С тобою о...

— Позавтракаем? — Дай мне три минуты. Я закрываю дверь перед его носом и шагаю внутрь комнаты. — Ну зачем? Вот слов просто нет! За-че-ем? — одними губами и жестами. — Какого лешего ты припёрся? — я оборачиваюсь на дверь и вскидываю руки в таком негодовании, что готова что-нибудь разбить. — Какого, блин, лешего?! Но падаю на кровать и выдыхаю. Невидимый собеседник мне не ответит, и сотрясать ладонями воздух бесполезно. А видимый и реальный стоит и ждёт, а я пообещала выйти. Я ненадолго прикрываю глаза и поднимаюсь, уловив в себе то ли силу, то ли обречённость, но что-то, что поможет мне дожить этот день до конца… Потом каждый день утекает за другим слишком быстро. Настолько, что жить не успеваешь, а мы, такие притёршиеся друг к другу, словно супруги, вместе завтракаем, вместе ходим окунуться к бассейну, вместе молчим. Иногда заглядываем в торговый ряд за безделушками, от которых рябит в глазах, и я снова надеваю браслеты, как когда-то раньше, а Эдвард находит один для себя. Он курит, но не когда я рядом. Я просто знаю, потому что потом до меня долетает этот запах, прикрытый жвачкой, но впитавшийся в футболку. И в этом даже есть какая-то прелесть.

***

Я хочу сосчитать его родинки, когда он прячет от солнца глаза в сгиб локтя. Рассыпанные по телу — их так много, что я сбиваюсь на семи. — Не перегрелась? — Эдвард приподнимает руку, и я вижу тёмные ресницы, которые почти скрывают сами глаза, потому что он смотрит на меня, а не вверх. — Нырну ещё раз, и пойдём. — Давай. Я поднимаюсь с лежака, кладу очки на свое место и распутываю с себя полотно ткани, которое по сути является обычным полотенцем, но длинным и тонким. За солнцем здесь не нужно бегать, оно найдёт даже в тени. Вне купания я ношу длинные рукава и штаны, а загораю только десять минут, потому что — родинки. Не перегрелась ли? Перегрелась. Подтаяла, словно сливочное масло, и растеклась лужей. В голове у меня точно сплошной кисель. Иначе не стала бы нарушать наше шаткое равновесие, рассматривая не открытые миру созвездия на шее, животе и груди. Но, может быть, он тоже, пока я не видела… открывал мои? — Тебе уже хватит. — Ещё немного. — Ты уже долго, — говорю и накрываю его полотенцем всего целиком, насколько хватает с таким ростом (остаются торчать только стопы), и в два больших шага я оказываюсь в бассейне. Не вижу, но представляю последовавшую на мои действия улыбку. Ныряю с головой, чтобы полностью остыть перед уходом, а, вынырнув, вижу, что Эдвард уже сидит, перекинув мою вещь на плечи — так по-домашнему, и улыбается этой самой улыбкой — несимметричной, приподнятой выше слева. Она необыкновенная. Я пробовала у зеркала, и так не выходит, чтобы получалось действительно красиво, и я не походила на человека, прихлопнутого каким-нибудь недугом. Я принимаю протянутое полотенце, когда выхожу, вытираюсь, и мы одеваемся, чтобы до конца дня спрятаться в отеле от солнца. Потому что ему тоже нельзя. В лобби лежат карандаши и листы для рисования. Проходя мимо после ужина, я думаю, что хочу посидеть здесь на досуге, накалякать что-то глубокомысленное. Эдвард угадывает мой взгляд, и планы превращаются в реальность раньше, чем я задумала. Он придерживает за поясницу ладонью — вежливо, так, как придерживал, когда провожал до номера, так, как придерживает, встречая. Наверное, мне бы хотелось иного от этих рук, от точных, словно вымеренных до грамма, касаний. Если чуть в сторону — то станет уже откровенно. Чуть вниз — и будет уже интим. Но от них всё равно рождаются потаённые мысли, о которых не говорят вслух при свете дня, хотя уже вечер, а ночью мы расстанемся снова. Только поясницу продолжит сводить при каждом воспоминании. Я рисую какие-то планеты — космос. Эдвард заканчивает и кладёт свой рисунок на стол — очень милый, немного детский, но хороший настолько, насколько только можно сделать при условии, что человек не умеет. — Романтично, — говорю, переводя взгляд с пары, шагающей по дорожке на закате, на свои непонятные шары планет. — А у меня ерунда вышла. Он сидит чуть позади, я — ближе к столику, комкая свой «шедевр». — У тебя есть кто-нибудь? — слышу и поворачиваю голову. Эдвард выглядит расслабленным с откинутой на спинку дивана рукой, но футболка натянута на груди, и, кажется, что напряжён; возвращается этот взгляд, который я не всегда вижу теперь, потому что чаще нахожусь слева и под ладонью. А сейчас понимаю, почему невозможно смотреть, и почему космос на листке. Потому что там, в глазах, такая глубина пространства и времени, световых лет до новой звезды, до его галактики, что окутывает едва ли не благоговейный трепет. Рассыпанные на теле звёздочки — это только схематичная карта. А глаза — вход в безвоздушное пространство. — Нет, никого. — Расскажи, где ты живёшь, — он склоняется локтями к коленям, — какой у тебя город? — Приехать хочешь? — Кто знает. Есть достопримечательности? — Как у всех, — пожимаю плечами. Чувствую, что не могу ухватить за хвост ускользающую тему и ведусь на его вопрос. — Могу нарисовать, — предлагаю вдруг как-то игриво. — Ты уже один испортила, — звучит по-доброму, хотя с намёком на мою несостоятельность. — Ну, дом и улицу я нарисовать сумею. Когда я заканчиваю свой иллюстрированный рассказ, где мой дом, где парк, лес, а где можно покупаться, то переворачиваю его рисунок и протягиваю простой карандаш. — Имя, фамилия, подпись, пожалуйста. — Зачем? — Эдвард как будто выплывает из раздумий. — Заберу себе на память. — Извини? — он действительно не ожидал. На лбу образуются складки удивления, словно я сморозила глупость. — Мне понравилось. Хочу забрать себе. — Это? — Имя, фамилия, подпись, — я тычу пальцем на лист и, после нескольких секунд гляделок, повторяю громче: — имя, фамилия, подпись! — Ладно, — он сдерживает улыбку, склоняется, подписывает и смотрит с хитрым прищуром. — Я тогда тоже заберу твой. И автограф, пожалуйста.

***

Мы напоследок гуляем, уходя с территории отеля. Пьём коктейли, купленные у торговца на дороге. Теперь — по темноте, и я в коротких шортах, тех самых, которые напоминают о первом дне и о море. Но в другом топике, и ладонь теперь на границе шорт и голого тела, хотя такая же вежливая, как раньше. — Расскажи свой самый ужасный поступок. — И так только я болтаю, ты ничего не рассказываешь. — Что ты хочешь, чтобы я рассказал? — Где ты живёшь, какой у тебя город? Достопримечательности? Хочу добавить: и есть ли кто-то у тебя, но не добавляю. — Как у всех, — пожимает плечами. — Да неужели? — Да. Эдвард широко улыбается, придерживает меня, защищая от проходящих людей, и мы останавливаемся, потому что пропускаем плотный поток. — Пойдём назад? — он спрашивает, рассматривая меня сверху, я невольно оказываюсь прижата уже всей рукой, чтобы не задели некоторые буйные пьянчужки. Мы разворачиваемся, выкидываем стаканчики из-под коктейлей, когда народ немного редеет, и возвращаемся обратно, но я — уже без тепла руки. — Самый ужасный поступок, я не забыл. — Я тоже не забыла, что ты отлыниваешь! — Город как город. Кое-где деревня. Горнолыжный курорт. Сейчас сезон. Можно приезжать. — Эдвард бросает на меня взгляд: — Теперь ты. Мы останавливаемся у входа и поворачиваемся друг к другу. — Ладно. Первое, что вспомнила, больше вообще ничего на ум не приходит. Я парню одному нравилась, родители в другой город его отправили, не помню уже почему, а он ко мне ночью на велике обратно вернулся. Уж не знаю сколько он ехал — пять часов или меньше, но ещё зима начиналась… Все мои в шоке были. Мы подружили с ним немного, и я стала его избегать. Ну, он мне не нравился, вообще-то. Девчонки знакомые говорили, что он классный, а я дурочка. Но — не моё, бывает же, и всё. А потом он куда-то делся. Глаза у него только красивые и были, брови и ноги… — Ноги? — Ну, знаешь… хорошие такие ноги. Столбы. Литые. — Я жестикулирую, припоминая детали, смотрю в небо, изображаю какую-то мимику. — Брови чётко очерченные. Глаза такие кошачьи каре-зеленые. Сам страшненький, ну, для меня. Другим сильно нравился. — Ясно, беспощадная леди, — констатирует Эдвард с недоброй улыбкой. — Мне семнадцать было. Ещё несовершеннолетняя. — Я всё понял! Что стоит опасаться кое-кого. — Ты-то красивый. — Для кого-то? — Общепринятые параметры. — Ты мне про себя говори. — Ладно. Ты мне нравишься, — я развожу ладошки. — А ноги? — А ноги в первую очередь. Я по ногам парней выбираю. — Значит, литые столбы? — Не то слово, мраморные! — я киваю, поддакивая со всем пристрастием. — А с бровями у меня как? Вхожу в стандарты? Давай, скажи, я спать не смогу, если мои брови с глазами тебя не устраивают. Мне слишком смешно, чтобы говорить серьёзно, а тема начинает вскрывать мои секреты. У него и брови — чётко очерченные, и глаза — серо-зелёные с рыжими крапинами, и всё остальное прочее до кончиков пальцев ног. Я махаю на него рукой. — Иди-ка ты спать! — отворачиваюсь и захожу внутрь. Я слышу, что Эдвард идёт следом — всю дорогу по холлу, по лестнице — за спиной. Может быть, он рассматривает меня, может, смотрит под ноги, но потом, когда я его вижу, останавливаясь у двери, говорит: — А как поступают совершеннолетние? — Повода приезжать не дают. Эдвард прижимается спиной к стене, смотрит вверх, и на лице больше не видно даже намека на недавний смех. Я тереблю в руках ключ и очень жалею, что потеряла время из-за ненужных экскурсий, которые не принесли столько впечатлений, сколько он. Но кто же знал? — Два дня осталось, — говорит, не поворачивая голову, но ловит мой взгляд, недолго смотрит. — Я знаю, — отвечаю себе в грудь. От этого поцелуй происходит неожиданно — в щёку. — Приходи завтра ко мне. Пока. Я ненадолго теряюсь, а он уходит быстрым шагом, пряча в карманах руки, шоркая по лестнице белыми кроссовками, и больше не пытается встретиться взглядом, намеренно не смотря. Это второй поцелуй. После первого. И какой-то уж очень горький. Меня ломает весь следующий день. Я не выхожу к завтраку, не спускаюсь к обеду, и чередую бесполезное валяние с бесполезным просмотром местных каналов. Ем купленные до этого фрукты прямо в постели. Не умываюсь, не одеваюсь, разгуливаю по номеру в ночной сорочке. Эдвард не прав. Не два, а только полтора дня. И половину ещё одного я уже потеряла. Всегда приходил он. А я… А я не могу.