неизвестный

      — Держи, — Федя протянул ему кружку с тёплым чаем, от которой мягкой струйкой тянулся пар с лёгким ароматом каких-то сушёных трав. Юноша опустился на скрипнувший под ним стул и потянулся к купленной Колей упаковке с печеньем. Целлофан тихо зашуршал.       — Спасибо.       Оба молчали, и эта тишина была такой спокойной, уютной, что и прерывать её не хотелось. За окном лениво каркнула ворона, мимо дома проехал автомобиль с доносящейся из громких колонок попсой девяностых годов.       Лето.       — Последний год остался… — задумчиво протянул Гоголь, делая глоток и глядя куда-то в угол.       — Последний год до чего?..       — До выпуска из школы.       — Мда-а-а… — Федя выдохнул, разглядывая незамысловатый узор шоколадной глазури, которой была покрыта каждая печенька в упаковке. Свет на неё ложился так, что эта печенька казалось слегка влажной. — Разве тебе не хочется поскорее закончить это всё?       — Не знаю… — честно признался юноша, слегка поворачивая кружку в руках. — Я учился здесь с первого класса, тут всё так привычно, много моих хороших знакомых. Но с другой стороны — да. Университет, новые люди…       — В отличие от тебя, меня здесь ничто не держит.       — Я держу.       — С тобой я могу в любое время видеться. Мне не обязательно для этого приходить в школу, — Достоевский хмыкнул, опуская глаза. — Я не особо со всеми ними лажу. Честно, видеть их вообще не хочу. Ты — единственная причина приходить, я серьезно, — он улыбнулся краешком губ. — Выпускной для меня будет чем-то вроде освобождения.       — Кстати, о выпускном, — Гоголь внезапно перебил, чуть сощурившись. — Денис, мой знакомый, который на год старше нас, я о нём. У них с его классом совсем недавно выпускной же был, — парень усмехнулся, делая небольшую паузу, словно смакуя в памяти рассказанное ему Денисом. — Хочешь, расскажу кое-что?       — Хочу, конечно.       — Так вот, — он начал, чуть подаваясь вперёд и как бы заговорщицки понимая голос, — сам выпускной вместе с классным руководителем и родителями был у них в прошлый четверг. Обычный банкет: круглые столики с белыми скатертями, кремовый торт, блюда со странными названиями, танцы и абсолютно никакого алкоголя. Да, что-то пронесли, но, сам понимаешь, планы у всех были грандиознее. Отпраздновали, погуляли… В пятницу ближе к утру, уставшие, но весёлые, вернулись по домам, отоспались, а вечером собрались вшестером, — все парни, — в квартире у одного из них. Его родители тогда уже уехали на дачу, что ли… вернуться должны были в воскресенье утром, а до этого времени у них буквально за спиной затевалась пьянка… Напились, и один напился так, что каким-то образом разбил бачок, когда отходил…       — Мда-а… — протянул Федя с лёгкой усмешкой.       — Это ведь ещё не всё, Федь, далеко не всё, — Коля прервался, делая очередной глоток чая. — Родители у того строгие очень, насколько знаю. О пьянке ничего, понятное дело, не знали. Нужно было что-то делать. Вшестером решили попытаться починить — понадеялись, что, если починят и расскажут, как всё было, родители менее строги будут. На тот момент была уже глубокая ночь, но светло — белые ночи всё же. Собрались. Один побежал к себе домой за подходящими инструментами, остальные пятеро пошли в тот строительный, который в самом конце проспекта, так как он круглосуточно работает…       — Этот тот, до которого почти два километра идти? — уточнил Достоевский, уже предвкушая нелепое продолжение истории.       — Да, он самый. В общем, один из этих пятерых — инвалид. По нему не скажешь, конечно... Не знаю, по какой причине инвалидность… Вроде, что-то с органами, Получает пенсию — там чуть ли не двадцатка. Он и платил и, понятное дело, теперь долг за тем, кто этот бачок и сломал. Принесли бачок в квартиру, стали пытаться монтировать и поняли, что купили неподходящий — этот монтировался в стену, а нужен был тот, что в пол. Вернулись обратно в магазин за новым. Уже утро было на тот момент, совсем светло стало, люди выходили на улицу… а они шли в этим несчастным бачком как с каким-то трофеем.       — Почти два километра только в одну сторону… — Достоевский тихо усмехнулся.       — Новый бачок тоже не подошёл. Не тот диаметр. Но идти обратно за очередным уже никто не хотел. Начали думать, взяли гофру, что-то с ней сделали… Подпилили, подрезали… К вечеру кое-как закончили.       — А что родители?       — Не знаю. Надо будет спросить у Дениса, если встретимся…       Федя медленно допил свой чай, чувствуя, как внутри становится ещё теплее. Он встал с места и аккуратно поставил кружку в раковину, и звук стекла отозвался как-то слишком громко в образовавшейся тишине. Обернувшись, он заметил, что Коля тоже неторопливо поднялся.       Гоголь глядел прямо в его глаза. В его ставшие уже родными ему глаза. Взгляд был таким глубоким, внимательным, будто блондин хотел запомнить абсолютно каждую мелочь, связанную с его любимым человеком.       — Ладно, — произнёс Достоевский. Его голос почему-то прозвучал тише обычного, и в нём слышалась и нежность, и какая-то лёгкая неуверенность. — Хватит про бачки.       Гоголь чуть заметно улыбнулся краешком губ, медленно приближаясь. В один момент между ними не осталось почти никакого расстояния. И вот — заветный момент. Федино дыхание коснулось светлой кожи у щеки Коли, смешиваясь с дыханием Гоголя. Губы коснулись губ.       Поцелуй вышел неторопливым, почти осторожным, словно юноши боялись спугнуть царивший вокруг них уют. Ни один из них не торопился углубить его — хватало только этого лёгкого касания, чтоб передать друг другу все чувства. Достоевский вдруг чуть дрогнул, когда на его щёку лёгким движением, без какой-либо резкости, опустилась мягкая ладонь. В этом жесте оказалось столько накопившейся привязанности!..       Федины пальцы нежно скользнули по чужой руке, и это невинное касание вызвало мелкие мурашки на коже Гоголя. Время тянулось как мёд. Каждый вдох, каждое движение, каждое прикосновение превратилось в отдельное дорогое сердцу воспоминание.       За окном всё так же шумело своей зелёной листвой и птичьими песнями лето.       — Достоевский! — вдруг донеслось с улицы, вынуждая прервать поцелуй.       Поцелуй прервался, но его послевкусие всё ещё ощущалось. Федя устало вздохнул, откидывая голову назад и на секунду вымученно прикрывая глаза. Этот голос…       — Зачем ты сказал ему, где я живу, — с наигранной злостью в голосе пробубнил он Коле. — Теперь же постоянно будет ко мне приходить.       — Не будет, — тихо хохотнул юноша, и в этом смешке нежности было явно больше, чем веселья. Он медленно потянулся вперёд и поцеловал открывшуюся пред ним шею Феди.       Достоевский вздрогнул, едва заметно напрягшись. Щекотно… Щекотно и приятно. Он всегда так сжимался, когда Гоголь целовал его в эту область. Щёки, шея, за ушами… Блондин точно знал, как заставить Федю сильнее смущаться.       Губы двинулись чуть выше, к уху, и горячее дыхание обожгло. Пальцы невесомо легли на плечи, чуть сжимая, и это касание, сочетающееся со сладкими поцелуями, заставило Достоевского вздрогнуть.       Щёки горели, дыхание сбилось.       — Достоевский! — вновь донеслось. — Я знаю, что ты слышишь меня.       — Подожди, Коль, — Федя осторожно отстранился. — А то он так и продолжит орать.       Достоевский вышел из кухни и поспешил в комнату, вышел на балкон и уставился вниз. Там, скрестив руки на груди, стоял Гончаров, глядя вверх своим самым недовольным взглядом.       — Ты Колю когда из своих лап выпустишь, а, голубок? Хватит ворковать там, — он опустил взгляд на часы на своей руке. — Шестнадцать сорок уже. Я десять минут вас жду. Он уже десять минут должен со мной гулять.       Федя не сдержался. Не сдержался потому, что выглядел Гончаров уж чересчур комично. Парень засмеялся, слыша, как тихо подходит к нему Коля и тоже смотрит вниз.       Удивительно, но Ваня, пусть и был абсолютно против этих отношений, Колю и Федю кое-как, но принимал. Он не скрывал своей беспричинной неприязни к Достоевскому и часто нашёптывал Гоголю что-то вроде «да как ты с ним вообще водишься?», но всё равно старался выдавить из себя какое-то понимание.       Возможно, хорошо осознавал чувства своего лучшего друга и то, почему Коле может быть важен Федя. Осознавал и, наверное, чуточку завидовал, ведь у него самого так ничего и не получилось.