Меркнет новая заря

      Холодная рука бессмысленным отростком лежала на белой простыне, не откликаясь ни на прикосновения, ни на слова. Шикарная одиночная палата, выделенная Министерством герою войны, была излишней роскошью для того, кто, вероятно, никогда не будет способен её оценить. Семнадцатилетний парень лежал на кипенно-белых простынях, утопая в запахе магической больницы, словно в море.       Единственный и, пожалуй, самый частый посетитель палаты номер семь прямой линией сидел рядом с больным, по его выражению лица было сложно понять, что он чувствует и чувствует ли вообще, идеально неестественно ровная спина молодого человека казалась стеной, отделяющей его от всего остального мира. Он появлялся здесь рано утром, иногда и в ночи, то ли путая время суток, то ли пытаясь спастись от бессонницы.       Приёмные часы в Мунго — с часа дня до шести вечера, но на него они, естественно, не распространяются. Победитель может сам выбирать, где и когда ему быть. Герой Магической Британии волен распоряжаться людьми, магией и временем в своё удовольствие. И мистер Поттер именно этим и занимался.       Мистер Поттер всегда будто замирает у зеркал и следит за своими движениями в отражениях стёкол. Он опрятен и всегда носит только одежду по размеру. Герой приветлив и натужно улыбается симпатичным медсёстрам, некоторых из них даже удаётся обмануть этой идеальной выдрессированной улыбкой.       На самом деле мир мистеру Поттеру давно осточертел, но каждый раз пробуждаясь, он придумывал один способ, которым он мог бы умереть сегодня, и варианты спасения. Нет, он не боялся смерти, с ней у мистера Поттера все счета были закрыты, это было его способом успокоиться и прийти в себя. Потому что в груди у Героя зияла чёрная дыра, которая втягивала в себя всё вокруг, разрушая людей и отношения, мешая жить нормальной жизнью, той, что он давно планировал. Тихой и мирной.       Мистер Поттер казался точь-в-точь таким, каким и был, но он незримо изменился. Только те, кто знали его отвратительно хорошо, могли понять столь мимолётные перемены, но когда они становились им очевидными, сковывающий всё тело ужас мешал сказать хоть слово. Разве герой войны, победитель всех и вся не мог себе позволить стать чуть жёстче и суровей? Разве он не мог потерять искру в глазах после всего, что пережил? Смерти любимых, предательства союзников, убийство того единственного, кто, казалось, смог наконец его полюбить. Нет, мистер Поттер по-прежнему встречался со своей лучшей подругой Грейнджер в баре, он часто выходил в свет с наследником Малфоев, который, как оказалось, шпионил для Героя. Но чаще всего его недвижимой статуей всё же можно было застать именно здесь, в палате Рональда Уизли.       Такого же героя, но чуть менее удачливого.       Персонал Мунго часто перешёптывался, что, верно, геройские души неизменно тянутся друг к другу, а дружба у них куда крепче человеческой. И вот мистер Поттер защищал своей неестественно тонкой костлявой спиной другого героя, заснувшего в бессознательности, от остального мира.       Правда заключалась в том, что тут мистера Поттера реже всего беспокоили назойливые людишки, которые взяли в последнее время за правило навозными мухами роиться вокруг него.       — Как он? — раздался за спиной Героя голос Малфоя, который всегда приходил сюда ровно в час дня и приносил обед, чтобы Поттер не загнулся на своей вахте окончательно. Малфой выглядел лучше, чем во времена, когда находился в подчинении у Тёмного Лорда, но даже свобода не смогла вернуть счастья его взгляду. Он приходит в палату к Уизли помучить себя, наблюдая за изменившимся Поттером, давясь желудочным соком, который рвотными позывами так и норовил выплеснуться наружу от одного только вида обезумевшего Уизли.       Мистер Поттер всегда боролся с желанием гаденько отправить его по всем известному направлению, потому что Малфой не заслуживает находиться рядом с ним, когда его лучший друг в подобном состоянии. Ведь это он тот, кто сообщил Рону, где и как достать чёртов кубок. Но так поступать с друзьями ему совесть не позволяла. Не так много их у него осталось. Точно не столько, чтобы разбрасываться такими близкими, как этот квазислизеринец.       — Просыпался, буянил, снова не узнал меня, даже имя не вспомнил, — всю ненависть на Малфоя он выплеснул ещё в Выручай-комнате, чуть не оставив погибать в Адском пламени, несмотря на своё бесноватое состояние, он смог тогда себя остановить и поступить как должно, и вот теперь на совести одной несправедливой смертью меньше.       Сейчас они делили на двоих одно горе.       — Меня тоже не узнаёт, — он кладёт руку на плечо Поттеру, и тому становится чуть легче ощущения кого-то живого рядом, это тепло он долгое время не позволяет себе испытывать, потому что неизменно наказывает себя за поступок, который совершил. Теперь он вечный грешник и вечный мученик, вынужденный истязать себя сам за свои злодеяния. И плевать, что Риддл, скорее всего, просто пытался спастись, и это вовсе не любовь, а чистый эгоизм. Он не мог его осуждать. Он вообще запрещал себе судить других в последнее время.       Мистер Поттер проводит долгие мучительные часы сначала с непонимающим ничего, а потом бессознательным Роном, и это сводит его с ума. Потому что перед глазами всегда стоит лицо Белого Рыцаря, который просил не жертвовать собой, и Поттер сдержал это обещание, но он жалел, что не потребовал ответного. Теперь каждый чёртовый день он здесь, просто для напоминания, ради чего всё было. Ради чего они победили, и ради чего он остался жить.       Воспоминания о днях, проведённых с Роном, который потерялся в своём сознании из-за долгих пыток, там, снаружи, в одной палатке на троих, когда рядом была только невероятно уставшая Гермиона, держащаяся из последних сил на остатках своего оптимизма, почти мазохистской болью отдаются в висках. Он думал, что они станут худшими в его жизни, но теперь Поттер просыпается в ночи, судорожно проверяя время, вставая на рассвете в попытке поймать момент, когда снова померкнет новая заря, и его подсознание вернёт всё на свои места.       Не мог же этот чёртов Лорд исчезнуть раз и навсегда?       — Вот он наш счастливый конец, да? — внезапно спрашивает Поттер, чуть оборачиваясь на Малфоя. Его лицо иссушено страданиями и печалью, бледное настолько, что он почти сливался со стенами палаты. — Сделал одно дело, вернулся домой другим человеком, и всё, получил почести?       — Видимо, так, это же основа всех известных миру сюжетов. — Драко садится по другую руку от Рона и пальцами касается его запястья, нежно проводя по нему, стараясь вложить все свои чувства в это прикосновение, потому что Рон всё равно ничего не почувствует, но перестать пытаться он не может. У него всегда останется надежда. — Не терзайся, Поттер, ты был вынужден его убить.       — Да, вынужден, — Гарри трёт переносицу, старательно перебирая в голове томительные секунды их последнего момента, когда он своими холодными губами коснулся лба крестража, готовящегося к смерти, тот прикрыл глаза и прошептал: «Ты сделал верный выбор». Крови не было, не было ничего, только в груди и голове словно стало свободнее. — Но я всё ещё просто убийца, а не герой.       — А вот это уже не тебе решать, — и Драко снова прав, не ему решать, как его называть будут люди.       Сейчас ему нужно понять, что же внутри безвозвратно сломалось, как жить с чёрной дырой, оставшейся на месте Риддла, как перестать ждать меркнущей в конце света зари каждый раз, когда он просыпается с невосполнимым чувством потери, и самое сложное, как просто жить с ноющим чувством в груди, зная, что единственный человек, которого ты полюбил, был вовсе не человек, а ты его, быть может, и не любил. Для поисков ответов у него есть вся жизнь — должен же он её как-то использовать.       — Живи, король! Ты стал им. Вот, смотри на голову злодея! Мир свободен. Здесь вокруг тебя весь жемчуг королевства. Сердца их вторят моему привету; так пусть их голоса с моим воскликнут: «Живи, король!» — горестно шепчет Поттер.       Макбет теперь и его любимая пьеса.