Граф Орбан

Глава вторая.

      Тейир скончался в два часа пополудни. Зеваки потом рассказывали, будто из бока его кровь предпринимала попытки излияния, но не имела возможности увенчать поползновения сии успехом по причине якобы того, что быстро усыхала на солнце; однако, ввиду бесспорного обстоятельства нахождения почившего Тейира в стенах и под крышею замкового коридора, солнце могло лишь иметь место как иносказание для того всеобщепочитаемого понятия, которое, безусловно, не воспринимается никем никак иначе, кроме как светлота и лучезарность графа Орбана.       Бесспорно, чистодушие и великосердие нашего с вами графа имело на свой лад медицинский эффект: только всякий из графодворцев предпочитал говорить об этом по-своему, разумея, в сущности, одно и то же. Вот днем ранее прошлогодних графских именин один из ближайших совещателей, а в истине, соболтателей светлейшего графа назвал это словом настолько странным, что Орбан даже удостоил его отправлением в первичный прием доктора Гветелля: жизнедарение. Нет, на минуту граф возымел решение во что бы то ни стало прийти к представлению себя в образе наполненного жизнью живого набора разных разностей, из которых первыми бросались на ум мясо, вода и, впрочем, ничего более, по крайней мере, настолько яркого и определенного, но, разочаровавшись в самой возможности увязать все это в единую картину, которой потом, каким-то образом, но дóлжно было погрузиться под землю и пустить молодые побеги, вознадеялся, что у пожилого Гветелля достанет компетентности объяснить подданному, а потом и самому Орбану, что сие пришедшее на ум слово, и (не дай Бог) кроющиеся за ним зачатки понятия являются ничем иным, как пустым и абсолютно фантомным порождением.       Сон придавил графа Орбана, подобно тяжелой монолитной плите, и уже изготовился отправить его наинаполненнейшее светом и ясностью сознание в мир еще более интересный и тайный, чем знавал наш граф в своем без малого полносуточном бдении, когда стук, если не сказать, настоящий грохот околотил его дверь, следом за сим обстоятельством разрывая сладотканные путы, с которыми граф наш Орбан не имел ни малейшего желания распрощаться. В гневе, он воззвал к кабинетному ветру (так называл он сам сие явление) и, подхваченный сим, поволочился к месту исполнения своих благодейных обязанностей. Когда лик его (безусловно, светлейший и ясный, как, как минимум, рассветные часы) высунул себя сквозь древесную дверную плоть, а затем, медленно ведя за собой остальное тело (проявлявшееся плавным, идущим сверху вниз полуовалом), оказался прямо перед тревожными глазами доктора Гветелля, последний встревожился (еще более прежнего) всем видом и голосом, говоря о том, что ныне покойного Тейира стоит непременно и во избежание неприятностей отослать на собаках в подвальные лаборатории изоляции и исследований более непригодных ни для чего более физических объектов.       Граф Орбан кивнул и замахал руками, тем самым приводя в движение края плаща, которые, подобно крыльям, создали под ногами Орбана и Гветелля воздуховоротную тягу, которая, после того, как Орбан двинул себя вдоль коридора, последовала за ним, волоча по полу Тейира. Доктор Гветелль передвигал себя между графом и покойным, а это было в той плоскости, где тяга пребывала в самом околопредельнейшем из возможных на данный час натяжении, а это, безусловно, воздействовало на его тело весьма и весьма благодатным образом, заставляя Гветелля испытывать редкое наслаждение.

***