ХИЩНИКИ

      Глава третья. «Счастливчик» Вайновски» Рождество 2049 года       Надвигались рождественские праздники, кроме вампиров друзей у меня не стало, и я совсем не был озабочен приобретением подарков. Снег в Нью-Йорке выпал неожиданно и обильно. На улицах стало тесно от роботов, плавящих его и тут же сливающих талую воду в решетки водостоков. Сидя за своим столом в «МакЭвон», мыслями я был далеко. А что, если уговорить мою «сладкую парочку» на поездку в какую-нибудь глушь… уж там-то никто не узнает, чем мы занимаемся. То есть сможем заняться. Я сто раз давал себе слово забыть о Гвен, молил себя быть осторожней в словах с Россом, но во мне бродили неутоленные чувства, норовя вырваться наружу.       — Зиг, привет!       Я оглянулся. Вот уж не ожидал, что ко мне обратится Роджер Вайновски, он всегда поддерживал мою оппозицию.       — Привет, — протянул я, не понимая, что ему от меня понадобилось.       — Что делаешь на праздник?       — Поеду домой, — соврал я. — Говори, зачем пришел?       — Я тут, знаешь ли… В общем… Как сказать-то… Контактер свел меня с твоими вампирами.       — Уверен? — подскочил я на стуле.       — Я их хорошо запомнил еще с первого раза.       Фак. Ну как же так! Какому-то неуклюжему Вайновски досталось то, о чем я грежу! Да ему пофиг с какими вампирами активировать код!       — Роджер, а давай-ка выпьем, и ты мне расскажешь. Ну? — грозно сказал я.       — Давай. По правде, у меня к тебе просьба… — снова робко начал он.       — Пошли, — я схватил его за локоть, чтобы он не успел передумать, и успокоил его, пообещав: — Просьбы там же, в баре.              Мы зашли в «Локо», просто неохота было выбирать место, и мы пошли проторенной дорожкой. Встретили меня настороженно. Но Вайновски шепнул пару слов бармену, и на стойке появилась выпивка.       — С наступающим, — я поднял бокал и приветствовал краснолицего.       Бармен кивнул и отвернулся к другим клиентам. Я повел Простака Роджера, так мы называли Вайновски в «МакЭвон», к дальнему столику. По крайней мере, нам здесь не будут мешать.       — Всё сначала и как можно подробней, — велел я, усаживаясь напротив Вайновски.       И он рассказал, как послал запрос в Контактер и получил адрес, они встретились, и он понял, что эти двое вампиров летом разгромили «Локо».       — Они узнали тебя? — спросил я, не сводя с Простака глаз.       — Конечно, нет, — ответил тот. — Я, видишь ли, незаметен.       Что правда, то правда, Вайновски ничем не выделялся из толпы — был обычным двадцатипятилетним мужчиной с непритязательной внешностью. Может поэтому его выбрала Гвен?       — А она? К-какая она...? — слегка заикаясь спросил я.       — В обмене?       — Да, недоумок! — воскликнул я, теряя терпение от бестолковости Вайновски.       — Вампирша, как вампирша… — обиженно ответил он, и спохватился: — Кусает уж очень хорошо — стремительно, я и понять-то толком не смог, а она уже пьет. Не больно совсем, даже сладко. Впервые у меня так, вот я и подумал…       — Даже не думай, — отрезал я, во мне забродила зависть пополам с ревностью. — Сводничеством я не займусь. Да и не слушают они меня.       — Да я не о том! — даже возмутился Роджер. — Ты… вроде дружишь с ними… Нет?       — Дружу, — тихо сказал я, стараясь утихомирить взрывной коктейль чувств.       — Мне не к кому больше обратиться, — Вайновски опустил глаза, и понизил голос. — Я вот о чем, Зиг… Мне скоро семьдесят девять, и следующем году умирать…       Матерь божья, вот не подумал бы, что Роджер уже у черты! Как он смог удержаться в «МакЭвон»? У совета директоров имелись анкеты на нас, и они периодически проводили зачистки стариков, так что толпы двадцатипятилетних временами покидали башню, освобождая рабочие места новичкам.       — Зиг, я хочу остаться бессмертным! — вскинул голову Простак Роджер. — Вампирша эта…       — Гвен, — произнес я её имя.       — Да, Гвен, — машинально подтвердил Вайновски. — Я хотел бы обратиться её укусом, не люблю боль.       От его просьбы я опешил. Никто из нас, людей, не желал стать вампиром по собственному желанию. Да и кровососам не нужны были нелегальные жертвы, доноров и так навалом.       — Это противозаконно, Простак, — произнес я прописную истину, — и ты это знаешь. В городе строго отслеживают популяцию вампиров, прибавление повлечет за собой расследование.       — Я не хочу никого подводить, оставлю Нью-Йорк, и никто ничего не узнает. Помоги, Зигфрид!       Кажется, впервые Вайновски назвал меня полным именем, я аж вздрогнул: так меня называли только вампиры.       — Черт. Я попробую. Но, ничего не обещаю.              Я любил смотреть на неё. Удавалось мне это редко, не очень-то попялишься на невесту вампира при самом кровопийце, но когда мне выпадал шанс, то я использовал его на все сто процентов.       Глаза… Зрачки словно застыли в янтарной радужке. В волосы её хотелось зарыться лицом и вдыхать их тонкий аромат… Изящность в движениях, колдовство тонких пальцев, плавный абрис бёдер.       Я точно был влюблен! Даже Простак Роджер не увидел в ней ничего, кроме укуса, а я вижу самую прекрасную ээ… женщину? Произведение природы! Самое удивительное произведение! Вечная красота… И еще, я любил в ней хищницу.       — Зигфрид?       — Оу. Прости, я задумался.       — Говори, — сказала она, не уводя от меня взгляда.       — Хм. Как ты догадалась? У меня на лице написано, что я пришел поговорить с тобой?       — Логика: Росса нет дома.       И я попытался. При этом я внимательно смотрел за её реакцией: от моего предложения вспыхивают глаза, спазм схватывает горло — старые инстинкты и долгое воздержание работают на меня. Я читаю на её лице жажду, потом смирение, и, наконец, разочарование. Она не сделает Роджера Вайновски бессмертным.       — Извини, — попрощался с ней я.       — Зигфрид, я не скажу об этом Россу. И ты не говори, он не жалует тех, кто нарушает закон.       Так у нас появился секрет.              Мы продолжали шляться по барам, иногда Росс ввязывался в джазовый джем-сейшн.       — Музыка — это целая жизнь, — говорил вампир, — жаль, что я не играю сейчас.       — Да что мешает? Навык не утерян, любая группа возьмет тебя с удовольствием!       — Нет, дружище, ушло мое время… Слегка побренчать по барам и то радость. Но, если приедут мои друзья Рич и Берти, то, обещаю, мы покажем тебе класс!       И они появились, прямо перед днем рожденья Росса, под Рождество. Модные, веселые, прямиком из Лондона.       — У вас тут сугробы, как в Сибири! — воскликнул Рич, отряхивая воротник куртки.       — Как будто ты бывал в Сибири, — хохотнул Росс и обнял друга.       — Берти, привет, чертяка! — обратился он к парню, удивленно разглядывающему интерьер бара.       — Привет, — наконец ответит тот, — да у вас тут джаз! Ты завязал с рок-н-роллом?       — Джемую, иногда, — бросил Росс, и вдруг рассмеялся: — как же я рад видеть вас, черти!       Ричи тронул струны барной гитары, прикрыл глаза, что-то пропел про себя.       — Скучаешь по Лондону? — спросил он Росса.       — Сердце мое отдано Санкт-Петербургу, ну а на втором месте конечно город туманов.       — А я, парни, обожаю Париж, — мечтательно изрек Берт. — Во время июльской революции в городе было весело, заика Демулен, тогда еще при голове, разродился зажигательной речью, и народ взобрался на баррикады. А разбитные француженки? Куда там английским розам, хотя соотечественниц я нежно люблю и уважаю.       — Зигфрид, — обратился ко мне Росс, — у тебя есть шанс взять пару уроков у знаменитого ловеласа Бертрама Грэма!       — Как старушка Гвен? — подколол приятеля Берт. — Вот уж не думал, что вы станете такой постоянной парой.       — Она в порядке, передавала привет. Вы устроились? Только не говорите, что возвращаетесь завтра!       — Э, нет. Просто так ты от нас не отделаешься. Мы уже посетили местный филиал Контактера, получили регистрацию. А это значит — здравствуй, Нью-Йорк!       — Ура, ура, ура! — воскликнули парни. Ну, прям, не вампиры, а три мушкетера!              В самый канун Рождества Простак Вайновски решил свою проблему — прыгнул с башни «МакЭвон». Не было среди нас того, кто бы одобрил его поступок, но «воротнички» дружно отправились в «Локо» выпить за помин его души. Я ничего не сказал Гвен, чтобы она не чувствовала себя причастной к его решению. Однако новость распространилась по району. Виданное ли дело — самоубийство! Гвен была взволнована, а Росс, так и не знающий о нашем участии в судьбе несчастного, просто сердит.       — Эх, люди, люди… — пробормотал он, — чего вам не хватает? Здоровье и молодость вы получили.       — Может быть новизны? — сделал предположение я. — То, что слишком легко достается, то не ценится.       — Войн на вас нет, — вздохнул Росс. — И революций...       История третья или «Революционный держите шаг»        В горнице пахло мочеными яблоками и подошедшим тестом для пирогов. В тёплых сенях хрюкал новорожденный поросенок, его принесли из свинарника, чтобы уберечь от крепкого мороза, вдруг ударившего апрельской ночью.       — Настасья, самовар поставь! — крикнула мать, накидывая на голову платок. — Я на двор.       Та, которую звали Анастасией, провела еще раз гребнем по концу роскошной косы, поправила рюши на кофточке, купленной батюшкой на ярмарке, и улыбнулась своему отражению.       Семья крестьянина Горчицына была крепкой, жили они в достатке, на посевную и уборочную нанимали работников из бедных дворов. Кулаки, одним словом. Не было в селе красавиц равных Анастасии Горчицыной, но и женихов не было тоже. Это обстоятельство огорчало её отца, Гаврилу Петровича, и иногда толкало на рискованные поступки. Вот и в этот раз засветло уехал в уездный город, да к вечеру не вернулся. Хорошо еще заночует на постоялом дворе, а если нет… А не то застали его в дороге крепкий мороз да лихие люди? Времена-то нынче страшные, неспокойные. Царь-батюшка от престола отказался, в Петрограде заседает Временное правительство, а на Финляндском вокзале выступает с броневика революционер.       Ре-во-люцио-нер. Настя перекатывала словечко во рту, нравилось оно ей своей непохожестью на привычные с детства слова. Она не была впечатлительной девицей, все-таки крестьянская жизнь не располагала к избалованности. Врожденная смекалка, а также отцовские наставления выручали Настеньку в трудных случаях. Один из них был недавно: собрались девушки у Новокрещеновых на посиделки, а тут к ним парни пожаловали. Да как бы свои, сельские, так нет — брат Катьки Новокрещеновой дружков привез, заводских. Городские парни начали было высмеивать девушек, но, ни один не посмел в сторону Настасьи недоброго слова сказать, так очами сверкнула, да плечами повела. Даром, что братьев нет, а все одно — никому обижать не позволено.       — Анастасия Гавриловна! Никак батюшка ваш едет, — вбежала в избу девчонка из работниц.       — Гляди за самоваром, полоротая, — заторопилась Настя на крыльцо.       Телега, скрипя колесами, въехала во двор. Лошадь в упряжке переступала копытами, не веря, что длинный путь уже закончен. Гаврила Петрович сидел на переднем вместе с незнакомцем. Анастасия стояла, обняв себя за вмиг озябшие плечи, и смотрела на приезжего. Молодой человек был толст, прыщав, как куль с мукой неуклюж, одет по-купечески, но небрежно, и изношенно. В общем Насте он не понравился. Но Гаврила Петрович пригласил незнакомца в избу, как дорогого гостя.       — Дочь моя, Настасья Гавриловна. А это сын купца Свешникова, Тарас… — замялся Горчицын, представляя неповоротливого.       — Николаевич, — помог ему тот, справляясь с отдышкой.       Настасья чуть не прыснула, но сдержалась — вон, как грозно батюшка посмотрел. Тут и жена Горчицына подоспела — на скотном дворе была, а там работы много, за всем глаз нужен. Посетовала, что мужа долго не было, уже хотела до уездного исправника конного послать. Гостя повели в дом, где на праздничной скатерти стоял самовар.              Подруг сердечных у Настасьи не было, слишком гордая, чтобы с беднотой секретничать, а теперь вот поплакаться идти, да некуда. К Катьке Новокрещеновой разве что? У Катьки правда в доме вечно люди пришлые, городские, беседы непонятные ведут, и эти… как их… диспуты! А, все равно больше не к кому пойти спросить совета и рассказать, что тятенька надумал за отвратного купеческого сына отдать свою единственную дочку.       Войдя на порог соседского дома, Настя откинула с головы цветную шаль, расправила её на плечах и перекинула косу на грудь.       — Настя, входи, — обрадовалась Катька, — чаевничать собрались, садись к столу.       Не смея с порога начать разговор, Настя прошла в горницу. За большим столом сидели незнакомые люди, в основном крепкие парни. Девушка присела рядом с соседкой, с благодарностью приняла простую кружку с кипятком, в которой плавали редкие чайные листья.       «Заводские», — решила Настя, обратив внимание на несмывающуюся траурную кайму под ногтями сидящего напротив смешливого парня.       — Красавица, что сердитая такая? — спросил он, заметив её взгляд.       — Она не сердитая, а серьёзная, — ответил вместо Насти интеллигентного вида юноша. — Правда, барышня?       Настя кивнула, и потупила глаза. Ей понравилось, что студент, так его называли за столом, отнесся к ней как к равной, а не как к глупой деревенской девчонке. Она то и дело бросала на него быстрые взгляды, боясь задержать взор подольше. Глаза у студента были необыкновенные, про такие говорят — омуты. Только виделись ей не тёмные воды, а многие годы, словно студент был умудренным опытом старцем, а не начавшим жизнь мальчишкой. Он был худ, одет по-городскому, чисто выбрит, и руки его выглядели нежнее некоторых девичьих. Тонкие пальцы держали металлическую кружку с некоторым изяществом, выдававшим в нём непростое происхождение.       — Как зовут тебя, барышня?       — Анастасия.       — Имя-то как у дочки царя отреченного. А меня Эдуард, как английского короля, — сказал он, и улыбнулся ей.       Поплыла Настенька, только и видела губы его, да зубы белые, и вся эта красота выговаривала странное имя: Э-ду-ард. На селе бы за такое засмеяли, а ему шло — Эдуард.       — Вот ты, студент, революционер, а всё время про царей и королей говоришь, — сказал парень, сидящий напротив Насти, с завистью поглядев на юношу.       — Английскому королю Эдуарду Второму воткнули раскаленный прут в… — он замолчал, но парни поняли, что к чему, и похабно засмеялись. — Здесь барышни, — напомнил им студент.       Настасье стало неуютно за столом, где велись такие разговоры, она потянула Катьку за локоть и кивнула, мол, выйдем. Катька неохотно встала из-за стола. Девушки вышли в стылые сени.       — Чего ты всколыхнулась, Настя? — спросила соседка. — На тебе лица нет.       — Ох, Катя, беда со мной…       — Что случилось?       — Тятя мне из города жениха привёз, чистая жаба! Я отцу в ноги — не погуби, а он ни в какую — Свешниковы хоть и не процветают, а фамилия купеческая, известная. Что делать?       — На твоем месте я бы в город уехала, и на фабрику устроилась. Пусть задумается, нынче не те времена, чтобы выдавать за того, кто не люб.       — Найдет, иссечёт розгами, ты ж его знаешь.       — А ты со студентом поговори, он так про светлое будущее рассказывает, заслушаешься. Может чего и присоветует, хочешь, я позову его?       — Боязно…       — Не будь деревенской дурехой, — подтолкнула Настю соседка, — ступай в мою комнатку, он придет.       Настасья вошла в заднюю горенку, за собой дверь прикрыла. За окном темнело, ранняя весна не баловала хорошей погодой, и слегка поёжившись, девушка задернула ситцевые занавески. Кроме лежанки присесть было некуда, и Настя устроилась на лоскутном одеяле, подобрав под юбку ноги.       Недолго пришлось ждать девушке, не успела узоры на одеяле рассмотреть, как появился студент. Вошел, огляделся, дверь не закрыл. У Настеньки тревожно забилось сердце. Сейчас бледным он ей показался, в глазах что-то жуткое полощется, приходило на ум одно слово — нечисть. Сильно пожалела она, что послушалась Катькиных слов, но встать и уйти сил не было, из головы все мысли выветрились, только и глядела на его лицо. Студент молчал, ждал, когда она скажет, зачем звала. Встряхнула головой Настя, и тут же вспомнила, кто её в родном доме дожидается, отвращение к новоиспеченному жениху прибавило смелости.       — Катя говорит, что вы про будущее… светлое…       Студент усмехнулся и сел рядом с Настей на лежанку. Девушка отпрянула, и тут же отодвинулась на другой край.       — Тебе же не про будущее надо, Анастасия?       — Нет.       — Так прямо и говори в чем проблема.       Настя вдохнула полной грудью, и, смущаясь, стала теребить кончик косы.       — Тятька замуж хочет отдать.       — Так иди, замуж девке не зазорно.       — Не хочу за нелюбого, а тятька грозится шкуру спустить. Как мне быть? — спросила со слезой в голосе. — Вон Катька говорит в фабричные пойти…       — А чем фабричные тебе не по душе? Сейчас вся сила в городе, скоро землю отдадут крестьянам, фабрики рабочим, и настанет на земле русской народная власть. Крови много будет, — пообещал он. — Но если хочешь в родительском доме остаться, то надо сделать так, чтоб нежеланный жених сам от тебя отказался.       — А как? Они из обедневших, за тятины деньги всё стерпят.       — Знаю один способ… Но, думаю, испугаешься ты.       — Я на всё согласная, лишь бы не за него.       Студент тенью скользнул к двери, выглянул наружу, потом закрыл её на щеколду.       — Значит так.              Тарас Свешников был доволен — девка красавица, да с таким приданным, что и дворянчик бы согласился по нынешним-то временам. Только вот самой невесте он не понравился, скривилась, и лицо отвернула, да это и не важно. Недаром говорят: стерпится — слюбится. Тарас добрый, поживет с ним Настасья, и поймет всю красоту его души. Главное, чтобы блюла его жизненные устои, да в церковь по воскресеньям ходили вместе. Был Тарас набожен, спать бывало не ляжет, пока на коленях перед иконами не настоится. Вот и сейчас, собираясь почивать в доме Горчицына, он помолился, поцеловал крест и, раздевшись до исподнего, лёг на перину. Лампу керосиновую не потушил — в чужом доме незнакомо всё, вдруг на двор приспичит.       Спит Тарас, и снится ему сон… Входит в светлицу невеста его, коса растрепана, рюши на кофточке чем-то багровым залиты, будто вином… Садится бесстыжая Настасья на перину, и начинает пуговки на груди расстегивать. У Тараса дыханье сперло, не поймет он, сон ли ему снится или явь? А Настасья стягивает с себя одежду, и остается в нижней рубашке, под которой явно угадываются спелые грудки. Но не груди невесты притягивают Тарасов взор, а следы на шее. Две точки, как будто укусил кто девушку, еще сочатся яркой кровью, и не стекает она и не свертывается, а прямо переливается в свежих ранках.       — А вот что, Тарас Николаевич, — молвит Настасья низким голосом, не девичьим вовсе, — хочу перед венчаньем нашим узнать, каков ты есть молодец.       Глаза у бесстыжей блудливые, губы желаньем изогнуты… Батист сползает с плечиков, обнажая белое тело — округлые груди, с розовыми сосками, нежную кожу живота с впалым пупком, а дальше… Стало плохо Тарасу.       Очнулся он утром, голова, как чугун, помнит только, что сон ему снился, до сих пор в глазах круговерть из перекошенных лиц: суженная его, да людина какая-то с глазами бесовскими и клыками, с которых капает красная слюна. Огляделся Тарас: в светелке будто вихрь прошелся, иконы свалены, перина половиной на пол сползла, простыни белые покрыты мелким горошком кровяных брызг, да и исподнее Тараса выглядит так словно он с вражиной бился.       Перекрестился Тарас, наскоро собрался, отвязал в конюшне коня, и на скаку крикнул вывалившей на крыльцо дворне:       — Ведьма ваша Настька, ведьма!              На речке шел ледоход. Подтаявшие глыбы, сталкиваясь друг с другом, скрежетали и ломали ледяные края. Настя в запахнутом от вечерней прохлады заячьем полушубке стояла на берегу, рядом на поваленном бревне устроился студент. Книгу читал, на кожаном переплете тисненая надпись: «Капиталъ».       — Возьми меня с собой, — вдруг попросила Настя, — не могу здесь больше.       Студент оторвался от чтения и поднял глаза на девушку.       — Вот это новость. Ты же не хотела в город.       — Жизни новой хочу, — мечтательно сказала она. — С тобой.       — Ты же знаешь кто я. Опасно, — Эдуард по-звериному повел носом. — Скоро, скоро… Революция. Кровь чувствую, много крови.       — А ты сделай со мной по-настоящему, укуси, и я тоже буду ре-во-люцио-нерка. И крови не боюсь, вот те крест, — быстро перекрестилась девушка, и заметив, как иронично посмотрел на неё студент, произнесла: — И стихи буду читать, какие ты любишь.       Студент рассмеялся, и, подхватив девушку на руки, продекламировал:       — Революционный держите шаг,       Неугомонный не дремлет враг!       И взглянув на проклюнувшиеся на небосводе звезды, улыбаясь, спросил:       — Уверена?       — Истинно, — ответила она.       — Эх, Настенька, у нас вечность впереди.