Неравный бой

Глубокий вдох. Я набрал в ладони холодную воду и умылся. Посмотрел на себя в зеркало – еще один день, полный презрения к себе. В отражении на меня глядели уставшие красные глаза, я опять не выспался, я не спал нормально уже несколько месяцев. С тех пор, как ушел Ганнибал, я не могу расслабиться. *** Это произошло в начале июня, когда лето только - только начинало набирать обороты, и все так ждали жары. Сидя в его кабинете под косыми лучами первого летнего солнца, я открылся ему, и получил молчаливое согласие, позволение быть с ним рядом. Я нуждался в нем, хотел его, он был тем недостижимым идеалом, к которому я еще с детства мечтал просто приблизиться. И вот – о, боже – он стал моим, позволял быть с ним. Ганнибал относился ко мне как к ребенку, молча улыбался уголками губ и жестом давал понять, одобряет ли он мои действия. Он молчал, зато я постоянно говорил. Казалось, что я безмолвствовал тысячу лет, а теперь имею возможность поделиться всем тем, что накопилось за эти долгие годы у меня в голове. Я изливал ему душу, выворачивал наизнанку свои мысли, открывался перед ним, опустошив свою голову, и чувствовал покой. Я чувствовал, что, возможно, это ненадолго, что не бывает такого запредельного счастья, знал, что надо наслаждаться им, пока могу. Как я понял только теперь, Ганнибал знал это совершенно точно и вкушал меня с особой жадностью приговоренного к смерти. Он привязывался ко мне. Терял контроль, если я днем не заглядывал в его кабинет и не опускался перед ним на колени. Он брал меня за затылок и владел мною. Со временем стало казаться, что он не может обходиться без этого ежедневного ритуала. И здесь не было ничего пошлого, это было так естественно и беззастенчиво, что у меня никогда не возникало сомнений в правильности происходящего. Ночами мы боролись в постели, и, конечно, я всегда был побежденным. Как иначе - его волю не сломить, да я и не хотел этого. Я всегда был слабым, чувствовал его превосходство. Он заламывал мне руки, прогибал мою спину, связывал меня, оставлял на коже следы своих пальцев и зубов. И все же он сдерживал себя. С каждой новой встречей я видел в его глазах все больше страсти, казалось, что его постоянно мучает голод и он, поворачивая меня к себе спиной, старался его утолить. Его сильные широкие ладони, холодные и немного уставшие глаза, его тихий низкий голос – все это сводило с ума. Иногда после сеансов, когда я сам уставал от своего голоса, заполнявшего всю комнату, мы молча сидели в его гостиной, он читал книгу, а я развлекался, пытаясь осилить статью по психологии и понять сущность этого человека. Моментами он поднимал на меня глаза, и, думая о чем-то своем, смотрел сквозь меня. Потом Ганнибал совершенно собственническим образом похлопывал себя по бедру, и я понимал, что нужно подойти. Я взбирался к нему на колени и тянулся к губам, желая нового поцелуя, однако тот только нежно и совсем по-отцовски прижимал мою голову к своей груди и проводил пальцами по волосам. Могу поклясться, что в эти секунды мы были самыми близкими людьми на свете, ближе, чем мать и дитя. Я чувствовал его тепло, чувствовал, что нужен ему. В такие моменты я забывал даже о постоянном возбуждении, которое чувствовал возле Ганнибала… Наступала тишина. Но даже в эти застывшие в вечности моменты он никогда не раскрывался предо мною полностью. Мне было мало того, что я вижу в его глазах в момент страсти, мало того Ганнибала, который приводит всех в восторг своим умом на светских приемах или в доверительной беседе на приеме. За всем этим стояло что-то большее. Какая-то животная сущность, тайная страсть, которую мне до боли хотелось разгадать. Я хотел знать о Ганнибале все, хотел почувствовать себя им, понять его скрытые стороны. У меня было много времени на раздумья. Я почти забросил занятия в Академии, старательно скрываясь от студентов и Кроуфорда, я не отвечал на звонки Аланы, а Ганнибал стойко хранил врачебную тайну о своем пациенте. Почти два месяца я погружался в своего доктора, в его жизнь, наслаждаясь и почти плача от мысли, что он позволяет быть с ним рядом. - Подойди, - говорил он властно, и я торопливо шел к нему как собака, высшее счастье для которой - лизнуть руку хозяина. - Будь у меня в семь, - говорил он, и я летел через весь город, только чтобы он позволил прикоснуться к его шее. - Повернись, - говорил он, и я с готовностью подчинялся, дрожа от нетерпения. Его воля сковывала меня, заставляя цепенеть от возбуждения, заставляя делать все, что он скажет. Я был доволен своим положением. Я давал ему всего себя, а он просто брал. Я делился, а он слушал. Я был ведомым, а он вел. Я был рад такой ситуации, потому что любое иное положение вещей в отношениях с Ганнибалом было бы противоестественным. Он не запрещал мне работать в ФБР, но я сам понимал, что мне легче без новых дел. Моя голова очищалась от кошмаров пережитого, от осадка, который оставляет после себя смерть. Ясное сознание и отсутствие головной боли позволяло свободно мыслить. Это в конечном итоге и привело меня сюда - шесть утра, ванная и ненавистное лицо в отражении. *** Каждое утро, умываясь, я вспоминал и анализировал, думал, как такое могло произойти. Я был малодушен, я предал Ганнибала, и теперь моя собственная физиономия в зеркале была для меня хуже вида мертвых лиц, обглоданных червями. Я переваривал свой стыд день за днем, копался в себе ножом, как Кафка, но легче не становилось. Однажды, сидя у ног Ганнибала, я понял. Просто понял, что именно он убивает всех этих несчастных. То ли виски прочистил мне мозги, то ли это была вспышка подсознания, но я был уверен. Аналитическим путем я бы до этой мысли в жизни не дошел. Я бы убеждал себя в неправоте, игнорировал очевидное, - все что угодно, лишь бы не приходить к такому заключению. Но подсознание не обманешь. Оно лучше всех нас знает, когда шептать тебе на ухо гадости и портить жизнь. Мое лицо исказила гримаса ужаса и отвращения. Ганнибал скорее почувствовал, чем увидел изменения. Думаю, его подсознание тоже было с ним честным. Он убрал руку с моей головы, встал и отошел к окну. - О боже, - прошептал я, - как ты мог… - Уилл, - произнес Ганнибал, опустив голову. Это не было признаком покаяния, - рано или поздно это должно было случиться. Я знал, что это будешь ты. Мои руки дрожали, горло как будто кто-то залепил мокрыми перьями, я не мог дышать и говорить. Я ощутил ужасную слабость и прислонился к креслу, Ганнибал вышел из комнаты. Очнувшись, я увидел его, сидящего предо мной на корточках с бутылочкой остро пахнущего лекарства. В глазах Ганнибала читалось беспокойство. Он волновался за меня, он хотел знать, как мне удастся пережить это открытие. Доктор протянул руки и прижал меня к себе, провел пальцами по подбородку и попытался положить руку мне на затылок. - Не тронь! Я тебя ненавижу! – я резко отстранился, и видимо на моем лице был написан такой ужас, что глаза Ганнибала вмиг из тепло-карих стали холодными и чужими, - Я тебя ненавижу… я тебя сдам… Голос дрожал, но мои слова были полны решимости сделать это. Как я мог быть столь слеп? Любить чудовище, спать с ним, есть его еду… о боже… Меня пронзила мысль о всех тех блюдах, которые Ганнибал так тщательно сервировал для меня. Думать об этом было невыносимо, я снова привалился спиной к креслу и закрыл лицо руками, меня тошнило. - Если я выйду отсюда живым, то… боже, как это отвратительно…, - ком снова подкатил к горлу, - Как это возможно вообще… - Ты все решил? – спросил он чужим голосом. Я только устало кивнул и опустил глаза, чтобы он не смог прочитать в них неуверенность. Мышцы на лице Ганнибала дернул тик, сейчас в его глазах сверкал только лед, он поджал губы и посмотрел на мою шею - у него мелькнула мысль об убийстве. И я знал, что, реши он это сделать, я бы не смог сопротивляться – у меня не было ни сил, ни желания. На миг я подумал о том, что это было бы отличным решением ситуации. Секунду помедлив, он нервно выдохнул и поднялся с пола. - Надеюсь не увидеть тебя здесь, когда вернусь, - холодно бросил он мне, выходя из комнаты. Именно в это момент я начал жалеть о своем решении.