловкостью повалил её быстро, но осторожно.       Сынваль вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, и его рука схватила её за талию ещё до того, как её спина коснулась песка. Он держал её крепко, но бережно, оставляя между ней и землёй несколько сантиметров.       Её раны были защищены, а тело — зажато между пустотой и хищником.       — Могу боротися с тобой сколь угодно долго, даже до исхода ночи, — промолвил Велиар медленно, как клятву. Его голос стал ниже, бархатнее, полным песка и желания. — Только вот не враг я твой.       — И не пара ты мне! — голос её сорвался. — Ты украл меня, пленил…       — И благодаря сему ты ещё дышишь, глупая человечка! — его слова были как гром после покоя, но не ударили. Они осели в ней, всколыхнули что-то старое и незажившее. — Сильная ты — не вопреки мне, а из-за.       Сынваль выдохнула резко, будто что-то сжало рёбра изнутри — и животное отчаяние всё ещё оставалось достойным.       — Я —  человек, который способен тебя убить, — прошептала она будто самой себе и добавила намеренно резко: — Чонгук.       Его лицо изменилось.       Имя упало как камень, и на одну короткую секунду он выглядел… растерянным. Словно мир пошатнулся и Велиар показался ей беззащитным. Как будто земля ушла из-под ног. Будто она дотронулась до запретного и открыла дверь, которую не должна была видеть. Как будто она вывернула ему душу и показала, каково это — не принадлежать себе.       Пауза повисла между ними — липкая, тёмная. Но что-то в нём вдруг щёлкнуло —  мышца на челюсти дёрнулась. Глаза сверкнули не гневом, а любопытством. На мгновение он снова был уязвим. Но уже в следующую — собрался, и новая тень упала на его черты.       — Любопытно, — промолвил Велиар медленно, сипло, но от него повеяло чем-то, что сжимало грудь. — Но, — наклонил голову немного вбок, вглядываясь в неё с почти анатомической точностью, — ведь и ты не в силах жить без меня. И не в состоянии принести мне настоящий вред.       Её губы дёрнулись в саркастичной и горькой улыбке.       — Что ты несе… — вырвалось и сразу оборвалось. Что-то невидимое и чуждое охватило её горло. Словно небо сузилось и стянулось в узел внутри неё. Её голос не исчез —  его отобрали.       Он поднял её, дал выпрямиться и почти коснулся своим лбом её лба. В его глазах — не жар, не злость, а нечто более спокойное: ожидание и уверенность.       — Мое имя не послужит с твоих уст смертью мне.       Она едва заметно замотала головой — будто пытаясь разрушить эту иллюзию, разорвать невидимую цепь. Но в груди что-то уже изменилось. Будто она знала, что он прав, и, возможно, его рана, которая не стала фатальной — тому подтверждение.       — Многое сокрыто меж нами. И всё изреку, да не здесь и не ныне. Пока Луна полна и кровь твоя неспокойна, мы должны идти. Пока мрак не сжал землю — не место тебе на просторе, нужно тебя уберечь.       — От кого? — спросила она, хотя знала ответ.       Он не улыбнулся —  только посмотрел прямо, честно. Как мог смотреть лишь тот, кто не отводит глаз перед тьмой, потому что он и был ей.       — От меня.       — Так, может… — проговорила Сынваль медленно, сжимая пальцы в ладонях, — лучше нам эти дни не быть вместе? Для моей же безопасности. Ты же этого хочешь?       И от этой простоты стало страшнее, чем от любой угрозы.       Взгляд Велиара скользнул по её лицу медленно, словно он запоминал каждую морщинку на её лбу, каждый дрожащий мышечный спазм под челюстью. Потом вздохнул тихо, глубоко, как тот, кто уже знал ответ, но жалел о том, что он был болезненным.       — Истину глаголишь. Но мы не можем быть порознь.       — Но когда Луна…       — Именно тогда, — перебил он, и голос его стал ниже, словно загустел. — Ты должна быть подле меня. Для твоего же блага.       — Какого, чёрт возьми, ещё блага?! — крикнула, вырвавшись, Сынваль и сделала шаг назад. — Оберни назад это, Велиар! Освободи! Сделай что-нибудь, хоть что-то!       — И совершу. Не что-то, а всё. Ради тебя.       Его голос не звучал — он исходил из него, как густая смола. Не звук — шёпот изнутри, будто сам мрак имел язык и умел любить. Каждое слово — медленное, необратимое.       Сынваль сжала кулаки до боли в костях. Пальцы заскрипели по коже, и сталь её воли сжалась вокруг сердца. Скулы задрожали, а зубы были стиснуты так, что звенело в висках.       У Сынваль от этих слов нутро горело.       У Сынваль от этого в голове трещало.       Её сердце сминалось, ломалось, разрывалось, хотя она пыталась сохранить спокойствие на лице. Потому что ещё стояла. Потому что не упала перед ним. Ещё...       — Я не хочу тебя! Слышишь?! — её голос сорвался —  сломленный, опалённый. — Я не хочу твоих рук. Не хочу твоих глаз, твоего прикосновения, дыхания, следа! Я хочу только одного — убить тебя. И самое большое моё разочарование — что я не сделала этого вчера!       У Велиара на эти слова лишь в уголках рта что-то изменилось — та самая улыбка, спокойная и опасная. Не презрение. Не издёвка —  искушение. Горькое, тёмное, вечное.       — А я — хочу тебя клеймить. Привязать к себе. Поглотить здесь, — пальцы почти незаметно сжались, — остаться здесь — в тебе. В каждом вдохе, в каждой вспышке плоти. Совершить всё, что нужно, дабы завершить нашу связь, — его голос понижался, становился темнее, будто каждое слово рождалось из глубины пропасти. — И самое большое моё разочарование в том, что, если бы сделал сие ныне… я бы сломал тебя. Погубил бы, — его глаза на миг дрогнули, огонь вспыхнул где-то за зрачком, как жар в пепле. — А я… не хочу сего. Но ты, медовая, когда так вещаешь, ярость рвётся из меня, прорывает плоть, ломает узы, — он шагнул к ней медленно, словно земля под ним дышала. — И когда падёт сдержанье моё и я обернусь…       — Боишься, — перебила она, но голос не дрожал, — что тебя постигнет судьба Азриэля?       Его движение оборвалось, будто кто-то накинул петлю на его душу. Мужские плечи дрогнули, жила на шее напряглась, как струна перед разрывом. Глаза погасли и вспыхнули снова.       — Нам нужно двигаться, — голос его был хриплым, словно вырванным из нутра силой. — Не могу обратиться. Не сейчас, сие — риск. Не ведаю, куда заведёт, и знать не хочу.       Тишина — как капкан, и он не шелохнулся. Сынваль не шевелилась, лишь смотрела. И видела впервые не силу, не угрозу, не лицо, что сдерживало. Впервые видела пустоту, что боялась себя.       — Пешком. Два дня. Может, больше.       — Куда? — коротко и требовательно спросила Ким, словно это было единственным, что он должен ей позволить — знать хоть что-то.       — До ведьмы и Азриеля, — ответил мужчина, когда только Сынваль подумала о вчерашних событиях, не поняв, куда делись остальные, он продолжил: — Я отослал Миера с ними, как только явился в пещеру. Мы пробудем с ними недолго.       — А после куда мы? — тихо, без интонации проговорила девушка.       Велиар закрыл глаза, выдохнул, словно тушил что-то в себе, а когда открыл — они светились тусклым золотом.       — Домой, — слово вылетело не как ответ — как якорь, тянущий на дно.       В груди у Сынваль что-то сжалось. Не от боли — от сопротивления. Пружина внутри, натянутая до предела, готова была рвануть. Она ощутила, как тело замерло в тишине, как пальцы едва сдерживались не схватиться снова за оружие. Не потому, что чувствовала угрозу. А потому, что… он смел называть что-то здесь их домом, когда настоящий смысл этого слова за много километров от неё.       Её глаза сузились остро, зловеще.       — У тебя нет дома.       — Не было. Но вчера появился.       Она хотела было бросить что-то колкое, разбить эту иллюзию, которую зверь себе нарисовал. Брови её взметнулись, губы уже разомкнулись, но он не дал сказать:       — Явился дом там, где ты зрела на меня с ненавистью; там, где ты пронзила меня ножом в сердце, — голос Велиара теперь был словно не звук, а горячий, опасный поток. — Там, где ты. Бьёшься, рычишь, плюёшься, но остаёшься, — он наклонился ближе, и эта близость не была телесной — она была словно поглощением. Его взгляд скользил по ней, не как глаза — как суть. — Сие место не безопасное. Но, клянусь, впервые в жизни я до смерти жажду остаться.       — Не будь таким… — прошептала она, не договорив, потому что не знала, какое слово подошло бы: «таким» — каким? Откровенным? Лживым?       Слово застряло в горле, потому что любое из них означало бы, что она уже втянута. Что он уже — слишком.       — А ты тоже… не будь такой, — он уже улыбался, едва по-настоящему. И в этом «едва» была пропасть. — Пойдём. Я обещаю, что сегодня ночью не обернусь, — только дыхание — тёплое, лёгкое— лизнуло её шею. И она не вздрогнула. Не потому что не хотела — потому что боялась, что это воспримут как приглашение. — Хотя… — его голос скользнул вдоль кожи, словно тень, — скажи ещё раз, что не хочешь меня, медовая… — пауза, недолгая — вечная, — и, быть может, я передумаю.              

***

      Велиар уже несколько часов шёл впереди и не оборачивался, будто был уверен, что Сынваль шла позади. Был уверен, что она не свернула с его следа. Его шаг — неспешный, но сильный, словно он слышал пульс леса и двигался в такт с ним. Кожа была словно бронзовой, чуть влажной от утреннего воздуха, натянутой на плечах и лопатках, которые двигались плавно, с хищной грацией.        Сынваль ловила взглядом каждый рывок мышцы, каждую игру лопаток, каждый теневой отблеск — и в этом было что-то глубинно дикое, отчего хотелось остановиться и всматриваться. Возможно, поэтому уже несколько часов подряд Ким запоминала каждый миллиметр чужой спины.       Особенно — куда лучше воткнуть нож.       На его теле не было ни одного украшения, кроме шрамов — старых, новых, бледно-серебристых и ещё розоватых. Они рассекали спину как боевые записи — острые, рваные, точные. Не уродовали — венчали. Украшали, как метки зверя, что выжил. К несчастью, выжил. И ещё один шрам станет следом, который оставила вчера на его груди Сынваль.       Зверь шёл босиком, и даже его стопы казались бесшумными, как у существа, что не оставляло после себя ничего. Плечи его были чуть расслаблены, но в этом спокойствии читалась готовность среагировать, обернуться, вцепиться. Даже в этом лёгком движении виднелась угроза  — природная, без усилий. Он не просто шёл — он владел пространством.       «Это пророчество Лиссаны: тот, кто не знает жалости, — проклятый, что носит в себе одичалость с самого рождения, обретёт свою погибель через истинную пару».       Зверь, которого невозможно приручить, от него можно лишь погибнуть.       Нельзя было доверять Велиару — хищнику, беспощадному чудовищу, который за всё время доставил ей столько страданий, что не сосчитать. И вспоминая слова Джувии и то пророчество, Сынваль была более чем уверена: он принесёт её на алтарь смерти ради целостности своей шкуры. И она вспомнила слова Джувии о том, что Избранные Луной влекут всех волков, даже если у кого-то была истинная пара. И если зверь поставил метку — она обречена на вечные страдания.        Рука Сынваль машинально коснулась того места, и она сжалась. Нет, она не позволит этому повториться. Не даст наложить на себя клеймо чьей-то собственности.       Её разум лихорадочно рисовал картины — жестокие, правдоподобные, словно вещие сны. Может, зверь вёл её не к ведьме, а к месту проведения ритуала? Может, он решил подготовить её, привязать, раздеть и принести в жертву? Может, он просто вёл её в качестве добычи к другим? Возможно, решил отдать кому-то полакомиться её плотью? Что, если он пошлёт Чимину часть неё — пальцы, сердце, глаз, — чтобы вызвать ужас и боль? Чтобы показать, что он владел ею даже в смерти?       Шаги Сынваль замедлились, она не останавливалась, но шла, как в воде. Её разум окутывали вязкие, удушливые мысли. Образы —  цепь страхов, один хуже другого. Её глаза уставились в его спину, но видели совсем другое — себя. Разорванную, сломанную, принесённую в жертву. Она бы уже утонула в этом болоте паники, если бы не тень.       Велиар остановился —  резко и внезапно. Как удар по нервной системе, прошедший по позвоночнику и пробивший мозг вспышкой тревоги. Она чуть не врезалась в него: так близко подошла. Его тело напряглось, плечи слегка дёрнулись, как у хищника, что уловил движение. Он словно собрался в один цельный, сосредоточенный узел силы.       — Я не убью тебя, — проговорил как клятву,—  без сомнений, без расплывчатости.       Сердце Сынваль больно ударилось в грудную клетку, ладони стали холодными. Зверь медленно повернул голову, и её взгляд встретил его глаза. Велиар чувствовал её страх, её образы, всё то, что вращалось в ней с диким паническим биением — и это пугало сильнее всего.       — Даже если я… причиню тебе настоящий вред? — голос едва вырвался из горла, и она посмотрела на него испытующим взглядом. — Даже тогда?       Лицо Велиара оставалось неподвижным, только в челюсти дёрнулся мускул.       — Я не обижу тебя, верь мне.       Она не поверила, не могла. Что-то внутри неё кричало, яростно отмахивалось, хотело отступить, убежать, закрыться.       — Заслужи моё доверие, — сказала Сынваль, и хотя голос стал твёрже, в нём ещё звучала тень сомнения.       Молчание Велиара было долгим, а тишину заполняло лишь пульсация крови в висках. Потом он сделал к ней шаг. Один шаг — и в этом шаге мир сместился.       — Заслужить?.. — его голос опустился до шёпота, но в нём прозвучала такая сила, что воздух стал тяжелее. — Я уже всё отдал. Всё. Ты ещё не была моей, но я уже рвал глотки всем, кто смел коснуться тебя. Во мне нет праведности. Я проклятый. Горел, убивая. Горел, потому что они дерзнули посягнуть на тебя. На то, что мне предначертано. И всякий, кто дотронется, умрёт. Не по прихоти —  по праву.       — Это было не ради меня. Это потому, что ты зверь, — прошептала Сынваль, губы её едва слушались, но каждое слово было ядом. — Ты не терпишь, когда кто-то трогает твою добычу.       — Верно изрекаешь, — Велиар наклонил голову, не отрывая взгляда. — Ты — моя. Не как трофей. Не как добыча, а как смысл, — он поднял руку, и его горячие шершавые пальцы скользнули по её щеке, едва касаясь, будто проверяя, настоящая ли она. — И повторю сие хоть тысячу раз. Хоть в крови, хоть в вечности.       Его ладонь легла ей на затылок — не грубо, но крепко, сковав. И в этом прикосновении было больше, чем просто желание: там была ярость, обладание, мольба и опасность, от которой её сердце забилось в рёбрах, как птица в клетке.       — Я сотворён был, дабы нести погибель. Но коли ты в сем мире… пусть падёт всё до тла. Лишь бы не ты, — и эта последняя фраза прозвучала почти шёпотом. Нежностью, зашитой в жёсткость.       Она смотрела ему в глаза —  в те бездонные, полные забытых грехов зрачки — и хотела сказать что-то колкое, что-то, что удерживало её целостность. Но язык не слушался. Тело горело, прикосновение его пальцев всё ещё пульсировало на коже.       — Я не твоя. Запомни это.       — Неужто?       Велиар усмехнулся —  медленно, вызывающе, слишком спокойно. И сделал два шага назад. И именно этот покой и отступление поразили сильнее, чем любой рык или толчок. Его тело расслабилось — в жестах не было ни грамма напряжения, ни одной угрозы. И в то же время… именно она пронзила её, пробежала по виску, как наконечник стрелы.       Что-то в ней застыло, сжалось и сконцентрировалось в точке. Потому что в тот миг, пока он смотрел на неё — не руками, не словами, только взглядом, — он вошёл в её голову. Проник глубоко, как вчерашнее лезвие в его грудь. Не ломал, не рвал — просил. Просил отдать, отдать ему власть, доступ.        Дверь, за которой было что-то вязкое и тёмное — его суть, его истинное имя.        Там, где её имя уже не принадлежало ей, а было его собственностью.       В том взгляде было желание съесть её. Укусить не тело — душу, и развратить её. И Сынваль… дрожала от того, как сильно она это вожделела. Она пульсировала изнутри. Вся она — одно большое «да», которое не осмеливалось прорваться в голосе. Каждая клетка молила: прикоснись, сорви, возьми.       И Сынваль поддалась. Она в два шага оказалась возле Велиара и прижалась всем телом к нему — не осторожно, не стыдливо. С отчаянием, с дикой, слепой жаждой, не знающей границ. Её ладони вцепились в его бока, обняли, сжали, словно она стремилась влезть под кожу. В её глазах — мольба, в теле — желание.       Ким дышала быстро, судорожно. Женская грудь касалась мужской груди там, где светилась глубокая рана от её руки, где таилась память её ярости. Она хотела вжаться в эту рану. Залечить собой, спрятаться там, у дикого пульсирующего сердца. Быть ощутимой для него внутри.       Её горячие, лихорадочные бёдра касались его бёдер и дрожали так, словно тело больше не выдерживало напряжения, живущего в ней с самого первого момента. Сынваль вцепилась в чужие плечи — пальцы впились в мышцы с силой, словно она хотела удержаться на краю собственного распада — и оказалась на нём. Села тяжело, будто рухнула душой и плотью. А он… держал. Надёжно и сильно. Но не действовал.       Не прикасался дальше, не рвал, не впивался. Лишь смотрел снизу вверх, а его руки держали её бёдра, и пальцы вонзались чуть сильнее, чем было дозволено, но не двигались — будто в нём боролось желание с клятвой. Он умирал. В его взгляде был ад — раскалённое, тёмное, безрассудное пламя. Но он не двигался.       А Сынваль… прильнула головой к его шее —  в то углубление между ключицами, где всегда было теплее, где бился пульс. И глубоко вдохнула, пока лёгкие не наполнились им — запахом дикого леса, смолы, мокрой земли после грозы. Он пах мхом, дымом, кровью и властью. Пах опасностью, в которую хотелось кинуться, как в омут без спасательного троса.       От этого запаха её нутро скрутилось в спазме: сжалось, замерло, закричало без звука. Сынваль не могла думать, она хотела только одного — впиться. Зубами, языком, всем телом. Вгрызться в его кожу, оставить следы, почувствовать, какой он на вкус. Она была внутри этого водоворота — в лютой, нечистой, сладкой глубинной  потребности.       Потребности, чтобы он сорвал с неё всё,  не только ткань —  достоинство, сопротивление, прошлое. Чтобы заставил её исчезнуть в себе, чтобы его ладони были такими же грубыми, безжалостными и смертоносными, как его суть. Чтобы он взял. Потому что она уже не могла и не умела просить, желала только подчиниться.       И он… стоял, не двигался. Смотрел, как она к нему ласкается, как стирается об него, как подаёт тело, как жертва — и не брал. Лишь смотрел. Как тот, кто знает: она уже потеряна. И он может прикоснуться в любую секунду, но не касается.       — Моя, — голос Велиара скользнул прямо в ухо, коснувшись, будто дыхание из бездны. Шёпот — звериный, пещерный, древний. И что-то в этом звуке, в его тембре прошло по её позвоночнику, вызывая удовольствие — настолько сильное, что ноги на миг стали ватными. И как хорошо, что он держал её.       Но в этой слабости Сынваль нашла… себя. Вдруг. Как удар по воде — холодная ясность.       Она вырвала себя из его присутствия. Вырвалась из полусна, из дурмана его голоса. Нашла в груди кость, хребет. И вытащила нож —  чисто, красиво, без суеты приставив к его горлу.       — Неужели? — её голос был спокоен, почти ласков, но именно в этой тишине таилась угроза.       Его глаза, золотые и сверкающие, как раскалённое железо в ночи, спокойно встретили её взгляд. И в них не было страха — только тот самый вечный покой хищника, что наблюдал за жертвой, которая ещё не поняла, что давно проглочена.       Велиар не отпрянул от лезвия. Напротив — медленно, грациозно, почти нагло придвиул шею ближе. И клинок коснулся кожи —  мягко, едва, но достаточно, чтобы осталась белая полоска, которая через секунду стала розовой, а ещё через миг — выступила первая красная капля.       — Давай, — прошептал он, и голос его был низким и глухим. — Порежь меня, если хочешь. Пролей мою кровь. И если для того, чтобы ты почувствовала себя сильной, я должен быть ранен, — он усмехнулся, — то режь глубже. Я испью этот момент с наслаждением.       Его рука скользнула к её шее, слегка сжала. Не ради боли — ради контроля. Он не давил, но в этом прикосновении было что-то, что парализовало волю и затуманило разум.       — Я, чтобы не причинить тебе вреда, готов себе лапы перебить. Хребет вырвать. Сгрызть себя до крови. Но даже в таком виде ползти, захлёбываясь, чтобы прикрыть тебя от любого, кто посмеет приблизиться, — он говорил с такой надрывной страстью, что хотелось держаться за сознание, за нож, за него. — Потому что ты — всё, что я хочу. Ты — всё, что у меня осталось.       Его пальцы сжали чуть сильнее, и Сынваль почувствовала, как её душа в теле застучала.       — А ты, человечка… Ты готова при первой возможности вонзить мне серебро в горло и сердце и побежать обратно — к своим. К тем, кто при первой возможности тебя использует и выбросит, — он наклонился, его лоб почти коснулся её. — Так скажи мне, кто из нас должен доказывать верность? Кто? — его голос теперь был почти сломлен, и в этом треснувшем звуке слышался крик.       Её пальцы дрожали на рукояти ножа. Нет, не от страха — от силы, от пульсирующего под кожей желания убить. Или подчинить. А может, и то, и другое. Потому что где-то в глубине себя Сынваль знала, что… он не лгал. Он никогда не лгал, его правда была почти святотатственно обнажённой, отчего жгло изнутри.       Тонкое движение — её гнев оставил влажную крансую дорожку на его шее. Кровь выступила обильно, тяжело — сочная, густая, словно суть самого Велиара. Тёмная, тягучая, будто она текла в его венах с доисторических времён.И кровь медленно скатилась вниз, в углубление ключицы, оставляя тёмный след.       Он не дёрнулся, не вздрогнул, не стал защищаться. Смех, вырвавшийся из его груди, был грубым, глубоким. Как буря, собравшаяся где-то в горах. Его грудь ходила от смеха, и в этом звуке было что-то дикое, жёсткое, сладкое — будто эта рана была даром. Как признание в том, что это ему по вкусу.       Его глаза поднялись — блестящие, янтарные, с глубоким внутренним пламенем, которое тлело ещё с тех времён, когда этот мир был молод. И тогда не грубо, не с агрессией — а как безоговорочную истину — он выбил нож из её руки.       Сынваль соскочила с него и рванулась, чтобы схватить нож, но не успела. Руки Велиара уже уверенно обхватили её шею. Её спина выгнулась, сломалась дугой, уткнувшись в его грудь — горячую, плотную, каменную, что безмолвно утверждала: ты уже здесь, во власти моей.       — Никогда не поворачивайся к хищнику спиной, медовая, — прошептал он, наклонившись к её уху так близко, что слова не произносились — они стекали. Густо, медленно, как дым от благовоний, впитываясь в кожу, а не просто в память. — А когда хищник — я, то это уже не глупость, а приговор.       Его пальцы не просто коснулись — вгрызлись в её тело. Но без спешки, с той хищной терпеливостью, что свойственна лишь тем, кто уверен: всё будет их рано или поздно. В этой хватке не было силы ради силы. В ней было будущее. Простое, неизбежное.       Он не хватал — приручал. Пальцы несли не угрозу, а обещание: он заберёт не сейчас, не в этот миг, но заберёт. Когда она сама перестанет отличать своё тело от его. Когда его прикосновение станет домом. И тогда — без разрешения, но с правом, которое выбито в этой тишине, между кожей и нервами.       — Я ведь могу сильнее, — прошептал Велиар, в его голосе не было угрозы, и большой палец нежно скользнул по пульсирующей вене. — Сломать твою хрупкую шею. Размазать твою гордость, — его нос уткнулся в её щеку, и вдох был глубоким, ненасытным. — Но если тебе нравится, то я готов истекать кровью. Капля за каплей. Пока тебе не станет скучна моя боль.       Волк не отпустил. Лишь разжал пальцы настолько, чтобы Сынваль снова могла дышать. Не воздухом — им. Тем, что между ними. Тем, что уже не имело названия, потому что стало частью плоти.       — Джувия объяснила мне про связь… — голос Ким был как шёлк, прошедший сквозь пепел — не сгорел, но вобрал. — И дала мне ясность. Одну, — она прижалась к нему не как слабость — как вызов. — Я лучше сдохну, чем стану парой другому. И да, я потяну тебя с собой. Ведь ты не выдержишь без меня, Велиар…       Он молчал, и это молчание было громче крика. Как давление крови в висках, как ночное небо перед бурей.       Его рука скользнула по её животу — не резко, а уверенно. Не как тот, кто хочет взять, а как тот, кто уже взял. Он коснулся её ниже пупка, и от этого прикосновения внутри что-то вздрогнуло — не тело, глубже. Велиар пвёл пальцами вверх — медленно, будто читал её рельеф, и остановился там, где, возможно, жила её воля, —  у сердца.       — Чонгуком зови меня, — сказал он почти неслышно, но слова те упали в неё тяжело, глубоко, навсегда. — Впредь я для тебя Чонгук.       Сердце вырывалось, будто было загнано в грудную клетку изнутри. Она не сказала ничего — лишь моргнула, и в той тишине было принятие против воли.       Глаза Велиара зловеще засверкали — не как у вора, что добыл трофей, а как у творца, что наконец увидел завершение своего творения. И тогда она почувствовала: его ладонь уже держала её сердце. Не метафорически — по-настоящему. Внутри. В отголоске. В самой гуще себя.       Как та рука, которой уже не нужно держать, потому что держание стало слиянием.