Временные трудности

Дом, из которого уезжать пришлось с тяжелым сердцем и кучей воспоминаний, был продан в порыве начать новую жизнь как можно скорее. Так же быстро был найден и новый - во Фридрихсхафене; одиноко стоящий и брошенный. Раздав или продав все остатки ненужного хлама, нажитого Юрой и его семьей за столько лет, с переездом решили не тянуть - упаковали весь свой быт в десяток коробок, загрузили машину под завязку и, отправив залог на расчетный счет, отправились на запад - договорившись больше о плохом никогда не вспоминать. *** Плоскодонная бутылка отвратительного на вкус и запах красного сухого вина курсировала по углам маленького и пустого, почти голого, зала с низким потолком, украшенным странной и совершенно не к месту прицепленной лепниной. Володя не любил алкоголь, а еще больше не любил именно такое пойло: низкосортное, которое заходило тяжело, иссушивало рот и горло, формовалось где-то глубоко в груди в тугой комок, оставляя горечь на обожженном парами спирта языке. Единственное, что радовало - Юрка сидел напротив, виском прислонившись к одной из дюжины коробок, проминающейся под его весом. На лице его, обычно ярко выражающем эмоции, читалось такое же несоизмеримое отвращение к приторному послевкусию в горле. - Согрелся? - устало и без особого интереса поинтересовался Конев. Вова же рассматривал влажное горлышко бутылки, чувствуя, как предыдущие пару глотков - два или четыре, а может и больше - теплились в груди липким пятном: - Не особо, - устало вздохнул он, опираясь спиной на голую прохладную стену, не отрывая взгляда от зеленого стекла. - Не сработает твой метод как тогда. Юра потянулся к карману, через секунду прокручивая между пальцами старую пачку, плотно набитую уплощенными самокрутками: - Мой метод работает только с крепким, - музыкант кивнул в сторону полупустой бутылки. - А это так, компотик. Давыдов поморщился, через силу делая очередной глоток иссушивающей глотку красной вязкой жижи: - И что делать будем? Конев пожал плечами, окидывая окосевшим взглядом интерьер или его отсутствие: - Что делать… Что делать?.. Володя кивнул, понимая, что внятный ответ вряд ли сегодня получит; замлевшими руками поплотнее натянул красно-зеленый новогодний плед - один из немногих атрибутов уюта, что остались не в коробках - на озябшую шею и прикрыл глаза. Юра же не мигая уставился в одну из трещин на стене, тяжело втягивая холодный воздух покрасневшим носом. Ночевки в холоде напоминали ему о не самых лучших временах - в последний раз Конев засыпал в такой же настывшей комнате еще в студенчестве. И прохлада от каменных стен непроизвольно вызывала трепет души и сердца, а привкус не самого лучшего алкоголя на языке образ дополнял. *** Вспоминалось Юрке, как в один момент денег не было. И если раньше, на беззаботных первых курсах, факт этот, периодически возникающий, стопорил лишь встречи с однокурсниками, уменьшая их количество с десятка в месяц до одной в неделю, и влиял лишь на скорость расхода сигарет в пачке, то тогда, еще в самом начале девяностых, есть было нечего. Буквально. Перед этим фактом Юрку поставил отец в один из совсем уж непримечательных осенних или зимних, точно Конев не понял, вечеров. Помнил он лишь как в тот день, всего за пару часов до сложного и тяжелого разговора, весело пинал ногой порядком обтесавшуюся об остроугольный асфальт льдинку от консерватории до самого подъезда после экзамена по какому-то абсолютно неважному предмету, название которого напрочь забыл как только вышел из аудитории с зажатой в руке зачеткой. Не волновала оценка - да и ничего практически не волновало! Юра часто вспоминал студенчество с упоением и спокойствием. Ровно до того самого рокового дня, в который он едва лишь шагнул за порог, как услышал материнские всхлипы с завываниями, разносящиеся протяжным эхом по квартире, заставляя в очередной раз задуматься, что акустика в коридоре, если бы из него убрать комод, была бы замечательной и подходящей для репетиций. Диалог с «принявшим на грудь» отцом Конев уже дословно не помнил - время брало свое, не оставляя и без этого неидеальной памяти шансов. Но отчетливо помнил даже спустя столько лет доселе неизвестное слово, настырно звучащее в то время из каждого утюга - «кризис». И хоть Юрка туговато помнил о той беседе, отлично в его памяти сохранились обрывки бессонной и беспокойной ночи под методичные ругань и всхлипы с кухни, соседствовавшей с его комнатой как минимум одной стенкой и сквозным балконом с деревянными фрамугами и шаткими откосами. Решил во взрослые дела не вмешиваться и закемарил лишь под утро, несколько часов подряд не находя в себе смелости даже потянуться к бра, чтобы в тусклом свете полистать какой-то «заморский» журнал с полуголыми женщинами, который ему любезно согласился одолжить на пару дней однокурсник в обмен на помощь с подготовкой к экзамену по дирижированию. Вместо этого, лишь бы не попасть под горячую руку разговаривающего на повышенных тонах пьяного отца, который пару раз уже приоткрывал дверь его спальни, Юра делал вид, что спал, через прищур наблюдая на ковре, распластавшемся по противоположенной от кровати стене, узоры, казавшиеся более темными в без того непроглядном ночном мраке. Чудились в этих узорах Коневу и животные, и разномастные страшные рожи с кривозубым оскалом, и язычки антрацитового пламени (особенно в уголках, где плоскости непонятного орнамента пересекались, словно пытаясь влиться друг в друга и не испортить картину в центре). А лодыжки колотило, но совсем не от холода. Вернее, это была одна из тех несчетных последних ночей, когда виноват в треморе был не только декабрьский крепкий мороз. После диалога с отцом, пропадавшим теперь днями и ночами в больнице под предлогом «много работы», спал Юра плохо еще несколько дней подряд: в горле стоял ком при виде измученной матери, которая каждое утро не меньше часа смотрела из окна на тихую аллею внизу под балконом, словно кого-то ждала. Вернее, Конев знал, кого. Но был уже достаточно взрослым, чтобы неудобных вопросов не задавать. По крайней мере, считал себя таковым. Прошло, казалось бы, что-то около нескольких дней, или недель - все устаканилось. Декаду поэкономили - и как будто бы наладилось, и шло в гору. Волноваться было не о чем и незачем: город украсили к празднику, и теперь каждая улочка пестрила фольгированными перетяжками или яркими гирляндами; ответов по ходатайству на репатриацию пока еще не ожидалось, а значит и переживать почем зря не нужно; Юра сдал последний экзамен в году и теперь мог абсолютно точно спать спокойно! Еще и узнал, что скандал в тот день был не только в его семье - от осознания этого факта почувствовал, как с души словно свалился большой и тяжелый камень. Спустя столько мрачных и тусклых дней, в которые пришлось быть серьезным и отказывать себе в сигаретах, с пониманием относясь ко всей ситуации и смущаясь просить карманных денег, студент областной консерватории был неимоверно счастлив, когда, сквозь гримасу приобретенной строгости, позволял себе улыбаться комиссии на экзамене. И улыбка эта Юру сопровождала из аудитории до гардероба, где в кармане пальто ожидала такая вожделенная за столько дней пачка «Явы». А потом и из гардероба - на улицу, к снующим вокруг черного входа в гримерку актового зала одногруппникам, выспрашивающим у мимо проходящих по студгородку людей спички или зажигалку - хотя бы одну на всех; или просто одну, самую первую, папироску-то поджечь, а дальше от нее - остальные, как по цепочке. Беззаботный Конев позволил себе снабдить заветным огоньком всех вокруг - знакомых и незнакомых - уж слишком, даже подозрительно, добр был он в ожидании тех самых вожделенных зимних каникул. Оттого и не сразу понял, как по-братски улегшаяся на его плечо чья-то рука начала тянуть к земле, а перед лицом мелькнула коричневая бутылка пива с синей поплывшей этикеткой. Отказать себе в удовольствии сделать пару глотков Юра не смог - и домой шел пошатываясь, еще более радостный, чем час назад, после созерцания короткой и обрывистой записи косым почерком «отл» в графе с отметкой о сдаче экзамена. В опьяненных глазах отражались огоньки иллюминации, и казались все эти украшения Юрке до неприличия большими и яркими, радующими юное сердце сильнее, чем в детстве. И не мешал ни гололед, устилающий тротуар тонким блестящим слоем, ни опадающие прямо с затянувших некогда лазурное небо туч на ресницы холодные снежинки. Хотелось поскорее прийти домой и похвастаться одной из немногих пятерок, которые Юра получил за все время своей учебы. Но ключ еще не успел провернуться в отверстии замка, как показались из-за двери недовольные и мрачные лица родителей, стоявших слегка поотдаль друг от друга: мать - завернутая в верблюжий валянный плед, опиралась на комод; отец же, скрестив на груди руки, исподлобья наблюдал за сыном. На комоде горела почти истлевшая свеча в центре старого чайного блюдца, заплывшего воском вдоль и поперек; желтый огонек отплясывал от сквозняка, струящегося из подъезда ледяными раскатами. И Юра уже успел за секунду перебрать в голове варианты своей провинности в чем-то. Но оказался совершенно ни при чем. - А чего в темноте? - стоя на пороге аккуратно поинтересовался он, пытаясь высмотреть в полумраке выключатель, чтобы случайно не схлопотать за то, что в поиске кнопки наощупь непременно оставил бы грязный след на зеленых обоях. От алкогольного опьянения не осталось и следа - разум был чист и ясен. Мать лишь громко вздохнула, едва сдерживая всхлип, зажимая нос двумя пальцами - очевидно, сегодня, всего за пару часов отсутствия Юрки, она уже отплакала свое; и теперь пренепременно силилась не проронить ни единой слезинки. Тумблер щелкнул. Но свет не загорался. А по лодыжкам под широким подолом джинсовых штанин пробежалась крупная дрожь, не утихающая под гул тяжелого рассказа о том, что коммуналку уже месяц платить нечем, а в долг теперь уже взять не у кого - еще и брату отца остались должны немало карбованцев: едва ли не ползарплаты, которую безбожно задерживали еще с октября. В ту ночь Юра снова не спал - усердно думал; обо всем сразу: и о том, что никогда не работал, в отличие от своих сверстников, то и дело жалующихся, что недодали обещанную получку; и о том, как дошел до того, что впервые в жизни предложил отцу, которого местами не столько уважал или любил, сколько боялся, сигарету; и даже о том, как по-взрослому протекала беседа над пепельницей у края балкона, дым с которого струился в комнату Конева, которую проветрить из-за отключенного отопления получится уж очень нескоро. Но добрую часть мыслей все же статично заполнял надрывный свист сквозняка, бьющий по ушам из щелей в наличнике. Предновогодняя радость улетучилась. Осталась лишь липкая тревога, опоясывающая грудь и давящая на сердце. Уже на рассвете Юрка вспомнил, что шабашку ему предлагали - в ресторанчике на окраине, где по разным поводам собирались то бывалые «зэки», то менты. А отказался он лишь только потому, что просто нужды не было. Жил он дома, ел там же; расходы были мизерными: на тетрадки да «Яву». И иногда на пиво. А работа - это и время, и силы, и ущерб без того напряжной учебе. Ну и удар по самолюбию, куда уж без этого - играть скудненький и уж очень неинтеллигентный репертуар казалось чем-то на грани оскорбления самого себя. Но тогда, в шесть утра, в холодной спальне, разряженной раскатами ветра, в голове Юры уже не было других вариантов. По выходным работать оказалось веселее, чем в будние: в пятницу и субботу он, скорее, был второстепенным участником сцены в череде корпоративов, дней рождения и поминок - аккомпанировал всегда веселой и никогда полностью трезвой пышногрудой певице слегка старшей его по возрасту, то теребившей кокетливо в пальцах толстую русую косу под исполнение «Мурки», то обтягивающей уж слишком короткую юбку под совершенно не подходившую ей по образу песню Ирины Аллегровой. Поначалу он и имени-то ее не знал - три первых новогодних корпоратива отрешенно здоровался и сидел до трех ночи за инструментом, в периоды урчания живота от запахов еды стуча по клавишам чуть сильнее, надеясь, что никто и не заметит эдакого «конфуза». И уже в субботу, не выспавшись после вчерашнего «концерта», который давать пришлось до семи утра, когда его вдруг окликнули со спины звучным «Эй, ты», пока он снимал куртку и свитер, Юра удивился: запыхавшаяся и краснощекая девушка в длинном черном пуховике и со смешно торчащим из-под подола блестящим красным платьем держала в руке завязанный на три узла пакет с непонятным на первый взгляд содержимым, еще секунду назад обернутый в газету, теперь валяющуюся на полу: - Что, интеллигенция, голодовку объявил? - фыркнула она недовольно, протягивая прямо в руки Юрке еще теплый сверток. - На, не бойся, не отравлю. А то опять одна тут с кучей мужиков работать буду. Любопытство снова пересилило, и Юрка решил, что дальше играть в молчанку с вообще ни в чем не виноватым человеком не стоит. - Что это? - Это тебе поужинать. А если все сразу не сожрешь, то и позавтракать, - отмахнулась женщина. - Меня-то эти пидорасы кормят, а на тебе вон, экономят! В прозрачном пакете оказался еще один такой же пакет, а в нем - еще один. И чем дальше Конев их развязывал, пока певица скидывала высокие сапоги и переобувалась в какие-то странные и страшно неудобные даже на вид блестящие узкие туфли, явно не подходившие ей по полноте стопы, тем сильнее по подсобке разносился запах еды. В оконцовке в руках Юра держал увесистые и зажаренные в некоторых местах до черноты котлеты, сок от которых еще до сих пор проливался при малейшем прикосновении. И хоть на вкус и даже запах они отдавали больше хлебом, чем мясом, Коневу было все равно - сидевший на запаренной кипятком, налитым у соседей, гречке дома, он не жаловался - как минимум потому, что с набитым ртом говорить было тяжело. Он мог поклясться, что никогда не ел ничего вкуснее тех котлет - и пусть они чуть ли не разваливались, и даже посадили большое жирное пятно на ткани брюк - они были прекрасны ровно настолько, насколько может быть прекрасна еда. Казалось бы, такие простенькие и некрасивые с виду, они могли бы дать фору любому ресторанному изысканному блюду из экзотического животного или растения. После жирной свинины хотелось пить, но Конев не обращал внимания - он боялся, что сверток этот снится ему в голодном бреду или видится в обмороке, потому твердо решил, что доесть нужно все и сразу. И не успокоился, пока не опустошил полиэтиленовую упаковку, комкая ее в ладонях, после чего еще пару секунд просто смотрел стеклянными глазами в пол, пытаясь прийти в себя. - Ну ты даешь, - присвистнула девушка откуда-то сбоку, выводя Юру из ступора и продолжая будто бы беседовать с самой собой. - Вот бы мой малой так ел - так ему конфеты подавай! «Невкусно», «не буду»! Тьфу, блядь, думала, что мне одной только вкусно. Ан-нет! Завтра леща получит - и будет как миленький… Конев окончательно сглотнул прежде чем обернуться в ее сторону и сиплым голосом пролепетать: - Спасибо. - Ай ну тебя! - отмахнулась девушка, глядя на себя в узкое зеркало над раковиной, поправляя распущенные густые волосы, еще пару минут назад собранные в высокую гульку. - Вчера думала, что ты в обморок прям там свалишься. А у меня сейчас, понимаешь, сезон! Не заработаю тут - буду как ты, голодать весь январь. А без тебя тут петь только под этот вон!.. - указала она рукой в сторону темного угла с кучей разбросанных декораций и аппаратуры, - …Магнитофон ебучий. Так что после Нового года хоть неделями не ешь, хоть головой наложи! Выражения «головой наложи» Юра до этого не слышал, но интуитивно значение его понял и спрашивать не стал: лишь тихо гоготнул, поправляя примявшуюся под тяжелым свитером белую рубашку, которую осмотрительно решил не тащить с собой, а надеть еще дома. До выступления, судя по стрелочным часам над аркой, ведущей на кухню, оставалось еще около четверти часа. Девушка плавно присела на обшарпанный стул у выхода на крыльцо, приоткрыла дверь и сунула в зубы сигарету: - Ну что, интеллигент? - ненавязчиво спросила она, приветственно вытягивая открытую пачку в сторону Юрки. - Будешь? - Буду, - словно от этого зависела его жизнь, громко и четко отозвался Конев, в ту же секунду оказываясь рядом. Просить хоть что-то, любую мелочь, он всегда стеснялся и не любил. Но в тот момент совсем уж о своих убеждениях позабыл: - А спички? - Пф-ф-ф, - усмехнулась певица, шарясь по карманам платья. - Дай говна, дай ложку. Коробок со звучным шлепком оказался в ладони Конева. - Меня Юра зовут, - как будто бы между прочим отозвался музыкант. - Для меня ты все равно будешь «интеллигент». Но меня можешь звать Люба. Люба оказалась озорной и интересной. Вперемешку с отборным матом рассказывала она и о своей неадекватной матери, от которой сбежала замуж сразу после совершеннолетия, и о безработном муже-военном, который раньше осыпал ее цветами и бриллиантами, возил с собой по разным городам, а теперь кукует дома с маленьким ребенком на одну лишь пенсию после того, как получил травму ноги в Афганистане. И Юрка понимающе кивал. Но не вязались в его голове между собой такая судьба и сила воли, оттого и слушать с каждой минутой было всё интереснее и интереснее; и за все время выступления с уже наскучившим репертуаром песен про воров выходить покурить в тот день удалось много раз: настолько много, что Любины запасы постепенно опустели, а сама девушка, ёжась от декабрьского холода, все так же призывно протягивала пачку с одиноко забившейся в картонный угол папироской, лишь фильтр которой торчал наружу. - Даже менты не забирают последнее, - покачал головой Конев. Любашка отмахнулась, втягивая в легкие горький дым: - С первой получки должен будешь. Новую и целую. После душного помещения глоток свежего воздуха ощущался болезненно: обжигал нос и рот. Но легкие же, напротив, словно расправились и задышали с новой силой. - А ты что? - между делом спросила певица. - Что про себя молчишь? Юра мотнул головой: - Я студент, что у меня может быть интересного? Люба прищурилась: - Ну, знаешь… Проститутки, наркотики, рок-н-ролл. По крайней мере, мне рассказывали, что учеба же проходит именно так. А после фигурно отмахнулась: - Ай, ну! Точно, забыла. Ты же этот, как его… Уставший Конев на мгновение уж было допустил шальную мысль, что где-то о чем-то проболтался на мутную голову в прокуренном зале, поэтому женщина подбирает подходящее слово для того, чтобы описать его небольшую «неправильную склонность». Но с облегчением выдохнул, услышав то самое окончание фразы, сорвавшееся с размалеванных ярко-красной помадой губ вместе с очередной порцией белого рассеянного дыма: - «Интеллигент». Будние, как назло, тянулись медленно: ресторан работал до полуночи, в отличие от выходных, когда банкеты тянулись до двух часов ночи минимум. Но ощущались эти дни бесцельного бренчания на фоне разговоров гостей как хлебный мякиш - стояли поперек горла и только отнимали силы, такие необходимые в пятницу и субботу. Родители негодовали: дома поначалу устраивали скандал, что сын не ночует в своей комнате, и вообще-то мать волнуется, тоже спать не может; а после перешли лишь на неодобрительное покачивание головой с самого утра. А Юрка был доволен тем, что спать ложился днем - в это время не было так холодно в неотапливаемой комнате. Люба же безмолвно на каждую «встречу» приносила что-то из еды: то куриные ножки с перловкой, все так же заботливо обернутые в три пакета, то какое-то самодельное пирожное, похожее то ли на «медовик», то ли на «муравейник». И сигареты. А с ними - все те же интересные истории из ее короткой, но насыщенной жизни. Со временем Конев переквалифицировался из слушателя в частичного оратора - иногда говорил о себе. В основном об учебе: о том, как расстроился, когда не поступил в первый год; как разочаровался во многих своих кумирах, как только услышал о них правду. Не торопился он лишь с ответом на вопрос о своей «даме сердца» - боялся потерять, в первую очередь, такие редкие, но до безумия вкусные ужины. Ну и, совсем немного, нового друга. Между делом, в подсобке всегда играло радио. Акустические песни на сцене, исполнявшиеся вот-вот, буквально секунду назад, контрастировали с новыми хитами эстрады, нашпигованными вдоль и поперек электронными спецэффектами. Но иногда звучало и что-то приемлемое для слуха: прямо как песня про розовые розы, в такт которой женщина всегда мотала головой из стороны в сторону, напевая незамысловатый текст: - Ой, знаешь, - увлеченно повествовала Люба, - Мне эта песня напоминает об одном человеке. Был у меня сосед по парте! Тоже, весь из себя такой - отец там шишка такая какая-то. А он такой, ну… Вот как тебе сказать! Ну вот прямо как ты! Юра снова сглотнул, призадумавшись на неловкой паузе и решая не мучить себя, а просто уточнить - о том ли девушка говорит: - «Интеллигент»? - Да, вот, точно! - Люба продолжила, оглядываясь на часы и прикидывая, успеет ли она выкурить еще одну. - А сам, ну, очкарик такой. Неприметный. Так вот, когда-то на восьмое марта в школу принес мне, представляешь, целый букет розовых роз! Ну такие, знаешь, говнистые, хлипенькие. Но зато все с тюльпанчиками, а я - с розами! А за грудь меня потом трогать отказался, представляешь! Конев понимающе кивал. - Зачем тогда дарил? - риторически пролепетала порядком усталая Любаша, поджигая сигарету. - Если за грудь трогать не хотел. Ну и зря. Юра снова закивал, мыслями витая где-то далеко отсюда. - Не помню даже как звали его, - певица закатила глаза и задумалась. - На «В» как-то. Васька, что ли? Или Витя? Вовка, точно! Вовка! Юра поперхнулся, мигом возвращаясь с небес на землю, заслышав до боли знакомое имя в череде бессвязного для него монолога. И почувствовал, как уже давно, еще после безрезультатного визита в Москву, зарубцевавшаяся рана снова приоткрытась и будто бы начала кровить нескончаемым потоком воспоминаний. - О чем задумался? - спустя пару мгновений, вставая с шаткого стула, решила уточнить Любаша, едва завидев опустошенный взгляд карих глаз, устремленный в стену с облупившейся эмалированной краской. Конев мотнул головой: - Да так, ни о чем. Был у меня когда-то хороший друг. Тоже… Вовой звали. - Ой, этих Вов развелось, как грязи, - девушка отряхнула цветастую юбку от ненароком осыпавшегося пепла. - Нам пора! Остаток вечера Юра провел как в тумане, под утро в десятый раз откапывая из стопки нот почти наизусть заученную партитуру песни «Офицеры, офицеры», которая Любе совершенно не шла, но пьяным посетителям заходила на ура: до того, что один из них, с виду опрятный полный мужчина возраста отца Юрки или чуть постарше, правда, с расстегнутыми тремя верхними пуговицами рубашки и слегка раскосыми глазами, шатко поднялся, проследовав на приподнятую от зала ресторана подиумом сцену, прямо к Коневу, перед этим отвесив увесистый шлепок по заднице недовольно оборвавшейся по полуслове Любы. Опешивший Юра играть перестал и поднял взгляд от клавиш, не ожидая, что пьяный мужчина окажется на расстоянии вытянутой руки настолько быстро, что даже моргнуть не получится; речи о всякого рода возражениях даже не шло. Паника охватила и без того усталое тело настолько, что музыкант оцепенел, чувствуя, как на плечо его по-дружески легла теплая и слегка влажная то ли от пота, то ли от жира после чествования мясом на предновогоднем ужине, рука. - Ты меня уважаешь? - эхом разнеслось по залу сопровождающееся тяжелыми вздохами больше требование, чем вопрос. Испуганный Юра уверенно закивал, совершенно точно теряясь в вопросе: нужно ли что-то говорить? В поиске хоть какой маломальской поддержки он бросил свой взгляд на Любу, застывшую поодаль и медленно качающую головой из стороны в сторону, мол, «спорить и не пытайся». Но Конев как будто бы и не собирался. Он уже был готов схлопотать удар по голове, и хорошо если только кулаком, пока слушал, как в зале, еще пару минут назад наполненном музыкой и пением, повис гул голосов. И уже даже приготовился получить оплеуху, зажмурился - лишь бы только не задело глаза. Но ощутил только как оттягивается край кармана брюк, в котором позже получится найти диковинную бумажку наощупь непонятную, сделанную как будто бы из ткани. - И с красавицей поделись, - мужчина полупьяно похлопал музыканта по плечу и спешно удалился под улюлюканье аудитории, пока Юра спешно пытался проморгаться и понять, что произошло. - И Мишку Круга нам сбацай! Играть пришлось дрожащими пальцами с периодически сбивающимся дыханием и под вибрирующий от поступающих к глазам слез голос Любочки, смущенно обтягивающей юбку на округлых бедрах. - Это что? - чуть позже удивленно крутил шелестящую серую купюру в между пальцами в подсобке Конев. А Люба, стряхивая пепел прямо на пол, удивленно косилась в сторону Юрки. - Ну что ж ты, интеллигент! - восклицала она. - Долларов-то никогда не видел?! Смутно знакомое слово отразилось в памяти Юрки ассоциацией с тюрьмой и нарами. - И что мне с ними делать? - задал он самый животрепещущий и глупый вопрос: первое, что пришло на ум. Люба гоготнула: - Ну ты даешь! Идешь на вокзал, находишь этих… Как их… Ну! Коммерсов, валютчиков… Музыкант не унимался и крутил в руках сто долларов, рассматривая мелкие зеленоватые узоры с двух сторон: - Лучше б нормальных денег дал. - Ты что! Это ж этот, барыга местный… Как там его… Как-то с птицами связано у него погоняло. Так вот, у него других денег не водится. Конев пытался на просвет рассмотреть водяные знаки, силясь подобрать подходившую тому самому гостю кличку. - «Орел», что ли? - Какой там орел, - певица зашлась в искреннем приступе смеха, выбрасывая окурок в импровизированную пепельницу из жестяной банки, когда-то наполненную молотым кофе. - «Чижик», не больше. Юрка прыснул от хохота: - И много на эти доллары можно купить? - Ну если не сесть за них, - пожала плечами Люба, - то жить можно месяцок. Не очень скромненько. Ну вот, считай, пачка детских памперсов стоит пятнадцать. А тут целых сто! Конев мотнул головой, приподнимаясь со стула и потягиваясь за полупустой пачкой сигарет, от которых уже першило в горле, а голос подсел. С громким хлопком ценнейшая по тем временам бумажка распласталась на сидушке, а Юрка кивнул в ее сторону: - На, это твоё. Певица недоверчиво изогнула бровь: - Серьезно? - Сделаешь ребенку подарок, - Юрка пожал плечами. - Новый год же скоро. Люба недоверчиво потянулась к деньгам: - Че тебе, грудь чтоль дать потрогать? Музыкант безмолвно помотал головой. - Так а ты? - зажатой между пальцев купюрой Любашка помотала перед лицом коллеги. - Тебе-то они нужнее! - А мне обещали зарплату скоро выдать. Нормальными деньгами. В уголках ее глаз выступили слезы: - Ну даешь, интеллигент. - Надеюсь, за сигареты я с тобой в расчете? - как само собой разумеющееся утвердил Юра. Женщина лишь кивнула, утирая слезы и размазывая по виску разводы туши. А расстроенный своим секундным нежеланием разобраться в том, как же поменять эту злосчастную купюру, и страхом перед тюрьмой Конев всматривался сквозь открытую на техническое крыльцо дверь в темноту зимней ночи. Под ноги заметало снег, и мелкие льдинки опускались на обтянутые белой тканью рубашки запястья, обжигая разгоряченную кожу даже на расстоянии. Люба тихо плакала в уголке, и только звук мелких всхлипов приводил в чувство: заставлял помутненное сознание отвлечься от мыслей о таком желанном и вожделенном после тяжелого дня сне. Он не знал, насколько правильно поступил: чувствовал себя сапожником без сапог, знающим, что дома ожидают его настывшие стены и скудненький завтрак в виде пропаренной гречки. Он же и обед. Он же и ужин. И так до следующей, уже предновогодней, пятницы, с самыми злачными заказами и самой платежеспособной в Харькове публикой. Но зарплату тогда выдали неожиданно - в середине недели. А остаток за будущие дни пообещали уже после праздников. Юрка до сих пор помнил те самые пару блестящих купюр и монет, с которыми радостный шел в тот день домой, едва не поскальзываясь на тонкой корке льда, устилающей брусчатку на дорожке до трамвайной остановки. Карман тогда проверял каждую секунду - не потерял ли; не выпало ли ничего. И чем чаще чувствовал рукой тяжесть в подкладке зимней одежды, тем легче было идти после стольких дней упорной работы и недосыпа. Из всех своих кровно заработанных потратил лишь сущие копейки: в ларьке возле дома купил две пачки «Явы» и под подъездом выкурил сразу пять или шесть штук. А на сдачу захватил бутылку все того же отвратного пива с синей этикеткой, осушив ее там же - на лавочке под козырьком, как последний бездомный алкаш. Остаток всех денег оставил на кухонном столе и отправился безмятежно спать в холодную комнату перед завтрашней сменой, недолго рассматривая в предрассветных сумерках узоры на ковре. А с Любой последний раз отыграл уже 30 декабря: она хвасталась, что купила малому металлический конструктор; даже принесла очередную порцию котлет, заботливо обернутых в полотенце - чтобы не остыли. А ночью, уже 31 числа, собираясь домой, узнала, что Конев доигрывает последний свой «концерт» здесь и бросает шабашку, предложенную только на время праздников, вручила музыканту листок с номером домашнего телефона и заплетающимся языком промолвила: - Ну ты это… Не пропадай. Звони! Интеллигент. *** Засыпая в своем новом доме первый раз, Юра оказался по ту сторону бедности - долги по коммунальным платежам его уже не касались. Это были не его долги. Просто в нерасторопной Германии подключение отопления после стольких лет неуплаты прошлыми жильцами занимало не пару часов, а несколько дней. И, вроде, даже обещались, что тепло будет уже сегодня - но не в письменном же виде. Оттого и жаловаться на довольно холодную ночь было некому. Кроме Володи, уже прикемарившего напротив - обнявшего пустую бутылку вина, облокотившегося на коробку с посудой. И радовало неуёмное сердце понимание, что наружный холод этот - временный. Хотя когда-то давно казалось, что так теперь будет постоянно.