Временные трудности

*** Ночи здесь казались Володе спокойнее, чем в Харькове, еще когда он посетил Германию первый раз. Но жара, накрывшая Германию с невиданной ранее силой летом седьмого года, не давала даже существовать нормально: до того душно было спать, что казалось, будто под пыльным старым одеялом, в Украине заботливо закинутым на чердак, все равно дышалось бы легче. В городе асфальт едва ли не плавился под ногами днем, а ночью запах сланца витал в воздухе, отчего слезились глаза и ныли когда-то недолеченные Володины миндалины. После приезда к Юре на душе у Давыдова стало куда спокойнее; хотя бы потому, что он всегда знал, где тот находится и с кем. Но проблему одиночества это все равно никак не решало – находился музыкант всегда в своем кабинете, а времени уделял ему ровным счетом полчаса в день: на завтрак, обед и ужин. Да и то! «Уделял» звучит слишком громко. Чаще ковырял столовыми приборами тарелку, рассматривая свое отражение между рисинками в супе и грустно покачивал головой, едва ли съедая даже половину порции. И если первое время Володя старался подстегнуть Юру к работе, то сейчас, после нескольких сессий с Ангелой, попытался все пустить на самотек. «Ему нужно время прийти в себя, и если давить ты будешь дальше, то кончится все точно так же, как и весной», - вкрадчиво говорила она уже на очной встрече, будто пытаясь взглядом четче уловить эмоции Давыдова, на что тот лишь пожимал плечами, думая о чем-то своем, причем если бы его оборвали на полумысли, он бы вряд ли вообще вспомнил предмет своей внутренней тревоги. Он устал слушать каждый раз одно и то же от психоаналитика настолько, что стал посещать приемы все реже и реже, пока в один момент Ангела не набрала ему по «Скайпу» и не сказала, что их взаимодействие будет приостановлено. - Если даже психиатру после меня нужен психиатр, - хмыкнул Володя сам себе в зеркале после разговора, - То со мной определенно что-то не так. Однако Ангела объяснила, что его проблема с гиперопекой не совсем ее профиль, и, к тому же, было достаточно неправильным то, что она начала обсуждать с Володей его недостатки или вопросы с позиции Юры. Поэтому мужчину она перенаправила к психиатру, встречу с которым Давыдов откладывал в долгий ящик днем, но очень жалел об этом бессонной ночью. Юра бросил пить, совсем, но с алкоголем из его жизни как будто бы ушла последняя искра в глазах. Иной раз Володе казалось, что лучше бы он пил как тогда: каждый вечер, размеренно, понемногу - лишь бы только снова на его бледном лице со впавшими скулами и глазницами нашлось место улыбке. За стеной еще минуту назад красивая струящаяся мелодия оборвалась с громким надрывным выкриком «А!» и ударом, как показалось Володе, сразу по всем клавишам. Но даже брякнуть Юра умудрялся настолько красиво и мелодично, что этот удар мог бы стать началом какой-нибудь симфонии. Конев бросил и курить, отчего всегда был нервным. Даже когда он молчал, раздражительность читалась в его косолапой походке, сгорбленных плечах, хмурых бровях и морщинке, пролегающей вдоль всего лба. Чтобы не тревожить его лишний раз, Володя старался не донимать вопросами и не стоять над душой. Все-таки в чем-то права оказалась и Ангела. Вот только зубы Володи сводило от одиночества каждый раз, когда он пытался дольше, чем на минуту, прикрыть глаза и задремать. Прямо как и сейчас. Последний месяц он засыпал один, просыпался один, иногда даже завтракал и ужинал один. Не с кем было поговорить в поселке, а поехать в Берлин один он пока все не решался. Писал Маше, но, как ему казалось, слишком уж навязывался, поэтому старался дозировать себя ей хотя бы на два «приема» в неделю. Да и мать, только недавно (перед самым отъездом Володи) осилившая азы Интернета, писала, что чувствует себя неважно: колено, занывшее еще в ее далекой молодости, стало совсем плохим, и если раньше то воспалялось, то отпускало, сейчас опухло и постоянно как будто пульсирует, судя по ее рассказам. Володя ждал новостей о продаже фирмы как манны небесной, но в чате с Брагинским, отказавшимся от достаточно выгодной в силу срочности сделки и занявшимся подбором покупателя, было тихо. Жалел ли Володя о своем приезде? Временами. А временами, вернее, три раза в день по 10 минут за обеденным столом, не жалел. Все остальное время он чувствовал себя подавленно, но понимал, что не ему одному приходится нелегко. Вздохнув, Давыдов перевернулся на другой бок, размышляя, был ли Игорь прав, когда говорил, что им вдвоем было бы лучше. Лучше, наверное, не было бы. Но спокойнее, размереннее? Или, что самое главное, привычно? Было бы. Но ведь алкоголизм тоже привычка, верно? Делает ли она человеку лучше? Частично, да, самую малость заставляет забыть о проблемах, но ведь совсем не решает их? А потом они копятся, липнут друг к другу, как снежный ком, который проще было бы убрать раньше, по маленьким льдинкам, нежели когда он сваливается на голову разом. Юра за стенкой вздохнул настолько громко, что стало слышно даже в спальне, отчего Володя, уже не выдерживая без снотворного, перехватил рукой подушку Конева и накрыл ей свою голову, закрывая уши от посторонних звуков. Не только дурные мысли лезли в голову и мешали спать. Вова чувствовал, будто он за день и вовсе не устал, и это негативно сказывалось на режиме дня. Он уже пробовал бегать, вымывать шваброй весь дом (исключая, конечно, кабинет Юры с творческим беспорядком, который он мимолетно замечал, когда провожал туда возлюбленного), даже пробовал заниматься йогой по видеоурокам, но ничего из этого его не выматывало настолько, чтобы он мог просто завалиться на спину вечером и беззаботно проспать до утра. Герды катастрофически не хватало, но головой Володя понимал, что сейчас еще не то самое время, чтобы отправлять ее сюда. Иной раз он и сам подумывал, было ли это время тем самым, подходящим, чтобы мигрировать. Снова прокручивая это у себя в голове, Володя погрузился в затяжную, но поверхностную дрему, из-за подушки не слыша из кабинета Юры злостного бренчания, прерывавшееся на ругань и мелкие складные обрывки мелодий. Уже утром Володя обнаружил в своей постели Юру, сразу заподозрив, что случилось что-то неладное: он был одет, несмотря на любовь к сну нагишом; подушку у Володи он так и не забрал - ночью она сползла, все так же настойчиво прикрывая краем его ухо, но оставалась в районе затылка Давыдова; на руке, плечо которой скрывалось за отросшей раскинувшейся шевелюрой, красовались две разодранные костяшки, остальные оказались усыпаны ссадинами, будто в порыве злости Юра ударился, но скорее специально ударил ими о шероховатую посеревшую от сигаретного дыма штукатуренную стену коридора, смысл зазубрин на которой Володя, привыкший к своим гладким светлым стенам дома в «Ласточкином гнезде», так и не понимал. Аккуратно перевернувшись на другой бок, лицом к Юре, Давыдов осторожно погладил кончиком пальцев содранную кожу на костяшках, безмолвно хмыкая про себя: «…с кем поведешься, Юрочка, от того и наберешься…». Электронные часы около комода с нижним бельем показывали восемь утра, а это значит, что по режиму Юру скоро нужно будет разбудить - через полчаса. Поняв, что еще раз задремать уже не получится, Володя аккуратно свесил ноги с кровати и босой пошлепал в ванную, чувствуя, как между пальцами противно забивается и хрустит песок. - Вот же привычка - ходить в обуви по дому, - пробормотал Володя сам себе под нос и недовольно втянул носом воздух, подходя к раковине и глядя на сонного и усталого мужчину в зеркале над краном. Мужчина этот, как будто по привычке, ополоснул рот, неспешно почистил зубы и умылся, чувствуя под пальцами легкую щетину, но решив, что она подождет до вечера, лишь протер лицо мягким полотенцем отвратительного, как ему казалось, цвета - хаки. Такой цвет совершенно не подходил Юре и его окружению, но подходил дому - старому, полусоветскому. В зеркале Володя без очков и линз как будто бы не узнавал себя. Или не хотел узнавать. Следил за чужим человеком, как тот вытирается отвратного цвета полотенцем и вешает его обратно на крючок, а после опирается некогда мускулистыми, но сейчас уже слегка подхудевшими, руками на края раковины, наблюдая за ним. Но когда Давыдов шагнул из ванной обратно в коридор, он почувствовал тонкий запах кофе с кухни. Юра, уже проснувшийся и осунувшийся, стоял над плитой и заглядывал в металлическую турку, стараясь не упустить момент, когда кофе вскипит; казалось, он снова совершенно не замечал присутствия Володи, хоть уже и чувствовал себя лучше, чем в Харькове. На кухне было нестерпимо жарко - стены первого этажа не сохраняли тепло так хорошо, как второго; но жара на улице все же давала о себе знать. На лбу Володи, едва отошедшего от холодных утренних процедур, выступили капли испарины. Он медленно подошел к Юре сзади и положил руки на бока, скрытые некогда впору сидящей на нем, но теперь болтающейся футболкой: - Доброе утро, Юрочка. Конев как будто перепугался: дернулся, резко посмотрел назад, на Володю, но заметно выдохнул, увидев его глаза прямо перед собой. - Доброе утро, - с тревогой в голосе начал он. Было видно, как залегли тени хронического недосыпа под его глазами, как слегка дрожали поцарапанные руки, которые аккуратно притянули к себе Володю в объятия. - Я боюсь прослушивания перед постановщиком. Я написал все, что смог, но это даже не половина спектакля. Это… Юра отчаянно втянул носом воздух, не заметив, как пена кофе, над которым был утерян контроль, выплеснулась на чугунную конфорку, начиная моментально пригорать. Володя потянулся за спину Конева и одним щелчком выключил подачу электричества на плиту, после удобно устроив руку на Юрином плече, ладонью поглаживая шею: - Все получится, - твердил Давыдов, глядя в опустошенные и усталые глаза. - Тебе дали месяц на переделать, но не обязательно же дописывать до конца? Ты покажешь наработки, и в своем темпе, пока будут заниматься постановкой, все освоишь и допишешь. Юра выдохнул и опустил взгляд в пол, будто пытаясь что-то высмотреть сквозь него. - Погладить тебе рубашку? - с заботой спросил Володя, хотя и сам понимал, что устал и не выспался. Но занять себя все равно было нечем. Не хотелось даже просто выпить кофе для бодрости. Было бы славно выпить самых сильных снотворных, но даже то слабое, что давали в Харькове без рецепта, в Германии неожиданно оказалось рецептурным. Володю вцелом поражало отношение немцев к медицине. Лечение травами и таблички о гомеопатах поначалу возмущали, и даже сам Юра когда-то, будто в шутку, сказал, что в Германии руками работают только хирурги и стоматологи. В шутку ли? Вероятнее всего, нет. - Я сжарюсь в ней в + 35, - хмыкнул Юра и отлип от объятий, разливая кофе по кружкам с коричневыми писагами - остатками вчерашнего или позавчерашнего чая. - Но ты же не пойдешь в футболке? - нахмурился Володя, усаживаясь на край стула, мотая головой перед чашкой с напитком. - На улице жара, ты говоришь, что не сможешь пойти в рубашке, но горячий кофе ты пить можешь? - Ты не понимаешь, - Юра плюхнулся на стул напротив и подтянул чашку к губам, вдыхая запах горечи с ноткой огарка, прилипшего к царапине на дне турки. - Я пропотею, и мне станет легче. Я охлажусь и буду как новенький. До новенького Юре было далеко, и это было заметно Володе даже без оптики. Он наблюдал смазанные и размытые картинки того, как Конев потягивает кофе, как подрагивают его руки, как очерчиваются тенями скулы, помогающие втянуть горячий напиток. Он, было, начал светлеть глазами и даже набрал немного в весе, когда Володя только приехал. Уходил с головой в работу, но был доволен своими даже маленькими успехами. Но за неделю до дедлайна все изменилось, вернулось обратно. Как иногда грустно думал Давыдов, строчка из песни про «шаг вперед - и два назад» больше подходила не какому-то новомодному русскому сериалу про солдат, а именно Юре. Он осунулся, снова мог вечерами не появляться в спальне, даже изредка косился на бутылку в старом, будто советском, серванте, причем это «часто» Володя считал только в те разы, когда сам лично заставал Конева за этим разглядыванием. Сколько раз на самом деле Юра косился на выпивку - известно было одному Богу. Давыдов отхлебнул немного остывшего кофе и поморщился, когда Конев уже встал из-за стола и поплелся в сторону шкафа, вываливая наружу футболки и свитера, чтобы в итоге облачиться в самую, как казалось Володе, мятую из всех. - Может, все-таки, я поглажу? - осторожно спросил он, приподнимаясь со стула. На что Юра только посмотрел на наручные часы, купленные еще во времена консерватории, с зеленым одноцветным циферблатом. - Я и так опоздал, - заключил он, приглаживая волосы, но как будто бы безэмоционально пожимая плечами. Куда же делась немецкая пунктуальность и ухоженность Юры? Видимо, ушла вместе с режимом, как заключил Володя, пока Юра надевал какие-то странные черные шорты едва ли ниже колена, похлопывая себя по задним карманам, проверяя наличие телефона, ключей, а после сразу обуваясь в кроссовки. - Как по мне, ты одет не для деловой встречи, - вкрадчиво произнес Володя, осматривая Конева сверху вниз, опираясь на дверцу шкафа. Юра глянул в зеркало и перевел взгляд на Давыдова: - Открою тебе секрет, - слегка высокомерно произнес он, - но даже на репетицию актеры ходят не в костюмах, а в удобной одежде. - Но это не репетиция, - заявил Володя. - Это твой бизнес-партнер, Юра, это просмотр или… прослушивание? Я не знаю, как правильно это назвать. - «Прослушивание», Володенька, от слова «слушать», - парировал Конев, обходя партнера и устремляясь в кабинет. - Поэтому какая разница, как я выгляжу? - Куда в обуви?! - вдогонку крикнул Давыдов, но услышан он Юрой был только когда тот возвращался со стопкой нот в руках, на ходу пытаясь сложить их в пластмассовую папку. Володя мысленно желал Юре удачи когда они чмокнулись у входа, когда он садился в машину, когда тот уже отъехал вниз по дороге, мысленно готовясь к самому худшему из раскладов, но надеясь, что в течение часа радостный Юра позвонит ему и скажет, что его взяли. Но Юра не звонил ни через час, ни через два часа. Юра не звонил даже через четыре часа, и Володя уже было подумал, что тот просто принимает правки, обсуждает с режиссером-постановщиком сценарий, лейтмотивы, возможно, Юре не терпелось увидеть каст актеров и подобрать музыку под каждого. Давыдов понимал, что как бы он не старался, он ничего не разберет в этом, даже если прочитает тысячи или миллионы книг о музыке. И вот когда уже начало вечереть, а Володя перебрал весь дом, перемыл всю посуду и полы, перегладил все вещи, Юра вернулся домой. Скорее, даже, не вернулся, а ввалился. Но смотреть на него было страшно. Налитые кровью и слезами глаза, взъерошенные волосы, разбитая уже вторая рука и запах стального еще не перегара, но уже и не спирта. Он закрыл за собой двери, тихо прислонился спиной к стене и взмолившимся взглядом посмотрел на Володю, медленно съезжая вниз на ватных ногах. - Не приняли, - тихо шепнул Юра и уткнулся носом в колени, пряча лицо. - И разорвали контракт.