Временные трудности

В этот момент Володя как будто бы и сам погас: за все время депрессии Юра еще никогда не выглядел настолько плохо и разбито. Сердце будто ухнуло вниз, а после в груди резко защемило, закололо в боку от вида всей этой картины. Юра мог бухать, засыпать, истерить на него, но Давыдову уж явно еще ни разу не приходилось видеть, как тот плачет, обняв колени. Слезы на глазах Юрочки, еще такого юного и взбалмошного Юрочки, Володя видел лишь раз: когда тот сидел в автобусе в день отъезда из «Ласточки» и махал ему рукой, закусывая от боли губу. Спина музыканта, до того похудевшая, что стали виднеться очертания позвонков и ребер даже через футболку, взмокшую от пота и мерзко прилипшую к его бледной, несмотря на разгар лета, коже, содрогалась от прерывистого дыхания, и с каждой новой секундой созерцания этой картины в Володю будто наживую забивали гвозди, настолько ему становилось больно. Давыдов медленно присел рядом с Юрой, молча приобняв его, чувствуя нежной кожей на бедрах песок от коврика в прихожей, хотя и вытряхивал его всего лишь час назад. - Юрочка, - протянул Володя, медленно поглаживая отросшие растрепанные волосы партнера. - Тише, Юрочка, все хорошо. Юра молчал, уткнувшись себе в колени, будто боялся, что если он поднимет голову, Володя его засмеет. Или, если не Володя, то кто-нибудь другой: невидимый, стоящий прямо за поворотом на лестницу, так и ждущий его неудачи. - Ангела говорила, что эмоциям нужно дать выйти, - успокаивал Давыдов, пальцы которого уже переместились на тонкую изящную шею музыканта. - Ведь в этом их смысл, они так исполняют свою функцию. Юра будто просто его не слышал: все так же сидел неподвижно, словно оцепенел, и лишь прерывистые вздохи и редкое мычание давали точно понять, что он еще не уснул и не потерял сознание. Володя не отходил от него, лишь сидел, приобняв за одно плечо, умостив подбородок на второе. Ему казалось, что от напряжения он и сам скоро растает как мороженое в зной и расплачется, но вдруг Юра резко обронил: - Ты был прав. И затих. Давыдов даже дернулся от неожиданности, удивленно взглянув на музыканта. Он ожидал продолжения мысли Конева, которое тот, видимо, и не планировал. - Юр, в чем я был прав? - осторожно спросил Володя, стараясь сделать вид, будто песок с коврика уже не оставил на нем красных следов, и каждый малейший шорох не приносил легкую и тягучую боль. Юра же отвечать не спешил. Со стороны казалось, что он, вроде бы, даже слегка успокоился, но головы не поднимал. - Я ничтожество, Володя, - резко и неожиданно произнес он. Давыдов тяжело вздохнул. За те самые свои слова, сказанные перед днем рождения Юры в разгар одной из крупных, но ставших уже обыденными в последнее время, ссор, Володя корил себя до сих пор. Он так надеялся, что Конев был пьян и все это забыл, что даже содрогнулся от того, каким ледяным тоном его самый любимый человек припомнил ему ту ошибку прошлого. Одну из многих ошибок. - Я не считаю так! - с мольбой в голосе воскликнул Володя. Ком, резко вставший в горле, сделал его голос куда выше и обрывистее, чем обычно. Его кулак непроизвольно приземлился на паркетную доску в ударе, подняв облако пыли, а голос дрогнул. - Я клянусь тебе, что я не считаю! Но, возможно, в тот момент, который он так хотел бы, чтобы Юра забыл, Володя и правда так считал. Он видел, во что тот превратил себя сам. Сказать по правде, еще тогда, после встречи в «Ласточке» под их ивой, Володя уж слишком сильно удивился: тот самый Конев, которого погоняли вожатые во главе с Ольгой Леонидовной за раздолбайство, живет по режиму? Ложится спать и работает по графику? Живет размеренно и держит себя в ежовых рукавицах во всем, и даже в манерах? Если бы кто-то сказал ему об этом еще тогда, в восемьдесят шестом, даже при условии наличия того самого светлого и теплого чувства - первой взаимной любви - он бы никогда не поверил в это. Юрка вцелом был слишком далек от режимов и рамок. Он уже тогда был другим, во всех смыслах, хоть и сам не всегда осознавал это. Неожиданно голос Юры, осипший и глухой, буквально вырвал Володю из контекста его мыслей и рассуждений, прервав шквал эмоций, бушевавших внутри Давыдова: - Я совсем перестал похож быть на человека. И ничего из себя не представляю. Юра медленно поднял лицо, но на Володю, чья голова таилась на его ссутуленном плече слева и отчаянно искала глазами ниточку зрительного контакта, внимания он будто не обращал. Или не хотел обращать. - Юр, - мягко произнес Володя, уже теряя всякую надежду, зная, что тот никогда в жизни не обернется к нему на его просьбу в таком подавленном состоянии. Юра не любил играть на показуху и показывать свою слабость. Но, неожиданно, казалось бы, для них обоих, обернулся и посмотрел Володе прямо в глаза: - Я ведь ничего не смогу тебе дать. У меня нет ничего, - прохрипел он и с неведомо откуда взявшимся энтузиазмом поднялся на ноги, едва ли не насильно сбрасывая Давыдова с себя. Шаткой походкой Юра почти в два шага преодолел расстояние от входных дверей до лестницы и ушел на второй этаж, заперевшись в своем кабинете настолько стремительно, что Володя даже не успел ничего сказать. Лишь приподнялся, отряхнул бедра и в растерянности уселся на кухне за стол, выжидая неведомо чего. Четкого плана действий на случай таких срывов не было уже давно. Все, что мог сделать Володя, не впадать в панику и дать Юре остыть. Но Юрка остывал, как обычно, долго. Весь оставшийся вечер из кабинета не было слышно ни малейшего шороха, и Володя даже забеспокоился, когда настала полночь, а Юра так и не дал знать о себе даже походом в туалет. В последнее время Давыдов уже был сыт по горло истериками и избеганием партнера. Так кончалась каждая ссора, каждый крупный провал и даже самая мелкая и незначительная неудача. Юра будто бы просто сбегал. И сказать причину, по которой он так поступал, не могла даже Ангела. Вернее, может и могла бы, но не слишком хотела. Володя проворочался в жаркой и пустой постели добрую половину ночи, думая о возлюбленном, изредка подходя к массивной старой двери его кабинета и стучась костяшками пальцев, просясь внутрь и, как и следовало ожидать, не получая ответа. Успокоился Володя только ближе к рассвету, услышав разносящийся по дому громкий храп. Слова Юры ранили его в самое сердце все чаще и чаще. И за что? «Я что, сделал мало?» - думалось Давыдову перед сном. - «Неужели я не заслуживаю быть счастливым даже с тем, кого любил столько лет?» Володе в какой-то момент стало жаль, что он не может обнять Герду. Ту самую верную и теплую Герду, которая никогда и ни за что бы его не предала, причини он ей даже самую сильную боль. От мысли о собаке в груди заныло, и Володя, перевернув подушку на другой, холодный, бок, наконец, смог задремать. *** Дни июня тянулись, будто жвачка, а Юра все не отходил от произошедшего. Он бесцельно слонялся по коридору и кухне днями в поисках занятия. Может, хотел отвлечься на что-то, чтобы не думать о спектакле. А, может, так пытался избегать Володиного внимания, что хотел занять руки лишь бы чем, чтобы показать, мол «Я занят, не подходи ко мне». Давыдова это ранило, словно ножом. Юра не хотел его видеть, безынициативно отвечал на все его вопросы, будто бы хотел, чтобы тот быстрее отвязаться. В один из дней музыкант вернулся домой с шахматной доской и, как показалось Володе, около пяти часов безмолвно играл сам с собой на кухонном столе, поочередно переставляя то белые, то черные фигуры. Володя постоянно готовил завтраки, обеды и ужины, но зачастую объемов в кастрюле и сковородке меньше не становилось. Однако, когда в один из дней двадцатых чисел, Давыдов точно не помнил, Юра умял не меньше, чем три тарелки куриного бульона в один присест, судя по каплям остатков, что болтались в посуде в холодильнике на дне, Володя был ужасно рад настолько, что даже пожалел, что в этот момент был наверху и беседовал с Брагинским. С того дня Юру будто бы начало попускать. Может, сказалось принудительное отсутствие алкоголя в жизни музыканта, на котором начала настаивать, поверх Володи, еще и Ангела. А может Юра просто так успокоился? Пережил расторжение контракта? Это было неважно, ведь мужчины, наконец, уже не жили как два соседа по общежитию, правда, всего лишь три или четыре дня. Юра сам пришел в постель к Володе одним из вечеров, сам принял короткий освежающий душ, чего не делал уже около недели, и, как показалось Давыдову, ел, наконец, человеческие порции еды и иногда будто полуулыбался одними уголками губ. - Прости меня, - едва слышно шепнул Юра в один из вечеров, уложив голову на груди спутника. Его холодные, несмотря на жару, ладони примостились на бедрах Володи, отчего по Давыдову будто прошла волна тока: - За что я должен тебя прощать, Юрочка? - тихо шепнул он в ухо, прикрытое отросшими локонами курчавых волос, даже не ожидая ответа. Эти три или четыре дня пролетели слишком быстро. Володя даже задумался о том, что в самом конце месяца у них будет годовщина - годовщина того, как больше 20 лет назад они договорились никогда не терять друг друга под старой раскидистой ивой в лагере «Ласточка» имени Зины Портновой. Хотелось сделать подарок, но совсем не было идей - какой? Это, скорее, не праздник. Это их своеобразный день прощания. - День отъезда, - бубнил себе под нос Давыдов, стоя перед зеркалом и выдавливая зубную пасту на нестройный ряд щетинок. - Отъезд… Поездка! Капля пасты сорвалась со щетки и ударилась с глухим плюхом о край раковины. Вытащить Юру в поездку показалось ему замечательной идеей! И, наверное, было бы замечательно съездить в Альпы: посмотреть на обещанные когда-то Коневым просторные пейзажи гор, долин, заливы рек и мелкие холодные водопады. До тридцатого числа оставалось около трех дней, и, пока Юра еще спал, Володя втихую прокрался за компьютер, нашел сайт «DeutscheBahn» и, поняв, что названия поселков и городов следования совсем ни о чем ему не говорят, принялся рыться в соседней вкладке в поисках карты Западной Германии. Взгляд его упал на мелодичное название Фридриксхафен. Но туда ехать из Берлина было с пересадкой во Франкфурте-на-Майне не меньше, чем сутки. Зато там числился аэропорт, принимающий внутренние и международные рейсы. Но ради билетов на самолет нужно было ехать в аэропорт, причем так, чтобы не знал Юра. «Ему нужен сюрприз и праздник», - сам себе думал Володя, понимая подавленность возлюбленного и не замечая, как ходит по комнате из угла в угол уже не меньше четверти часа. - «Так что придется выжидать момент». Момент нашел себя сам: Брагинский написал, что нужно будет провести переговоры с покупателем корпорации в ближайшее время, аккурат в тот момент, когда Юра лежал рядом и бесцельно смотрел в потолок после дневного сна. - Возможно, мне придется уехать на пару дней, - шепнул Володя, просматривая сообщение на телефоне в десятый раз. Юра попытался отшутиться: - Бросить меня с моими проблемами одного здесь хочешь? Давыдов лишь закатил глаза и ушел собираться на онлайн-беседу. Со стороны он выглядел чудовищно смешно: на верх Володя натянул белую рубашку и тривиальный темно-синий галстук, но нижняя часть тела его, что оставалась под столом невидимой для веб-камеры, была в одних лишь трусах. И то, во время переговоров изредка мужчина вытирал рукавом пот со лба, до конца не понимая, потеет ли он от волнения или просто от жары. Со сделкой придется повременить - баснословная скидка, с которой человек планировал выкупить компанию, не устроила Володю от слова совсем. «За такую цену я лучше мать поставлю управлять», - про себя фыркал он, стягивая с шеи давящий галстук и на ходу расстегивая рубашку. Но был один плюс в этих переговорах - теперь у него было железное алиби, под которым можно было смотаться без Юры в аэропорт. Два последних билета туда-обратно во Фридриксхафен на тридцатое июня и с открытой датой были куплены за три дня до вылета, и счастливый Володя уже спешил домой с натянутой до ушей улыбкой, уже воображая, где же спрячет свой подарок, чтобы его раньше двадцать девятого не увидел Юра. Но Юра, очевидно, и не собирался рыться в его вещах.