Временные трудности

Мучительно невыносимым для Володи было покидать Германию: с грустью из окна рейсового автобуса до Варшавы - единственного вида транспорта, который следовал в тот день, когда он точно решился уехать - глазел он на уже опустевшие поля с пшеницей, некогда разливающиеся золотом и уходящие за горизонт блестящей долгой дорогой. Из серой и сырой на вид перепаханной земли каждый километр то и дело торчали высокие белые столбы ветряков - как топорщились когда-то седые волосы бабушки Вовы из заплетенной гульки в моменты, когда она слишком уж увлекалась вязанием и раскачивала головой то влево, чтобы посмотреть на шов, то вправо, чтобы точно поддеть нужную нить. На душе было грустно, но стабильно спокойно. Спокойнее, чем было после пробуждения, и уж точно намного стабильнее, чем в тот день, когда поговорить с Юрой удалось. *** Давыдов, теряя всякую надежду на повод и возможность объясниться, все же разговора добился. Причем совершенно случайно, как ему показалось: всего-то спустился из спальни в подходящий момент, пока порядком поддатый Конев читал какую-то книгу за кухонным столом, параллельно опустошая бутылку с алкоголем. - Юр, - осторожно начал Вова, наблюдая за тем, уйдет ли по привычке музыкант от разговора, в первую очередь, физически - как делал уже много дней подряд. Но Конев даже не шелохнулся - лишь оторвал слегка раскосый взгляд от страницы книги: - Что? - Мы можем поговорить? - Володя по привычке впился ногтями правой руки в кожу на левом запястье, оставляя неглубокие красные лунки, вожделея, чтобы сейчас не так сильно болела внутри неизлечимая рана души, как болела рука; и чтобы Конев уделил ему хоть минуту. Слегка тряхнув головой, отчего копна кучерявых прядей шелохнулась, Юрка приветственно указал на соседний стул: - Можешь поговорить. Только не знаю, с кем. Давыдов нахмурился, в одну секунду оказываясь рядом с музыкантом, наблюдая за тем, как он, вероятно, уже собирается в кабинет, ставший ему одновременно и спальней, и кухней: захлопывает книгу с загнутым уголком страницы, закупоривает полупустую стеклянную бутылку, пододвигает пустой стакан ближе к краю стола. Отчего и сам Володя не сразу заметил, как его ладони легли на плечи Конева, пытаясь удержать на месте: - Я… - Не трогай меня, - пробурчал Юра, отвесив несильный, но звучный шлепок по запястьям даже не поморщившегося Вовы. - Я хочу поговорить с тобой, - твердо произнес Давыдов, даже не дрогнув, крепче сжимая пальцы на коже Конева. Юрка нахмурился и попытался отстраниться от Володи, уперевшись своей ладонью в его грудь: - Я сказал тебе не трогать меня. Настенные часы громко тикали, рассеивая неожиданно возросшее напряжение. Растерянный Вова опешил, чувствуя такое желанное в последнее время прикосновение, пусть и грубое, и отталкивающее, но зато от Юры. Такого недосягаемого в последнее время Юры. «Пусть хоть бьет, никуда не пущу», - промелькнула шальная мысль в голове Давыдова, пока он барахтался в море отчаяния и впивался ногтями в бледную кожу на плечах Конева, оставляя такие же мелкие багровые следы-полумесяцы, как на своем левом запястье: - Пожалуйста, выслушай меня. Юра затуманенным взглядом смотрел на осунувшееся и полное сожаления лицо мужчины, скорее всего, не до конца осознавая, что от него хотят. Как вдруг глаза его неожиданно прояснились, зрачки сфокусировались, и ладонь медленно поползла вниз, прекращая давление на грудь, в которой канонадой заходилось сердце в страшной тахикардии. - Мне обязательно слушать? - с издевательской насмешкой произнес Конев, не обращая внимания на то, как кожу его прожигают следы от ногтей прямо над выпирающими ключицами. - Было бы славно, - едва смог вымолвить Володя, не отрывая испуганного взгляда от лица музыканта, усаживаясь на стул напротив. Юра фыркнул, но одобрительно кивнул, сбрасывая назойливые ладони со своих уже расцарапанных плеч. Как думалось Вове, сорокаградусный алкоголь давал о себе знать - Конев расслабился, откидываясь на спинку стула, скрестив руки на груди - и, кажется, как никогда лучше такое состояние его подходило для того, чтобы очень тонкая и щепетильная тема могла быть поднята. По крайней мере, говорить с хотя бы немного расслабленным Юркой было морально проще. - У тебя две минуты, - укоризненно заключил Конев. - Внимательно тебя слушаю. Давыдов решил начать издалека: - Юр, я не хотел… - Не хотел? - гоготнул музыкант, потягиваясь к одиноко лежащей на краю стола полупустой пачке сигарет. - Если бы ты не хотел, ты бы этого не сделал. - Дослушай меня, пожалуйста, - перебил Вова, ерзающий на жесткой и потрепанной от времени сидушке. Поджигая моментом истлевающий полупустой кончик сигареты, Юра кивнул, а Володя продолжил: - У меня ничего не получилось с ним, я… - Ну это неудивительно, - расплылся в мечтательной пьяной улыбке Конев, поднимая взор к потолку и выпуская изо рта тяжелые клубы серого дыма. - Да ты дослушай! - психовал Давыдов, хоть и понимал, что не в его положении сейчас истерить. - Внимательно слушаю, - Юрка вернулся в прежнее положение, тяжело вздыхая и стряхивая золу от сгоревшего табака с кончика папиросы в пепельницу. Мысли в голове Володи путались от осознания, что вот он, такой долгожданный разговор, который, скорее всего, закончится так же быстро, как и начался, а сути Давыдов, как обычно, донести не сможет. Хоть и готовился к этому диалогу стабильно раз в день - перед сном - почти месяц. Или меньше. Или больше. Он точно не считал. - Я так и не смог с ним переспать, - смущенно продолжил Вова. - Просто… Закончил раньше. Юра внимательно посмотрел в глаза Давыдова, и Володя абсолютно точно мог поклясться, что никогда не видел их настолько печальными. И черными, то ли от освещения, то ли от злости, бушующей внутри. - Давай, - отмахнулся музыкант, снова затягиваясь. - Расскажи еще, что думал только обо мне, да? Щеки Вовы заалели. Юра понимающе и с долей издевки кивнул: - Я где-то это уже слышал, не поверишь. Но Давыдов верил. И сам себе казался смешным - с такими-то оправданиями. Сигарета истлела до фильтра, и филигранным грациозным движением Конев замахал фильтром, зажатым между пальцами, перед лицом Володи: - Твое время, как видишь, закончилось. Володя воспылал гневом от безысходности: - Ты не можешь уделить мне еще минуту и дать объясниться?! - Прекращай психовать, - спокойно оборвал эмоциональный монолог Вовы музыкант, оставляя тлеть окурок на краю пепельницы и снова скрещивая руки на груди, не отводя пронзительного взгляда от Давыдова. И от такого спокойствия - наигранного ли, настоящего ли - Володю начинало колотить. Всегда щедрый на чувственные диалоги Юрка пугал своей безучастностью, безынициативностью, как пугал своим молчанием больше месяца. И Вова снова чувствовал себя тем самым приниженным и виноватым ребенком, разбившим мамину вазу и пытающимся спихнуть вину на кошку. Только вот кошки в доме Давыдовых никогда не было. Как не было и спокойствия в буйной и неуемной голове Володи последние дни: - Ты бы хоть что-нибудь мне сказал! - А что я могу тебе сказать? - бросил Юра, сгорбив спину и упираясь ладонями в колени. - Или ты ожидал, что я тебя по головке поглажу? Володя чувствовал, как в уголках его глаз собираются с каждой секундой растущие капельки слез: - Юрочка… - М? - Конев потянулся ко второй самокрутке, снова без особого интереса поглядывая то на закрытую книгу, то на испещренный царапинами деревянный стол. - Да уймись ты со своими сигаретами! - Давыдов успел перехватить открытую пачку быстрее ничего не понимающего Юрки, вслепую отбрасывая ее в сторону прихожей и снова ухватывая музыканта за плечи, сжимая пальцы до побеления в костяшках. - Послушай же меня, ну! - Я же просил не трогать меня, - Конев перехватил запястье Володи, буквально отрывая его ладонь от своей кожи, тоже поднимаясь со стула, чтобы говорить на равных, с каждой секундой сжимая кольцо из пальцев все сильнее. Давыдов не подавал виду, что всеми фибрами души ощущает невыносимую муку, и свободной, левой, кистью, тоже старался прижать кожу Юрки побольнее: - Прости меня, Юрочка, - с застывшим в глазах страхом едва смог прошептать он, тщетно пытаясь моргать быстрее, чтобы ни одна капля и без того уже заметных в уголках век слез не потекла по щеке. Их поза легко могла бы сойти за вальс, только слишком уж напряженный, немного нездоровый. И до жути болезненный. - А ты бы меня простил? - крепко сжимая пальцы на запястье Володи неожиданно поинтересовался музыкант, прикусывая внутреннюю сторону щеки, отчего ямочка на его щеке выделилась тенью в полумраке тусклой лампочки еще сильнее. Вова замялся. - Я так и думал, - усмехнулся Конев. Но Володю не тревожил вопрос Юрки. Он даже не услышал его. Единственное, о чем он думал - как близко сейчас находятся их лица, и как знакомо пахнет от Юры - легким шлейфом остатков парфюма, смешанных с сигаретами и парами алкоголя, выдыхаемого им. И о том, что узнал бы этот запах из тысячи, нет, из миллиона. Всегда неглубокие карие глаза сейчас казались ему двумя черными дырами, неуемно наблюдающими за каждым его действием, отчего внутри все переворачивалось с ног на голову, а сердце, и без того тараторившее не хуже моторчика в игрушечном поезде из детства, билось еще сильнее. И в своих размышлениях - единственном способе отвлечения от боли - Вова и не заметил, как темные глаза оказалась совсем рядом, а его сухие искусанные до крови губы накрыли влажные и податливые уста Конева. И до чего же сладкими они были до того момента, пока Володины слезы боли и обиды на самого себя не придали горькой солоноватости напористому и агрессивному, но такому долгожданному поцелую. И еще одному, следующему прямо за ним. И еще. В легких не хватало воздуха - но Вова боялся дышать. Ему казалось, что как только он втянет носом такой необходимый ему кислород, то не менее необходимый Юрка исчезнет, испарится; и весь их разговор окажется очередным глупым сном, память о котором рассеется к часу дня и разнесется пеплом по всем уголкам разума. Но даже после звучного тяжелого вдоха Конев никуда не исчез. Как никуда не исчезли его цепкие пальцы, плавно переместившиеся с измученного запястья Давыдова ему на спину, притягивая ближе к одурманенному ромом телу музыканта. Все казалось таким нереальным - было не время и не место таким вещам. И вопрос, мучивший Володю, все так же никуда не исчезал и крутился на заднем фоне рассуждений заезженной старой пластинкой, на которую никому не было дело в чутком порыве страсти. Ударяясь попеременно о стены, параллельно снимая остатки домашней одежды, мужчины утопали в поцелуях и ласках друг друга, и особо сильно млел Володя: он и без этого выиграл в лотерею этого дня, когда уломал Юру на разговор; а в итоге сорвал, по ощущениям, целый джек-пот, хоть и ставить ему еще в начале дня было абсолютно нечего - карманы совести оказались пусты, и хуже бы уже не было при любом раскладе. Всегда отдающие прохладой, а ныне горячие, словно уголек из костра, ладони Конева сначала стянули с лица Давыдова очки, а затем заскользили по покрытой мурашками коже Володи, притягивая все ближе; губы опускались все ниже и ниже, оставляя алые крупные пятна засосов на шее, ключицах и груди, отчего Давыдов едва ли не плавился, сжимая в одной ладони ягодицу Юрки, а другой зарываясь в непослушные спутанные кудри. В темной комнате витал приторный аромат двух разгоряченных тел, дурманящий сознание, оставляя отпечаток о сладкой истоме на кончике языка, где вкус поцелуев и ласк останется еще на несколько дней и будет мерещиться одинокими холодными вечерами. А напряжение долгой недосказанности между двумя мужчинами делало момент поистине необычным и растянутым. С губ Вовы срывались полные возбуждения вздохи, плавно перетекающие в тихие стоны. В этой игре двух огней он знал, что уже заведомо проиграл, и убедился в этом в тот момент, когда обнаружил себя лежащим на животе, податливо принимающим смазанные тонкие пальцы внутрь себя. И чувство в груди и горле полыхало необычное: было во всегда нежном Коневе что-то такое неописуемое, необычное, почти животное. Словно демонстрировал он ту самую свою темную сторону, о которой всегда с осторожностью отзывался как о том, что «Володе знать не нужно». И все было неплохо, даже очень хорошо, но первый звоночек к тому, что завтра Вове будет еще хуже, прозвучал вместе со сдавленной хмельной фразой, сорвавшейся с уст Юры, неожиданно отвесившего шлепок по нежной коже ягодиц Давыдова перед тем, как медленно войти смазанной головкой своего члена: - Может, лучше найду презерватив? А то вдруг твой любовник успел тебя чем-то заразить? Фраза эта еще надолго останется шрамом на и без того беззащитном в те мгновения сердце Володи, что был и без этого противен и самому себе, а еще и, судя по всему, Коневу. Но ответить у Вовы сил не было - все они ушли на протяжный стон, раскатившийся эхом от стен плотно закрытой спальни, едва только он ощутил, как медленно Юра заполняет его изнутри. Володя прерывисто и хрипло стонал в подушку сквозь сжатые зубы - для охваченного желанием Конева он все еще был слишком узок, но признаться в том, что испытывает боль, не решался. Особенно с учетом того, что Юра двигался не так уж и быстро, и даже хлопки разгоряченных тел звучали не так часто, как было всегда - привычной амплитуды не было. Что-то в этом всем было не то. Сам Юра был не тот. Всегда такой нежный ранее, сейчас он позволял себе то отвесить удар по спине Вовы, то потянуть его за волосы, заставляя прогнуться чуть сильнее. - Под ним ты тоже так стонал? - разгоряченный Конев вошел до основания и остановился, притянув Давыдова к себе за шевелюру, свободной рукой пытаясь удерживать шаткий баланс, опираясь кулаком в упругий матрас. И Володя готов был поклясться, что чувствовал всем нутром те самые гадкие нотки желчи, податливо прогибаясь в пояснице, едва сдерживаясь от болезненных вскриков. За окном барабанил дождь, такой же ритмичный, как и движения Юры бедрами. От шлепков его больших ладоней с длинными пальцами, попадающих куда только можно, горели спина и задница, и сам Володя, раньше статично пытающийся уломать всегда нежного и аккуратного в действиях музыканта на хоть что-то «пожестче», терялся в ощущениях: понимал, что эту боль заслужил; но наслаждался ей, тяжело вздыхая от каждого нового шлепка или укуса, оставленного Юрой на его покрытой мурашками шее. И совершенно не вязалось в его, Давыдова, одурманенной смутным удовольствием голове, как может он получать наслаждение от «наказания» за свои далеко не самые хорошие поступки. Володя не понял, когда неожиданный оргазм его настиг: в какой-то момент рука Конева плавно перекочевала с его макушки на горло, с усердием пытаясь сдавить выпирающие мышцы, опоясывающие яремные вены, пока перед глазами Давыдова энтропичным роем проявлялись то стаи мурашек, то цветастые круги-фейерверки; и руки его, придерживающее находящееся на грани нереальности тело, млели, пока не уронили туловище почти бездыханного Вовы лицом в подушку. Он громко взвывал, чувствуя, как рука Конева молниеносно оказалась на его члене, буквально выдавливая капли семени из налитой кровью головки, отодвигая крайнюю плоть. Очнулся Давыдов все в той же темноте, не зная, сколько прошло времени с момента их с Юрой близости - пять секунд или пять часов. И в чувства привели мелкие шлепки по щекам от перевернувшего его на спину тяжело дышащего Конева, заплетающимся языком проговаривающего: - Живой? Вова разлепил близорукие глаза и кивнул, совершенно забывая, что вряд ли музыкант в темноте увидит его положительный жест. Внутри неприятно хлюпало, но было тепло и хорошо: в первую очередь, от осознания, что та самая «звездочка» с первого ряда сцены - Юрка - лежал рядом и даже не спешил вытираться, измазанный в липкой сперме - своей, спущенной парой минут ранее частично на спину Давыдова, частично - внутрь него, и Володиной, остатки которой остались на его ладони. - Живой, - прошептал Вова, сглатывая вязкую слюну и щупая кончиками пальцев кожу на горле. Юра зашевелился и перевернулся на бок - лежащее сбоку от него одеяло зашуршало, и по шороху этому Володя наугад мог примерно определить, что он собирается вставать. Давыдов знал, что стоит Коневу хотя бы один раз подняться - и из спальни он снова исчезнет. И вряд ли вернется обратно. - Останешься со мной? - с надеждой в голосе едва ли не взмолился Вова, наощупь пытаясь притянуть Юрку к себе. На что музыкант лишь фыркнул: - Я руку замарал. И в следующую секунду Володя ощутил на своих губах давящие кончики пальцев, бессознательно впуская их в рот, слизывая остатки горькой смеси спермы: и своей, и чужой. По правде говоря, свое семя Давыдов однажды уже пробовал - из интереса, совершенно случайно. А может, и не раз, просто плохо помнил, отсасывал ли кому-нибудь после дрочки. - Не волнуйся, в заднице у тебя была другая рука, - с ухмылкой произнес Юра, отчего Володя, даже не задумавшийся об этом, подавился слюной и закашлялся. Но даже без этого утешающего факта Давыдов чувствовал себя униженным и грязным. Согласным на все, лишь бы безмолвно вымолить свое прощение, на которое мало рассчитывал, но все же надеялся, что эта ночь что-то изменит. Пусть и немного, но станет отправным толчком к пусть бы коротким, но добрым и отзывчивым взаимодействиям. Давыдов точно знал, что как раньше уже не будет, но полагался на то, что всегда такой добрый и отзывчивый Юрка примет его недостатки - пусть и через вымещение злости во время близости - но хотя бы перестанет его игнорировать! А там и со мнением начнет считаться, и уважать! Но чуда не произошло - следующим утром Володя проснулся в холодной постели один, чувствуя себя брошенным и нужным теперь только для плотских утех. Он грел в душе надежду, что Конев просто ушел на репетицию. Но на календаре было воскресенье. *** За окном рейсового автобуса мелькали огоньки автовокзала, где еще предстояло пройти процесс пересадки: загрузиться в другой, следующий до Харькова, бусик, больше похожий на навороченную маршрутку; опять подготовить документы для посадки, которые еще предстояло найти в ручной клади; каким-то магическим образом перетащить разваливающийся чемодан в багажное отделение. Но все это было не так страшно по сравнению с тем, что как-то придется объяснится перед матерью, рассказать, почему он вернулся. И Маше тоже, она ведь наверняка спросит это раньше, чем поздоровается. Решив пустить все на самотек, Володя как в тумане пересек границу, на паспортном контроле отстраненно рассматривая то зеленую форму пограничника, отмечая, что такой цвет выглядит не так уж и плохо; то пистолет в кобуре, висящей сбоку на ремне брюк госслужащего, рассуждая, как было бы славно застрелиться из такого крупного калибра - и никому ничего не объяснять. *** С приходом первого и уж очень раннего в этом году снега, крупными хлопьями ложащегося на черствую омертвелую землю, Давыдов открыл для себя прекрасный вид отдыха: каждый свой день он заканчивал вечерней прогулкой по лесу рядом с жилым комплексом, и почти каждый день старался проходить путь до ивы - и обратно: так он больше уставал, а, значит, и лучше спал. Его возвращение все окружение (ограничивающееся матерью, ее соседками, Машей и ее хахалем, а также возмужавшим Димой) восприняло хорошо, пусть и каждый считал своим долгом назвать такую резкую релокацию «неожиданной». Но Володя ни с кем общаться совершенно не хотел; каждое утро предпочитал начинать с проверки соцсетей - вдруг Юра написал. Так он рассуждал первые две недели. А дальше решил ограничиваться лишь созерцанием зеленой точки онлайн-статуса, не питая ложными надеждами и без того неспокойное разбитое сердце - Вова абсолютно точно знал, что никто ему не напишет. Тур уже, судя по сменяющейся дате в календаре, должен был начаться - это про себя отмечал Володя, глядя на застывающую от первых заморозок заводь у ивы. И каждый раз принимал стабильное решение - дома первым делом написать и поздравить Юру с возвращением на сцену; и каждый раз приходил к неутешительному выводу: напоминать о себе и снова открывать свою незаживающую душевную рану не стоит. Коневу, наверное, и без него живется замечательно. Дни без четкого плана дел, как отметил для себя Давыдов, сливались в одни большие постоянные сутки без конца и края. Оттого и каждый день пытался вынести для себя хотя бы тезисно «итог даты» - обозначить завершение нового цикла бодрствования. В понедельник подморозило, и пришлось с прогулки вернуться обратно рано - еще до сумерек. Во вторник, сидя на мягком и хрустящем снежном сугробе под оголившейся старой ивой с кренящимися к земле ветвями, рассуждал, что в жизни два раза терял Любовь - первый раз потерял связь с одноклассницей Любашей; а второй - Юру. Вот такая вот игра слов. Причем о том, что Юрку терял он дважды, Вова решил себе не напоминать. В среду подтаяло - и Володя решил прогуляться до разрушенной беседки романтиков вдоль течения, поднимаясь по проваливающемуся снегу в горку. Там не то, что беседки уже не осталось - трудно было вообще отличить локации друг от друга, и если бы не бетонный фундамент, добросовестно залитый почти полвека назад, то Давыдов бы наверняка это место не отыскал. Ему представлялось, что эта беседка, помимо их с Юрой истории, хранит еще не один десяток таких же случаев подростковой и не очень любви. А вместе с любовью - истории разногласий, разлук, измен. «Без одного не бывает другого», - отмечал Давыдов про себя. А в четверг, в свой день Рождения, чтобы не отмечать такой не долгожданный (вернее, вообще не жданный) юбилей, из дома Володя вышел раньше, планируя провести на холоде в излюбленном месте памяти целый день. Ему не нужно было ни тортов, ни свечей - из этого всего он вырос уже лет пятнадцать назад. И день этот, честно говоря, не любил - считал, что если год вдруг предложат сократить на сутки, то число его рождения - первый и самый лучший претендент на вылет из календаря. Телефон оставил дома - чтобы ни от кого, кроме успевшей расцеловать в обе щеки матери, поздравлений и лишних напоминаний не получать. Вместо этого Володя предпочел провести время под оледеневшей ивой, рассматривая, как подтаявшая река тянула в сторону спуска тонкие плиты изо льда с уже пробуренными в них ранними зимними рыбаками лунками. И решил - что загадать желание в такой день может себе позволить. Ладонями, заботливо обернутыми в рукавицы совсем недавно - когда иссушенная кожа от пребывания на холоде начала болезненно трескаться до крови - Володя загреб немного снега, оставляя неровные борозды около своих ног, комкая плотный снежок и прикрывая один глаз, целясь в одну из подвижных прорубей, негромко произнося: - Если попаду, то желание исполнится. Желание у него, честно говоря, каждый день было одно и то же. С ним он просыпался рано утром и ложился далеко за полночь. Замахнувшись высоко над головой, Володя подбросил плотный комок, с грустным вздохом, сопровождаемым паром изо рта, наблюдая за тем, как снежок неудачно шлепнулся на треснувшую под его весом при плюсовой температуре льдину, не долетев всего пары метров до цели. Смятые в плотный шар снежинки теперь медленно и по частям скатывались в холодную воду некогда быстротечной реки, на берегу которой больше двадцати лет назад Давыдов последний раз был искренне и всецело счастлив. - Не расстраивайся, снега еще много, - как гром среди ясного неба произнес чей-то звучный голос за спиной у Вовы, заставив того молниеносно и с опаской обернуться. Здесь, на огороженных сеткой-рабицей развалинах старого лагеря, людей всегда было немного - народная тропа порой зарастала, и лишь пару собачников да пытающихся уединиться парочек наблюдал Володя за все время своих прогулок, и то - до наступивших внезапно холодов. Увидеть кого-то тут сегодня он не ожидал. И как чудится оазис заблудшему путнику в пустыне, чудился Вове в метрах десяти от него, среди ветвей кренящейся ивы, аккуратно подстриженный и побритый Юра - прямо как тот, которого он видел на сцене год назад. Которым тогда восхищался; и которого так страстно вожделел большую часть своей жизни. Только слегка похудевший и с тенью усталости на лице, обрамленном присыпанными снежинками кудрями. Но слишком уж живой была эта иллюзия - выдыхала белые клубы дыма от тлеющей в руках сигареты, утирала текущий от мороза нос и широко улыбалась, то и дело вздрагивая от холода. Давыдову часто приходили в голову разные мысли - что, мол, он сходит с ума, ища в каждом проходящем мимо человеке Конева. И неспроста часто видел его во сне, как живого, но всегда безмолвного. Такого, чтобы мираж говорил - никогда не было. Но фигура, прячущаяся в некогда пушистой кроне голых обвисших плетей из гуттаперчевых веток, перекрикивала назойливый шелест: - Может, лучше свечку задуешь? Вова оторопел, не в силах ступить и шага. Голова разболелась, к горлу подкатила тошнота - совершенно точно пора ехать в психиатрическую больницу и добровольно сдаваться! Чудеса, да и только - Юра с ним говорит. Юра, которого Володя абсолютно точно решил оставить в прошлом, но встречу с которым загадал еще минуту назад, заведомо зная, что промахнется. - Или уже исполнилось? - весело кричала неизвестная фигура, и голос ее, точь в точь Юркин, эхом отзывался в хвойной чаще где-то далеко за проволочным забором. На глаза Давыдова навернулись слезы. Если это шутка расстроенного разума - то ну очень уж плохая и неудачная. Стянув перчатку с и без нее подмерзшей ладонью, Володя протер сначала правый глаз, а потом левый, но силуэт никуда не исчез - лишь приближался ближе, ругаясь отборным немецким матом, когда в ботинки его, точно уж созданные для короткой и теплой европейской зимы, через верх заваливался снег. И улыбка у силуэта была все та же - широкая и до боли знакомая. - Юра? - с недоверием промолвил Вова, сощуриваясь. - Юра! Конев то виновато смотрел в глаза Давыдова, то пытался найти порядком заметенные следы на белом полотне почти нетронутого чистого снега, чтобы ступать по ним и не утопать в очередном сугробе: - Если бы Маша не подсказала, что ты тут, то я бы ни за что сюда не пошел, - бурчал он себе под нос, пока Володя размышлял, как скоро ему почудится что-нибудь еще. Но больше ничего не чудилось. И Юра никуда не исчезал. Становился все ближе, пока не заключил остолбеневшего и замерзшего Володю с горячие и крепкие объятия: - Прости меня, - тихо бормотал Конев, носом тыкаясь в махровый вязанный шарф Вовы, обмотанный толстым слоем вокруг его шеи. - Именинник. Володя, до сорока лет не веривший в волшебство, в тот момент впервые не пожалел о том, что от чистого сердца загадал хоть одно желание в жизни без присущего ему скептицизма. Что, наконец, поверил, что одно глупое суеверие сработает. *** - Смотри! Я пока шел сюда, увидел вот это, - уклоняясь от обледеневших ветвей, музыкант протянул дрожащими пальцами какой-то пожелтевший и опавший лист с зазубринами, оставленными лесными термитами по краям. - Что это? - удивленно прищурился Вова, стягивая с носа запотевшие от холода и слез очки. Развернутый плодолистик на покрасневшей коже ладони Юрки напоминал по форме сердечко. Но неожиданно Конев перехватил пальцами пожухлое напоминание о безоблачном теплом лете, перевернув его вниз головой: - Это жопа. Володя зашелся в искреннем хохоте от, казалось бы, глупой шутки. И он правда давно не чувствовал себя настолько счастливым, как сейчас: хоть и ноги вязли в снегу, и путь до дома предстоял еще долгий. Но поговорить на протяжении всего пути было о чем. Как минимум, получилось договориться о некоторых временных трудностях больше не вспоминать. - Но больше не прощу, - предупреждающе качал головой Юрка, закрывая такую ненавистную для него тему, признав, что возвращаться к ней больше не желает. Вова понятливо кивал, хоть ничего и не слышал вокруг - настолько был счастлив. И надеялся, что Юрочка, руку которого он уместил в свой теплый карман чтобы согреть, не окажется очередным болезненным сном; иллюзией, которая покинет Давыдова с первыми солнечными лучами, пробившимися через плотные шторы. Но Юра не исчезал: ни после семейного ужина с воркующей матерью Володи, ни после дружеской встречи с Машей. И даже после ночи, проведенной в попытках согреть друг друга после долгого променада, Конев остался рядом. Володя абсолютно точно знал: обиды лечатся временем. Но, лежа в объятиях Юрки, сам себе пообещал, что никогда о том, что произошло до этого дня, плохого больше не скажет. И даже постарается не вспоминать. Юра, устало глядящий в белый потолок под утро, рассуждал о том же самом, в полудреме вспоминая свою старую записку, в которую вложил часть своей души и сердца, но только не грамотности: «Что бы ни случилось, не потеряйте друг друга. Что бы ни случилось, не потеряйте себя».