Граф Орбан

Глава первая.

      То был, однажды пришедши, смутный граф Орбан. Его смутность и усталость вела его по каменному коридору, поднимала по ступеням круговой лестницы, тащила, тащила его в графское кресло, готовое утопить седока в благости его последних дней. Он знал это тоже, как и знал Тейир, стоящий и ждущий его около двери, почти скрывшись в тени потолка. Граф Орбан шагал, шагая большими, если не сказать великими шагами, вот он яростно в одно мгновение смел со своего пути Тейира, тотчас сделавши его бедняком, вот он прошел сквозь дверь, вот ветер ударил в спину ему, а потом, будто схвативши за шиворот и подвесивши так, что ноги его, согнутые в коленях, волочились по земле, повлек его в то самое кресло неизвестной силою.       Когда граф его светлость Орбан уселся, солнце распилило тучи парой трапециевидных широких лучей, прожгло его окна (сработанные из тонкого пергамента, а не из стекла, вопреки обыкновению тогдашней эпохи и моды), бросило пару наложившихся друг на друга трапеций на его стол, заполняя таким образом трещины. Граф Орбан — звали его так люди знакомые (что, впоследствии выяснившись, окажется весьма и весьма неправдиво и дурно), не желал с сего мига ничего: он отложил свою спину на спину кресла, которая, впрочем, давно была гораздо крепче его собственной. Орбан вытянул ноги, они так сделались в самом деле длиннее, подумалось ему, оттопырил пальцы ступней, напряг последние таким образом, что сухожилия его выструнились, как канаты подъемного механизма в какой-нибудь шахте, а то и башне разговоров в период ремонтных предприятий.       О, читатель, сильный ты и терпеливый человек, скажу я, раз дошел, терпя меня, до этих строк. Не побоюсь сих слов — ты настоящий мученик, достойный самой светлой памяти. Могло показаться тебе, что вышеописанные мною вещи являют собой несусветную бессмысслицу и полнейшую чушь, но я поспешу, с твоего милого позволения, хотя бы попытаться разубедить тебя в таких мыслетечениях. А дело в том, что освещение таких, казалось бы, пошлых и попросту бестолковых подробностей вместе с тем, что может показаться, прямо скажу, всеполнейшим и всенаполненнейшим жизнеописанием, относящимся не к кому иному, как к графу Орбану, призвано было мной не бестолковости, собственно, ради, а во имя лишь одной преблагороднейшей цели — осветить и, не заробею пред сей остротой, освежить, да, да, именно что освежить ту тягу к собственносознáнной уединенности и, наверное, будет правильным сказать — страстно-погруженной созерцательности, которая, в той или иной мере касаясь и меня с вами, полнила жизнь беспрецедентного как личность графа Орбана.       В той или иной мере это касалось и самого Орбана — так думал он сам, не отдавая в том себе отчета, что его касалось это самым что ни на есть тираническим образом. Когда шестеренки его сознания, отлитые, вне сомнений, как минимум в литейнях безумия, шевелились и шевелились на потеху собственных вожделений, пролежавших, вне всяких сомнений, по меньшей мере в психиатрической лечебнице, граф Орбан улыбался той на первый взгляд обычнейшей улыбкою, но стоило бы случайно оказавшемуся рядом приглядеться лишь малость небезучастным взглядом — и он бы безусловно усмотрел сквозь эту улыбку краешки десен, мелькнувшие под губами двумя розоватыми, поблескивающими слюной треугольничками. О, не думаете ли вы, что таким образом намекаю я вам на обстоятельство принадлежности графа нашего Орбана к еврейской этничности? Ни в коем самом непланируемом случае! Это лишь о том вызвано мною заявить, что Орбан имел склонность улыбаться чуть дольше, чем соответственно было бы конкретным думопребываниям его пресветлейшей головы, а это может лишь то заключить понимание, что Орбан имел и даже принимал в себе некоторые трудности, прямиком касающиеся бедственного положения его психофизического здоровья.

***