Неравный бой

Я очнулся в полумраке комнаты, уткнувшись лбом в его колени. Я открыл глаза, в голове шумело, но в целом мыслил я ясно. Я вспомнил события ушедшего дня, и, как ни странно, картина висящего с выпущенными кишками Чилтона уже не так пугала меня. Милосердная память. Сейчас все произошедшее виделось мне в мутноватых красках, как будто я смотрю на него сквозь пыльный объектив. И я успокоился… В дальнем углу комнаты почти напротив нас стояло старинное тяжелое зеркало. Я чуть двинулся, чтобы увидеть наше отражение. Ганнибал дремал, узел его галстука был ослаблен, он дышал тяжело, но размеренно. На его лбу пролегла складка, прочерченная тяжелым днем и мукой размышлений. На миг мне стало жаль его. Все же с чем бы мне ни приходилось мириться, какие бы кошмары меня ни одолевали, я до сих пор не мог осознать масштабов тех черных глубин, которые кроются в его сознании. На миг я зажмурился от подкатившей к горлу волны всхлипа, а когда открыл глаза, наши взгляды встретились в отражении. И тут я увидел всю неизбывную тоску, всю усталость и тяжесть мира в его зрачках. Я понял, я почувствовал, как нелегко ему дается весь этот ежедневный маскарад, как тяжело ему нести бремя собственных страстей и темных желаний. Я понял, что он лишь пленник своего страшного прошлого и не менее страшного будущего, и, возможно, лишь в такие редкие минуты покоя ему не нужно думать о завтрашнем дне. - Ты ведь сделал это для меня? – спросил я, зная, что Ганнибал поймет. - Это неважно, Уилл. Думаю, тебе не стоит об этом думать, - он устало прикрыл глаза, откинувшись на спинку дивана. Он часто таким образом уходил от очевидного ответа, предоставляя мне право самому мысленно договаривать. И я знал, что прав. Он сделал это, он выпотрошил Чилтона. Но не из желания устроить перфоманс, выставить его на посмешище. Он сделал это из банального и такого человеческого стремления оградить меня. От подозрений, от Кроуфорда, от будущего в клинике… Я нервно улыбнулся и прижался щекой к его паху. Что я мог еще сделать, чтобы показать свою преданность... И даже несмотря на то, что именно он толкнул меня на этот путь безумия, убийства и подавления моей личности, я был бесконечно рад подчиняться ему и просто быть рядом. Но я все еще не понимал, что тянет его ко мне. Тяжелая ладонь легла мне на затылок и начала медленно поглаживать волосы. - Что тебя тревожит, Уилл? – он слегка прокашлялся, его голос был хриплым. - Я думаю, что не знаю всех твоих мотивов в наших отношениях. Кто я для тебя, Ганнибал? Он тихо вздохнул, как будто ему приходится в пятый раз объяснять непонятливому ученику простые вещи, и провел пальцем по кромке моего уха. - Друг. Любовник. Ты моя собственность. Довольно непокорная, конечно, - Ганнибал улыбнулся уголками губа, - ты тот, кто меня принимает. И я очень ценю это. Ты часть меня, та самая лучшая часть, без которой во мне осталась бы только тьма. Ганнибал был сдержан, казалось, он чего-то не договаривает. - Ты тот, кто может спасти меня, - устало закончил он. **** Он включил «Реквием» Моцарта и стал в последний раз раздевать меня. Его пальцы были нежными, а движения - плавными и даже отчасти робкими. О, как это было символично… Сейчас я понимаю. Тогда Ганнибал знал, что так близок ко мне он больше никогда не будет и стремился запомнить каждую мою черточку, каждый изгиб тела. Музыка проникала в сознание, заставляла открываться новым ощущениям и ждать все нарастающей с каждой минуты пытки. Он искупал меня и уложил на постель, он касался меня кончиками пальцев, не позволяя себе царапать мою кожу и оставлять синяки. Он не хотел, чтоб кто-то знал, что Уилла Грэма жестко трахал его психиатр. Он хотел унести это в могилу. Лаская мой сфинктер языком, нежно входя им в меня, он стонал со мной в голос. Целуя мой живот и спускаясь к члену, он что-то шептал моей коже, заставляя ее покрываться мурашками. Я не выдерживал и тянулся к нему, впивался ногтями в спину, но всякий раз Ганнибал нежно, но твердо меня останавливал. Он не разрешал прикасаться к нему. Ганнибал любил меня так нежно, так непохоже на него. Он привязал мои запястья к кованому изголовью кровати шелковыми лентами, чтобы на руках не оставалось следов. Он входил в меня аккуратно, сантиметр за сантиметром, чтобы, не дай бог, не повредить нежную кожу. Он терся животом о мой член, периодически поглаживая пальцами смоченную его слюной головку. Он двигался во мне на всю длину, он стонал и хватался пальцами за покрывало. И все это время он не закрывал глаз, не отводил взгляда от моего лица, ловя каждую мою эмоцию, следуя за зовом моих губ. Он шептал мое имя, он звал меня, он не мог потерять этот контакт. Ганнибал как будто готовился к чему-то большему. Он провел ладонями по моему животу, груди, поднялся к лицу и обвел кромку губ большим пальцем. В этом невинном жесте было столько страсти и отчаянья, что я не выдержал, рывком приподнялся с постели и впился в его рот. Мне хотелось, чтобы он трахал меня жестко, так, как я привык, так, как он всегда делал… Мне хотелось получить свою порцию подчинения, стать его собственностью. Стать его интимной игрушкой, которую он использует и выкинет. Я должен был почувствовать его член в своей глотке, кашляя и подавляя рвотный рефлекс. Но Ганнибал запретил мне. И в этой его нежности, в этом бережном отношении ко мне было столько любви, столько жадного обладания, что я сдался. Я чувствовал себя какой-то ценностью, редкой вещью, которую очень хочется заполучить и никогда никому не отдавать. Даже не показывать. Впервые в жизни я был настолько кому-то нужен. Мои глаза наполнились влагой. Неужели я, как дурак, сейчас заплачу? Увидев слезы, Ганнибал на секунду замер. Он облизал губы, потянулся ко мне и нежно поцеловал мои веки. В эту секунду я почувствовал, что он кончает. Протяжный стон и он, не выходя из меня, ускорил движение руки на моем члене. Волна удовольствия накрыла меня, и я провалился в темноту. Проснулся я поздно. Солнце уже игриво пробивалось сквозь плотные шторы, в комнате было тепло и пахло ночным сексом. Сладко потянувшись, я натянул штаны и пошел искать Ганнибала. Медленно спускаясь по ступеням, я начал ощущать непонятную тревогу. Как будто предчувствие страшной беды, которая вот-вот произойдет. В последний раз так было в детстве, когда отец на мой вопрос о том, вылечили ли врачи нашего пса, опустил глаза и промолчал. Я услышал какие-то звуки на кухне и медленно пошел туда. Я молил бога, чтобы там был Ганнибал. Живой и готовящий мне завтрак. Я просил всех святых дать мне еще хоть один час с этим человеком. Шторы в комнате были задернуты, но лучи косо пробивались сквозь щели, и в них весело играли пылинки. Совсем как тогда, когда я впервые открылся Ганнибалу. На кухонном столе лежала Алана. Она была обнажена, лицо выглядело безмятежным. Алана была как живая, только цвет ее кожи был немного холоднее обычного, да маленький надрез на шее говорил о вторжении в ее плоть и в ее жизнь. Я не мог пошевелиться. Я тупо стоял и смотрел на тело девушки, с которой я столько лет общался, с которой у меня чуть не случился роман, которой я доверял многие свои секреты. И теперь она была мертва. Волна гнева, злости и непонимания поднималась во мне, она клокотала и перекрывала дыхание. Я весь сжался так, что костяшки пальцев побелели, а мышцы на шее сократились. У противоположной стены стоял Ганнибал. Возле него на столешнице лежал набор скальпелей. Доктор выглядел спокойным, его выдавали только дрожащие руки, но глаза были холодны и не выражали ни капли сожаления. Меня трясло, я схватил скальпель и бросился на Ганнибала. Он не сопротивлялся и уступил мне. Я пришиб его своим телом к стене и прижал лезвие к его горлу. - Зачем? Она тебе зачем? – орал я ему в лицо, - Ты совсем псих! Ответь! Это будет бесконечно, да? И ты убьешь всех, кого я знаю? А потом и меня, да? Я не контролировал себя, любое движение, звук, что угодно – и я бы перерезал ему горло. Но доктор не произносил ни словам. Он смотрел на меня и молча двигал губами. И тут я увидел в глубине его глаз такую темную, тоскливую безнадежность, такую полную обреченность и мольбу о спасении, что понял, зачем. Он долил эту последнюю каплю в сосуд моего безумия, чтобы я убил его. Чтобы спас. Мой доктор, который врачевал чужие души и ежедневно помогал мне выбраться из липкой паутины моих призраков, сейчас хотел одного – полного избавления от кошмаров, от его мании, от его чудовищной сути, которая диктует ему, как жить. Он хотел раз и навсегда закрыть эту дверь, избавить мир от своего присутствия, он хотел покоя. И он знал меня лучше меня самого. Уже твердой рукой я пронзил скальпелем левую часть его груди. Ганнибал шумно вздохнул и часто заморгал, но в его взгляде не было страха. Он начал медленно сползать по стене. Я обнял его, поддерживая и стараясь немного облегчить его боль. Ганнибал в последний раз шевельнул губами, и я наконец понял, что он шепчет. «Люблю тебя»