С тобою о...

— О, да ладно тебе, брось! Пошли! В сумерках пронзительный взгляд будоражит ничуть не меньше — в оправе длинных ресниц, больше похожих на женские. Лукавая улыбка подначивает, Эдвард снимает футболку, смотрит на меня снова, скидывая поочередно тапки, ухватываясь за пояс светлых льняных штанов, сильно контрастирующих с тёмным верхом, и стягивает их вместе с трусами. — Чтоб тебя! — я выдыхаю в воздух, наблюдая за ладной белой задницей, которую через пару секунд скрывает волной. — Давай! — кричит мне уже оттуда. После дневного пекла идея окунуться не так плоха. Но смущает контекст. Или подтекст? Ещё недолго, и не станет видно не только изгибы фигуры и всего составляющего, но и глаз. Если не видишь — не душит, но можно ли прекратить это сладкое удушение? От него слишком хорошо. И плохо одновременно. — Ладно, — бурчу себе под нос и топаю шлёпанцем по песку. Поджимаю губы и раздеваюсь сама. Мне недолго — под футболкой ничего, как и под мягкими шортами. Чтобы не душило. Хотя бы там. Вода обжигает, но не холодом и не жаром, а пониманием, куда я иду и зачем. — И что теперь? — Я подхожу, утопая ногами в песчаном дне, скрываясь в воде по грудь, подмахиваю руками, чтобы держать равновесие. Благодарна ему за это, что зашёл глубже и не оставил стоять, щеголяя своими прелестями. А ещё не смотрел. — Теперь? Теперь — поцелуй. — Ну конечно! — Конечно. У нас языковой барьер — два разных языка — две разные страны, но сплачивает международный — английский. Потому и вышло это несуразное знакомство, что я выдала, как идиотка, на ресепшене, когда обернулась и увидела: — Какие глаза… — Что, простите? Это такая заноза в попе — зудит и заставляет подпрыгивать в самый ненужный момент, выкидывать кренделя. Зато теперь чувствую себя загнанной в угол, потому что правила диктует другой. — Итак? — Итак. — По-моему, меня кто-то кусает! — пытаюсь склониться и почесать ногу. — Рыбки? В меркнущем зареве ещё видно очертания губ и улыбки, от которой должны подкашиваться колени, но качают волны, скрадывая позорное падение до самого дна, бьются в плечо, усыпая каплями шею, попадая на губы. Я, честно, не могу так. Мне хочется отводить глаза постоянно, стоит ему задержаться на мне взглядом чуть дольше трёх секунд. И даже сейчас ещё видно, как въедливо он изучает, а я печалюсь, что нет под рукой зеркала, чтобы проверить не испачкан ли нос. — Знаешь, у меня психологическая травма, — я немного посмеиваюсь. — Мне четырнадцать тогда было, я только плавать научилась и полезла в глубину под волны показать всем насколько я хороша… Еле выбралась. Было жутко. — Ужасно! — соглашается он. — Не знала, что нельзя. Мне что-то с берега кричали. Но я ничего не слышала. А сейчас никто не следит. — Я осматриваюсь, отыскивая людей. — Нам можно вообще тут быть? — Под свою ответственность. — Тогда мне уже хочется выйти! — невольно усмехаюсь. — Не бойся. Я придержу. Улыбка не такая, словно он хочет меня съесть, а с оттенком заботы. И я верю, что он придержит. И… спасёт? Кто бы спас теперь от него. — Я не слишком много болтаю? — Выговариваешь свой женский лимит, — Эдвард как будто пожимает плечами — жест скрывают волны. И я улыбаюсь. Действительно. Особенно сейчас, когда нет большой возможности с кем-то разговаривать. Такая отдушина. Мне становится приятно от его слов. Словно в этом какая-то чуткость. Я тоже разглядывала его, но не так откровенно — со спины, когда отворачивался, а лицо — когда не смотрел. Удивительно, почему хочется снова и снова смотреть на того, кто понравился? Потому ли, что не разглядел в нём чего-то до конца? Чего-то очень важного. Не увидел: что там за всполохом улыбки? И какая она — улыбка? Он совершенно посредственный. Красивый, но посредственный. Как и десять таких же на улице. И будь Эдвард чуть младше и чуть худее, то каждая его особенность обернулась бы недостатком: высокий рост, впалые щёки, прилизанная чёлочка на лбу — мальчик-отличник, которого гнобят за угловатость и нелепость. Такие становятся красивыми позже — сейчас. Ему, наверное, двадцать семь, двадцать восемь. — Какие глаза… — Что, простите? — он немного склонился, вытаскивая руки из карманов, словно невежливо разговаривать иначе. Я поняла, что на меня смотрели за секунду до, потому что поймала его прямой взгляд и задумалась: не делала ли чего-то непотребного. Я ненадолго позабыла слова. И ответила с запозданием, переключаясь на другой язык: — Нет. Ничего. Ушла и не обернулась. Поднялась по лестнице, разветвлённой на два пролёта, и зашла в номер. А потом, притягиваемая неведомой силой, снова вышла, опираясь на перила напротив моей двери, свешиваясь и выискивая его в толпе первого этажа. Он выглядел как прилежный выпускник какого-нибудь Гарварда. Одаривал всех скромной улыбкой, и рассеянно приглаживал ладонью волосы. Словно почувствовав взгляд, обернулся, а я, пойманная, не отшатнулась, не убежала. Но зачем-то вздернув бровями, отошла первая. Такая простодушная наивность умиляет. Хочется потрепать за щёку со словами: «надо же какой сладкий». Но, видимо, на нём сказывался перелёт. Позже, Эдвард нашёл меня, когда я сидела в уличном кафе. Подошёл во всеоружии, сияя в лучах солнца, затмевая светило собой. Со взлохмаченными по-хулигански волосами (видимо, они ещё не высохли после душа) и солнцезащитными очками сверху. Я испугалась от неожиданного: «Могу я присесть?» и прямого смелого взгляда, цепляющего за грудки. Или прямо за душу. Собрала себя и подняла руку, приглашая. Такого за щёку не потреплешь. Он больше не приглаживал чёлку, а я без конца заправляла за ухо назойливо выпадающую прядь. До вечера так и не расстались. А ещё ему очень идёт чёрный. — Знаешь, я иногда боюсь всяких монстров, из-под шкафа там… Сейчас мне кажется, что кто-нибудь схватит за ногу и утащит в пучину морскую. — Самый страшный монстр здесь я, так что другие увидят и уплывут. — Что-то ты не похож на монстра. — Самый настоящий. — Да? Съешь и не подавишься? — Ну почему же? Есть я тебя точно не собираюсь. — Очень воодушевляет! — А вот поцеловать можно. Кто-то говорил так однажды: «Лучше не общайся с ним — сожрёт и не подавится». А я искренне недоумевала: как тот, кто мне нравится, может меня сожрать. Я как будто не слышу, наверное, заглушает шёпот ветра и шелест волн, но когда голова склоняется, рот смыкается, и, отвечая, я понимаю, что всё-таки ждала. Это странно — не соприкасаться больше ничем. Целомудренно до дрожи — только губы, сахарные, как сладкая вата — с кратким привкусом соли, от попавших капель воды. От такого теряется рассудок, и утопать начинаешь буквально. — Всё нормально? — звучит близко. — Да… Кажется, да. Я всё-таки теряю равновесие, потому что боюсь уткнуться ему в шею носом, и Эдвард только теперь подхватывает за взлетевшую из воды руку и за бок, чтобы я не загремела с головой и не наглоталась воды. — Аккуратнее, — наставляет с дружелюбным смешком. Твёрдые пальцы оставляют горящие отметины и хотя почти сразу соскальзывают и отпускают, меня начинает знобить. — Там люди идут. Конечно, я ищу отговорки, но на горизонте и правда виднеется несколько тёмных фигур. — Они не увидят. — Нет, я выйду. — Отворачиваюсь, и ноги излишне быстро уносят меня, рассекая воду. Эдвард не спешит, я успеваю одеться, когда он подходит. Путается в штанах мокрыми ногами и не может натянуть их так же быстро, как снял. Мне легче — футболка широкая и штанины шорт тоже. Капли воды впитываются в мягкую ткань и через пару минут станет некомфортно. Я медленно шагаю в сторону освещённой улицы, чтобы не разглядывать и, может быть, отвлечь внимание прохожих, если понадобиться. Песок липнет к влажным ногам — царапает и натирает. Хочется скорее смыть с себя и соль, и озноб, и его руки. Встать под душ, чтобы вода била прямо в затылок, разгоняя кровь и надежды, которые за секунду умеют вырисовываться в женской голове без всякого повода. Эдвард догоняет бегом, появляется справа и выдыхает в воздух: — Ты такая неуловимая! Ещё пару секунд, и я бы опять тебя потерял. Тени накладываются на худую шею, свет фонарей выхватывает острый кадык. Чёрная футболка намокла. — Знаешь, мне хочется сейчас потеряться, — я обхватываю себя ладонями по плечам, смотрю в грудь, где выбивает свой ритм сердечко, странно сжавшись после: «опять тебя потерял». — Почему? Иногда убивает эта непроходимая тупость мальчиков, которые не понимают намёков или понимают их совсем не так. Вернее, это не тупость, конечно, а особенность. Должны же мы быть разными, чтобы друг друга дополнять. Но я сейчас слишком слаба для игр, и объяснять очевидные вещи — мука. Пусть и очевидные только для меня. За годы жизни стоило научиться, не пятнадцать лет. — Эй! — Он перегораживает дорогу, останавливая за плечо, и я чувствую, как сильно устала. — Увидимся завтра, — склоняю голову набок. — А увидимся? — Эдвард дёргает бровями, и на лице проскальзывает какая-то не очень добрая улыбка, но только на мгновение. Он просто становится серьёзным. Может, это и к лучшему — обойтись без курортных романов. Мне слишком долго придётся потом себя склеивать. Я смотрю в ноги и пожимаю плечами. — Найдёмся, если сильно захочется. — Да, я понял. Он ещё какое-то время внимательно смотрит, ожидая другой реакции, облизывает губы и отворачивает голову. Это первый его взгляд, который я выдерживаю. Наверное, потому что на моей стороне правда. — Пока. — Я не слышу ответа, уходя, поднимаю ладонь, стараясь скрасить ситуацию дружелюбием, но получается выдать только подобие улыбки. А под струями воды я смываю с себя всю соль. Долго и тщательно. И только сахарный поцелуй хочется сохранить насовсем. Трогаю его пальцами и закусываю губу, понимая, что подобной сладости больше не удастся вкусить. Утром в груди саднит прямо после пробуждения. Не сразу понимаю из-за чего. Но на потолке немыслимыми волшебными узорами вырисовывается чужое лицо. И его не сморгнуть. Отведёшь взгляд от потолка — появится на стене, словно вшитое в сетчатку. Думаю о возможных ненамеренных встречах, которые если и произойдут, то теперь только по воле случая. Нанося перед зеркалом крем на лицо, я вздрагиваю от тихого стука в дверь, который через пару секунд для уверенности повторяется снова. Я запахиваю крепче халат и открываю. — Привет. — Эдвард вскидывает на меня резкий взгляд, потому что смотрел в ноги, стоит, подпирая плечом стену, со сложенными руками на груди. Он смотрит из-под бровей, отчего глаза кажутся ещё больше, а на лбу проступает несколько вымученных складок. — Я, конечно, всё понимаю: женские странности и прочее... — он расцепляет руки и выпрямляется, — но думал, что не настолько плох!