В твоих руках дни мои

      Сегодня Мин Юнги исполняется двадцать пять.       Шумной ночью в баре «Красный сокол» азиатского квартала он пьет ядрёную водку, ничем не закусывает и видит перед глазами только мамину бутоньерку, оставшуюся в груде мусора в одной из каменных урн Старшей школы святого Монро.       В баре гремит музыка и отдает кисло-сладким душком пота и спирта.       Он катает арахис по белому блюдцу и дает знак обновить стопку. Пара капель бесцветной жидкости приземляется мимо, пачкая барную стойку.       И все повторяется снова.       Поток мысли меняет время изложения на прошедшее.       Память всегда почему-то наматывает катушку так, чтобы все опять начиналось с чертового искусственного букета белых цветков, вставленных в петлицу.       А значит, со школьных лет, когда биологический словарь социального толкования еще классифицировал Юнги подростком. Если анализировать строение чисел в английском языке, получается, что подростком человек может считаться до девятнадцати лет включительно, и в рамках данных исчислений приемлемо заключить, что Мин Юнги со стопроцентной уверенностью полагал, что постиг самые простые истины еще в школьные годы. На выпускном, пригубив пунш и рассматривая вращающийся зеркальный шар под потолком, американец корейского происхождения думал о простом и очевидном. Чтобы выжить, нужно есть и спать. Чтобы жить, нужно делать то же самое, только не придавать этому значения. Следовательно, разница между выживанием и жизнью только в одном: в сопутствующей мысли.              Пока остальные танцевали и пьяно валились на пол, хохоча над самими собой, а вокруг пахло потом и дешевыми духами, будущий ученый рассуждал о количестве знаний в мировом сознании.       На нем тогда был костюм глубокого синего цвета и неуместная бутоньерка, купленная матерью. Он помнит, как вытащил ее под конец вечера из нагрудного кармана и опустил в урну возле парадных дверей школы, которую он окончил достойно полученной стипендией в Стэнфордском университете. В тот вечер дороги были сырыми, а каблуки неудобных мужских туфель отстукивали ленивый однотипный цокот. Юнги тащил пиджак в правой руке, шел, расстегнув белую рубашку на три верхние пуговицы, и думал, что половина того, что человек знает, — это информация, собранная кем-то до него. Размышлял, что эта самая половина делится еще на две части: первая подгружается автоматически, пока человек взрослеет, другую же ему предстоит добывать. Для выживания вторая побочна, но, если хочется жить, мудрее расценивать ее фундаментальной.       Вокруг не было ничего, кроме фонарей и редкого шороха шин по влажному шоссе, пока Мин Юнги медленно шел и повторял свою обычную молитву:       — Ричард Фейнман, Дмитрий Менделеев, Чарльз Дарвин, Альберт Эйнштейн, Зигмунд Фрейд, Артур Шопенгауэр, Абрахам Маслоу, Жюль Верн, Энтони Берджесс, Джером Сэлинджер, Федор Достоевский, Герман Гессе…       Каждый шаг приходился на очередное имя, пока будущий студент не дошел до веранды собственного дома. Там он сел на ступени и рассуждал о том, что обладатели имен, и все, им подобные и уже ушедшие, потратили жизни, собрав полученный опыт и знания, а после оставили их здесь, чтобы тот же Юнги смог воспользоваться плодами и результатами чужих экспериментов для понимания окружающего мира, сократив уйму времени, тысячу дней и половину пути.       Юнги всегда знал, что именно страсть к исследованиям привела его на кафедру изучения сверхъестественных явлений и во многом определила жизнь. Все было очень просто: как и остальные, он был намерен делиться всем, что соберет, чтобы в будущем это послужило другим поколениям.       В тот вечер подросток выбросил мамину бутоньерку и, когда женщина вышла за дверь, попросив не сидеть на холодном полу, он даже не обернулся, махнув рукой, а на предложение поужинать просто промолчал.       В тот вечер мальчишка думал о том, что его ждет великое будущее, и еще он твердо знал, что после переезда в общежитие постарается появляться в родном доме как можно реже.       К своим двадцати годам Юнги был из тех людей, которых зовут рационалистами. У него имелась целая внутренняя полка хлестких изречений и афоризмов, взятых им самим на вооружение.       Въезжая на территорию кампуса, он уже считал, что смысл жизни состоит в его отсутствии. Человек может уйти в шестнадцать или остаться до ста, и никто не может его упрекнуть, потому что нет шаблона и строгого правила, нет смысла жизни, и потому пришедший вправе быть исследователем или писателем, нефтяником или секретарем, философом или диспетчером. Мин Юнги укладывался на постель под разглагольствования соседа по комнате и совсем его не слушал, напоминая себе, что отсутствие смысла формирует свободу, генерирует мнения, рождает эпохи, и именно благодаря отсутствию смысла — эта мысль нравилась юноше больше всего — человек в определенный момент способен научиться не бояться смерти и, что особенно важно, уживаться с трагедиями, оперировать ими и, пропуская через себя, вдруг находить в них информацию и формировать из нее опыт, который послужит другим.       Юнги считал, что познал суть вещей в двадцать два, когда заканчивал второй курс, мог красноречиво изъясняться и твердо верил в то, что опыт — одна из фундаментальных причин, по которой человечество оказалось здесь. Согласно этому утверждению и мнению двадцатидвухлетнего студента факультета сверхъестественных явлений, любая жизнь — это вклад, и любая смерть — это тоже вклад.       К двадцати трем студент услышал от профессора философии одну простую фразу. «Случается всякое, а ты просто должен это усвоить». Звучала она так и так же просто стала для Юнги чем-то вроде пароля активации нового уровня мудрости, который к тому возрасту позволил сформировать стойкое мнение обо всем на свете.       Обо всем на свете — это о дружбе и том, как она несовершенна. О любви, всех ее аналогах и том, как много ее сфабриковано в попытке исправно существовать. Об интуиции как связи с тем местом, из которого мы пришли. О поддержке, о том, что ее путают со взаимопомощью или взаимной выгодой, и даже в чистом виде помощь может обернуться для тебя сущими мучениями. О таланте и том, что он похож на гуманитарную помощь, которой недостаточно, чтобы остановить войну.       В двадцать три Юнги считал себя всезнайкой, твердо уверенным в том, что жизнь — это эксперимент, суть которого состоит в том, чтобы, будучи энергией, «отстегнутой» от Вселенной, памяти, происхождения и истории, суметь грамотно адаптироваться.       У будущего ученого была теория, согласно которой, если человеку удается пройти эксперимент, то в качестве вознаграждения он всё вспоминает: про себя самого, про тело, в котором находится, про планету и остальную Вселенную. Во время прохождения он «прокачивает» свое сознание, открывая множество каналов связи, через которые можно почувствовать весь мир, и разобраться во многих процессах, и обучиться спокойствию, и получать помощь из источников, о которых никто в начале пути не мог и помыслить. Юнги считал, что в большинстве случаев данный тест всегда одинаково сложный, и, конечно же, сперва испытуемый ничего не может в нем разобрать, а порой на его прохождение у последнего может уйти больше времени, чем он предположительно определил для себя.       Еще Юнги знал, что не у всех получается. Что люди не выдерживают, сбиваются с пути, проваливаются и часто уходят, пополняя ряды неудачных начинаний или преждевременных кончин. Молодой человек полагал, что в этом нет ничего страшного, если вспомнить — а он жил этой теорией и потому никогда не забывал — что рождается человек не один раз, что он вообще не живет, а экспериментирует, и способен возвращаться сюда раз за разом только лишь по своей воле и ничьей больше.       Юнги был мудрым и добродушным, но при этом самую малость надменным внутри своей собственной внутренней кафедры с ее выводами и исследованиями. Будущий ученый вполне терпимо взирал на тех, кто, по его мнению, проваливал эксперимент, при этом про себя самого упрямо думал совершенно обратное. Что он-то проходит сносно, он-то постиг дзен, разобрал всё на детали, раскрыл уже половину каналов и движется по самой достойной из схем.       Студент Стэнфордского университета писал диплом к концу четвертого курса бакалавриата, когда круг зазубренной мудрости разорвался простым телефонным звонком ранним утром двадцать девятого декабря.       Офицер представился офицером, а потом сломал одного недоученого, и иногда Юнги кажется, что купол его высокомерных теорий лопнул не над ним, а где-то в горле, как светодиодная лампочка, которую легко запихнуть в рот, а вытащить обратно невероятно проблематично.       Подтверждая личности трех трупов, чьи лица казались халтурно выполненными экспонатами музея мадам Тюссо, Мин Юнги хотелось смеяться. Пока сотрудник морга держал накрахмаленную простынь слегка приподнятой в районе головы матери, уже ничейный сын вслух повторял свою вторую молитву. Рядом стоящий офицер отлично слышал шершавое надрывное «случается всякое, а ты просто должен это усвоить, любая жизнь — это вклад, и любая смерть — это тоже вклад».       Он повторял ее целые сутки. И следующие за ними. Повторял во время похорон и уже после — почти целый месяц, прерываясь лишь на сон. Если не получалось вслух, тогда отчитывался про себя.       Изо дня в день как заклинание, которое не сработало, потому что одну часть в нем вечному отличнику и умельцу закрепить так и не удалось.       Случается всякое. Это он принял. Любая жизнь — это вклад — безусловно. Любая смерть — это тоже вклад — верным считал и это. Не по плану пошло только то, что он просто не смог это усвоить.              Значение у этого было лишь одно. Жизнь — это эксперимент, и Юнги провалил его, как и миллионы людей до него и столько же после.       Сегодня ему двадцать пять.       Бывший ученый мальчик никогда не умел пить, а с тех самых пор кажется, что отныне не умеет только пьянеть.       Он осушает, не морщась, и шумно втягивает воздух, чувствуя, как болят сгорбленные плечи.       Он улыбается, кусая нижнюю губу и размазывает пальцем прозрачную жижу вокруг рюмки, пока кто-то неосторожно толкает его локтем, проходя мимо.       Мысли всегда вешаются на одной и той же веревке. Она каждый раз рвется.       Где-то сбоку хриплый голос заказывает десять стопок текилы. Мужской тембр совсем рядом набирает громкости и где-то посередине рушится, скатываясь вниз. Юнги не хочет прислушиваться, но бармен исчезает в другом конце стойки, так что остается только вплести холодную липкую ладонь в черные волосы и поймать левым ухом обрывки слов:       — … не представляет былой опасности, нужно этим пользоваться.       Юнги шмыгает носом, зачесывая влажные пряди за уши, и смотрит через плечо в толпу народа на танцплощадке. Девушка в белом платье опускается низко-низко, упираясь носом рядом танцующему мужику в пах.       — Мне кажется, это хреновая идея. — Голос совсем рядом грубый и басистый. — Мы говорим про негоцианта, он лучший в своем деле, это чт…       — Был лучшим. — Юнги нехотя переводит взгляд на крупные покатые плечи, завернутые в потертую нубуковую кожанку. У впереди сидящего мужика на затылке выбрита буква Z. — Ты прекрасно знаешь, что сейчас он сдал дела папаше и не высовывается из своей норы.       — Тем не менее коллекция камней все еще при нем, он может быть опасен. Ты забыл, что он сделал с бандой индонезийцев?       Бывший ученый подается спиной назад, хватаясь глазами за вытянутое бородатое лицо загорелого латиноса в бордовой рубашке с поднятым по-вампирски воротником. Тот вторжения не замечает, смотрит на полупустой бокал пива. Кружева пены опоясывают прозрачные стенки, как пузыри воздуха разбитой о берег волны.       — Это он на силе гнева и скорби, прошло уже полтора года, он затух и, блять, даже не ведет толком дела. Я тебе реально отовариться предлагаю. Сделаем по красоте — поднимемся в глазах Джека, представь, как заживем?       — Представил. В гробах.       — Послушай меня, трус нерадивый. Негоциант — сейчас легкая добыча, это буквально наш шанс.       Юнги бессознательно хмурится, пропуская момент появления в поле зрения бармена.       — У меня такое чувство, Гейб, что ты просрал где-то инстинкт самосохранения и вместо него понабрался дрянных слабоумия и отваги. — Мужик в бордовой рубашке морщится и пальцем тычет в опустевший бокал, прося повторить. — Члены «Сенлин» никогда не были и не будут «легкой добычей», окей? Негоциант опасный стратег, ему пытались перейти дорогу десятки раз, но он всех ставил на места. Ты недооцениваешь его и забываешь, что у него еще папаша есть. — Я вижу возможности, тупица, а не трясусь обоссавшимся щенком. — Нубуковый Гейб подается вперед, слегка качнувшись на барном стуле. Его голос мокрый и пенный, обрывки слов стираются музыкальными битами, но в свое время над расшифровкой мистических записей Юнги провел столько часов, что разобрать чужие реплики не составляет труда даже под градусом. — Ким Тэхён сейчас не тот, каким был. На рынке его уже тринадцать месяцев превосходит Каннингем, он даже в ус не дует, ему это нахрен все не всралось после смерти своей малолетки, мужик потерял ко всему интерес, он сейчас как раненый хищник, это, блять, жирнющая мишень, и не воспользоваться таким шансом — это прямо грех греховный, ты сечешь или ты долбоеб? А папаше пофиг, наше дело маленькое — прибарахлиться и исчезнуть, Джек потом сам разберется, он мощь наращивает, территории расширяет, он не хуйня какая-то в проруби.       Юнги против воли услышанное анализирует.       Он знает, кто такой Ким Тэхён.       В этом городе после революции нравов развелось столько преступных группировок, что о них осведомлены даже школьники. Малышня разыгрывает сценки, притворяясь героями комиксов, видеоигр, мультсериалов, и среди всей этой игротеки отдельным сетом значатся банды Санта Рико, представляющие из себя криво вышитое одеяло, состряпанное путем соединения рваных этнических лоскутков.       Юнги не совал нос в это болото, но не знать ярких представителей основополагающих группировок в этом городе невозможно. Для уже бывшего ученого имя Ким Тэхёна было чуть ли не побочной частью профессиональной деятельности, на которой ныне Юнги поставил крест. Как, собственно, и на всей своей жизни, преисполненной когда-то причесанной мудростью и размалеванными теориями грамотной реакции на повороты судьбы.       Человек, чье имя все еще проскальзывает в хмельной речи дураков, мечтающих о большом куше, приходится единственным сыном главы китайской организации «Сенлин», и в общей системе ее бизнес-ответвлений остается известен как негоциант, занимающийся добычей и продажей произведений искусства, драгоценных камней и психопомпов. Последние — бомбы рынка подпольной экономики и эдакое Эльдорадо нового времени — имели к Юнги непосредственное отношение каких-то полтора года назад.       Он не был охотником за ценностями, но эти камни повлияли и на его судьбу, в свое время определив профессию и жизненный путь. Путь, который теперь уже канул в прошлое, но остался кляксой подростковых стремлений напоминать о том, что даже магия, сброшенная золотыми парашютами на головы жадных до превосходства людей, не способна иной раз сотворить самое простое чудо — вернуть к жизни тех, кто умер.              Когда-то Юнги мог лишь догадываться, что чувствует держатель, чей камень еще способен снабжать феноменальными дарами. Сейчас, вот уже чуть больше месяца бывший ученый может сказать наверняка, каково это ощущение — когда горячая энергия струится от пальцев по венам, разгоняя кровь и расширяя зрачки. Теперь Юнги знает, что чувствует человек, получая сверхсилу, но ни восторга, ни профессионального любопытства так и не испытал.       Он вообще уже мало что испытывает, кроме густой болотистой скорби, разъедающей душу плодящимися термитами воспоминаний и сожалений.       Молодой человек снова болезненно улыбается и заказывает сразу три стопки, не спеша осушить залпом. Мужчины по левое плечо продолжают говорить о негоцианте, не заботясь о том, что в тесном килькообразном ряду плотно поставленных барных стульев их разговор могут слышать как минимум два человека, сидящие от них по бокам.       Юнги пододвигает к себе первую рюмку.       Недальновидные мужики перечисляют недвижимость этого Ким Тэхёна, прикидывая, где он может держать коллекцию своих камней.       Вроде бы тот, что сидит спиной, ставит свою бороду на дом в районе Эндберг Драйв, и второй — Гейб зовет его Риком — облизав верхнюю губу от пены, заключает, что это заочный фейл, ибо особняк негоцианта — неприступная крепость, и двум дебилам вроде них туда не пробраться, даже будь у них камни невидимости.              Все, что Юнги слышал про негоцианта, всегда касалось исключительно злополучных камней.       Только большие палаты научно-исследовательских секций могут похвастаться хотя бы дюжиной еще активных и не потерявших свой потенциал кристаллов. В такие секции молодой студент и мечтал попасть, закончив учебу и грамотно себя зарекомендовав. Он горел этим сверхявлением середины двадцать первого века, хотел разгадать смысл, стать ближе к таинственному проявлению времени — мистическим могильным камням, изменившим человеческий уклад и перевернувшим привычные знания о мире. Но парень учился не в столице и не имел доступ к запретному, его лаборатория изучала лишь деактивированные камни — те, что потеряли свой потенциал и растратили силы в виду злоупотребления или с течением времени. Такие вот кристаллы и поставлял университетской лаборатории Ким Тэхён. Подобное не афишировалось, намеками и недосказанностями подтверждаясь лишь в узких кругах, а Юнги просто был из тех, кто умел запоминать и всегда держать ухо востро.       Сегодня, пожалуй, еще один наглядный тому пример.       Бывший студент знает, что Ким Тэхён не только делец, но и коллекционер, вполне логично оставляющий при себе некоторые камни. Какие — никто, конечно, досконально не знал, но это не было секретом, а Юнги и вовсе нет и не было до этого никакого дела. Единственный психопомп, который имеет для бывшего ученого какое-либо значение в нынешних реалиях, лежит у него в подкладке утепленной джинсовой куртки, убранной под деревянную половицу в двух метрах от стеллажа с сервизом. А проблема лишь в том, что Юнги, оказывается, неудачливый и мало на что годный человек, который, даже касаясь пальцами чистой неизведанной магии, не способен изменить ход событий и повернуть вспять трагедию.       Тот самый Рик вдруг с каким-то неуместным веселым оскалом называет Ким Тэхёна педофилом. Чей-то хохот в другом конце барной стойки накладывается на эту грязную ремарку карикатурной аранжировкой.       Может быть, именно здесь Юнги стоило бы допить последнюю стопку и уйти, оставляя позади весь этот сброд безнравственных аморальных ублюдков, но он почему-то остается. Почему-то начинает жевать горчащий на языке арахис и опирается локтями на стойку, не глядя расстегивая грифельную толстовку, чтобы собравшийся под ней пот прокатил зерновыми иголками от самого затылка.       Гейб в нубуковой куртке просит обновить ему пиво и говорит, что видел однажды «этого парня», а потом без тени омерзения хрюкает: «ему на вид было четырнадцать, я уверен, что он уже тогда его трахал».       Юнги опускает голову на сложенные руки и пропадает в потливой темноте собственного купола. Ему становится противно.       Сначала от того самого Ким Тэхёна, который, судя по всему, любит растлить малолеток. Ни возраст, ни внешность этого человека Юнги не известны, но природа зачем-то подарила ему богатое воображение, и голова — дурная залитая спиртом башка — без предупреждения и запросов рисует тот самый дом в районе Эндберг Драйв, наверняка роскошную спальню, в которой плотно закрываются шторы и шершаво скрипит кровать, пока на свежих простынях беззвучно плачут дети, не понимая до конца, что делает с ними взрослый голый ублюдок.       У Юнги сжимаются кулаки.       А потом становится тошно уже от самого себя.       Ему, похоже, все равно на то, что делает с несовершеннолетними детьми этот чертов Ким Тэхён, чьи люди добывают камни, приобретая монополию на целые кладбища путем ухищрений, шантажа, угроз и незаконных манипуляций.       Все равно, потому что единственное, за что он цепляется, единственное, что удерживает его за этой барной стойкой, это вскользь оброненная фраза. «Ему нахрен все не всралось после смерти своей малолетки, мужик потерял ко всему интерес».       У Юнги сводит живот от собственного равнодушия. Все, о чем он думает, это о выгоде для самого себя. О возможностях, о какой-то нездоровой надежде, только что родившейся с криками и плачем посреди вот этой черни очередной ночи очередного дня одного несостоявшегося ученого, блюющего скорбью по утрам.       Ничего полезного он больше не слышит, хоть и сидит до самого конца, пока эти двое не встают, роняя пустой бокал, и не уходят, закинув на плечи друг друга руки как самые верные на свете друзья.       Тогда Юнги уходит тоже. Выходит следом, берет смартфон и делает вид, будто ругается с изменившей ему подружкой. Это привлекает внимание остановившихся покурить дураков — они насмешливо смотрят и что-то говорят про узкоглазых и коротышек, пока один такой тайком делает фото, развернувшись под правильным углом.       Утром, рассматривая сделанные снимки в желтизне фонарных столбов, бывший студент думает, что, может быть, у него нет души. Его снова тошнит, но на этот раз не только скорбью. Разводы рвоты пахнут арахисовой пастой, а в носу щиплет, заставляя глаза слезиться.       Умываясь и глядя на выцветший каштан секущихся волос, маленькие губы и особенно узкие глаза с паутиной лопнувших капилляров, Юнги думает, что мир очень жестокое место, раз чертов педофил вдруг становится шальной идеей, больной надеждой, символом потенциальной вероятности, шансом ухватить время за хвост и все сделать по-своему.       В то утро Юнги решает, что душа ему без надобности, проверяет камень, убеждаясь, что кристалл в нем пусть тускло, но еще горит, а после собирается и выходит из дома, начиная свой поход по поиску информации.       Первым, что он делает, это за неделю продает аптечный пункт — дело всей жизни его деда, а впоследствии и его отца. Деньги отдают наличными, и следующие две недели он тратит их, всовывая в руки нужным и ненужным людям, пытаясь проложить себе путь до кого-то, кто знает больше и будет готов рассказать. Кого конкретно ищет, сказать Юнги не может даже самому себе. Но он двигается в определенной последовательности внутри и по периметру азиатского квартала, пару раз вылетая с разбитой губой из игрового зала и один раз получая крупной ладонью по хребту.       На девушку с именем Мелани он попадает лишь через месяц. Наводку на нее дает мужик из ломбарда только в обмен на кулон матери, качающийся у Юнги меж ключиц, пока он, опираясь на сложенные руки, лезет головой в небольшое окошко.       Мелани продает лотерейные билеты недалеко от магазина Macy’s прямо в конусообразном островке на дороге. Такие точки принадлежат американским гангста, чьи подставные люди ползают по вагонам метро с раскрытыми пакетами, хаотично тряся руками и делая вид, что ослепли еще при рождении. Юнги нужно выйти на брата Мелани, и поэтому, трахая ее на третьем свидании в небольшой комнатке, которую та делит с соседкой, парень думает лишь о том, когда совершенно ненасытная и громкая блондинка уснет, чтобы он мог найти номер телефона ее брата в чужом смартфоне в сине-белом чехле.       Брат Мелани оказывается щуплым длинноногим янки, носящим в кармане кастет и через слово вставляющим мат. Юнги приходится здорово изощряться, чтобы получить информацию хотя бы об одном из бывших людей негоцианта, упорно продвигая байку о том, что он ищет некоего Ван Чжу, который работал на Ким Тэхёна и который, как Юнги якобы знает, ушел от него после того, как тот перестал активно вести дела, и что этот Ван Чжу нужен Юнги позарез, а где искать не знает, а дело срочное, отлагательств не терпит и вообще он готов отдать любые деньги, так что только назови сумму, и будет тебе самый легкий в жизни навар. Брат Мелани — Себастьян — конечно же, никакого Ван Чжу не знает, но, получив к наличным еще и наводку на двух парней из бара, которые собираются обокрасть Ким Тэхёна, а значит, есть возможность ушло за ними проследить и потом отобрать добытое, называет Юнги лишь два слова: «Энси» и «Ра».       На то, чтобы вывести из этого ребуса хоть что-то полезное, уходит три дня. Долгая пытка гугла с припиской к словам названия города дает Юнги лишь одну мало-мальски допустимую лазейку, на которую он ставит ровным счетом ничего, пока едет в метро до станции Юнион-Плаза, где, согласно картам гугла находится пиццерия с неуклюжим дурным названием «Ра».       Первым делом Юнги обращает внимание на вывеску. Банальный глаз бога Гора и стеклянные панорамные окна. Помещение внутри до смешного маленькое. Открытая кухня впереди, глухая голая стена справа, лишь три стола в окружении кресел слева. И всё.       Часы показывают начало десятого утра. Женщина в фартуке брызгает моющим средством по столешнице для выдачи продуктов с кухни, протирая поверх тряпкой. Юнги почти сразу понимает, что место малопроходное и нацелено в основном на доставку. Его замечает один из поваров и подзывает к нему администратора. У пятидесятилетней женщины азиатская внешность и очень добродушное лицо. Юнги спрашивает, знает ли она кого-нибудь по имени Энси, ни на что не надеясь, и когда в ответ совершенно искренне качают головой, даже не удивляется.       Потерянный человек стоит еще немного, рассматривая помещение, думает, прикидывает, даже признает, что зря тратит время и пора бы уже уйти, однако с места двигается не сразу и, когда администратор, бросающая на него взгляды все те четверть часа, что он успел простоять задумчивым истуканом, подходит снова уточнить, будет ли ему угодно что-нибудь перекусить, просто на удачу интересуется, кто владеет этим местом и можно ли с ним пообщаться.       Женщина совершенно искренне сообщает, что пиццерией владеет ее дочь и почему-то сразу же, ни о чем не думая, набирает ее номер, прямо при незнакомце оповещая ту о том, что ей интересуется некий молодой человек. Юнги называется, потому что на него смотрят вопросительно, хоть и знает, что имя никому ничего не даст. На том конце справедливо уточняют, с какой целью он спрашивает, и тогда парень бросает — снова просто на удачу — совершенно безнадежное «это насчет Энси».       У владелицы пиццерии оказывается высокий конский хвост явно нарощённых волос и очень недовольный вид. Она встречает Юнги за одним из столов уличного кафе недалеко от парка Пайнбрукс, приглашая сесть на соседний плетеный стул лишь надменным движением руки в черной кружевной перчатке.       Первое, что она говорит, оперев локоть на круглый столик с маленькой икебаной по центру, это справедливое лобовое:       — Кто ты такой?       Юнги повторяет то, что напротив уже и так знают:       — Мин Юнги.       — Я не спросила имя. Я спросила, кто ты есть.       — Никто. — И по мнению самого ответчика, он не врет. — Ни профессии, ни будущего, ни амбиций. Я ищу человека по имени Энси.       — И для чего человека по имени Энси ищет юнец без профессии, будущего и амбиций?       Юнги снова заводит шарманку про того самого Ван Чжу, но не успевает разойтись актерским мастерством и на второй абзац отрепетированной чуши, как его осекают грубым и однозначным:       — Ты врешь.       — С чего вы взяли?       — Я вижу.       — Где еще я соврал?       Леди в тонкой белоснежной блузе складывает обе руки на стол и наклоняется вперед так, что узкие худые плечи надвигаются обрывами крутого карьера:       — Ты мне скажи.       Бывший ученый бывший во всем, но головой еще соображает. Ему нужно лишь пару секунд, чтобы, прошерстив пару тройку вариантов, выцепить самый логичный:       — У вас есть детектор.       Владелица пиццерии со странным названием чуть щурится. Азиатский разрез превращает глаза в тонкие мазки подводки с расходящимися лучами ресниц:       — Ушлый Мин Юнги. Так я услышу, наконец, что ты хочешь?       Детекторами просторечно называют психопомпы, которые позволяют считывать произносимую ложь в радиусе пары метров. Согласно теории кристаллы при этом теплеют и вспыхивают зелеными ветвями-вспышками, словно плазменный шар из магазина декоративных побрякушек. Если у дамы именно такой, то врать не просто бессмысленно, а даже опасно с учетом того, что растущее недоверие может спугнуть и оставить Юнги кусать локти да ругать себя за то, что просрал явную лазейку.       — Мне нужен доступ к Ким Тэхёну. Я ищу кого-то из его людей, кто мог бы ответить на пару моих вопросов и, если они окажутся теми, в которых я нуждаюсь, устроить нашу с ним встречу.       Дама перестает щуриться и, убирая локти со стола, слегка подается назад. Официант ставит перед ней пухлую чашку кофе с пенистым изображением бабочки.       — А говоришь, что нет амбиций. — Юнги отвечает «нет» на вопрос официанта о заказе и даже не смотрит в его сторону. Леди обхватывает дымящуюся чашку наманикюренными пальцами и дожидается, когда парень в фартуке двинется дальше между столиками. — И для чего тебе понадобился такой человек, как Ким Тэхён?       — Я хочу предложить ему кое-что, но для начала мне надо убедиться, что он в этом нуждается.       — И что ты хочешь ему предложить?       Юнги предполагает, что ответ леди не понравится, но другого у него нет:       — То, что должно остаться только между мной и ним, если он заинтересуется.       Женщине на вид не больше тридцати. Она выглядит молодо, педантично и свежо. А когда отпивает кофе, ломая кривой линией рисунок и морщась от вкуса, лицо на секунду или две приобретает с десяток лет сверху.       — Боюсь тебя разочаровать, амбициозный Мин Юнги. — Она хмыкает, опуская глаза. Отстраняет чашку и медленно, даже манерно обхватывает тонкими пальцами серебряную ложку с блюдца. — Но Ким Тэхёна отныне невозможно ничем заинтересовать.       — Вы знакомы с ним? — Отчаявшийся человек идет ва-банк. — Можете устроить нам встречу? Я заплачу за нее.       — Я знаю его, но не обладаю тем статусом, который позволил бы мне устраивать с ним встречи. Раньше его можно было завлечь хорошеньким психопомпом, но с недавних пор он их ненавидит.       Леди зачем-то принимается постукивать ребром ложки по стенкам чашки. Звон негромкий, но на фоне щекочущих червячков предзнаменования, заселивших живот, кажется почти церковным.       Вопрос Юнги задает, даже не стараясь скрыть надежду в голосе:       — Это связано с тем, что он потерял кого-то не так давно?       Накрашенные брови женщины подлетают к линии волос, звон ложки обрывается:       — Для человека без будущего ты неплохо осведомлен.       В эту самую секунду от бесполезных витиеватых фраз человека без будущего начинает подташнивать. Вместе с бурлящим нетерпением:       — Я должен с ним встретиться. И вы определенно можете мне с этим помочь. Какова цена?       — Цена? — Настрадавшаяся ложка падает обратно на блюдце, женские глаза врезаются в мужские. — Правда. Что тебе нужно от него?       — Я не могу сказать. Но это не причинит ему вреда. — Недоученый частит и, наверное, забывает моргать, не сводя пристегнутого взгляда. — Никаких дурных намерений, тайных замыслов и хитрых помыслов. Я хочу помочь ему. И попросить за это помочь мне. Это все, что я могу сказать.       Леди отодвигает кофе подальше и снова кладет локти на стол, оценивающе рассматривая парня перед собой. Чуть склоняет голову к плечу, заставив качнуться хвост:       — Сколько тебе лет?       — Двадцать пять.       — Ты был знаком с ним?       — С кем?       — С его… — Она выпрямляет шею и перестраивает исходную мысль: — С мальчишкой, что жил с ним.       — Нет.       Тонкие пальцы отбивают рандомный бит по локтю:       — Тогда ты ничем не можешь ему помочь.       У Юнги в груди вспыхивает раздражение, мешается с нетерпением, врезается в застоявшуюся скорбь, и это вот кисло-кислое трио толкает его отзеркалить позу собеседницы:       — Я могу. — Стол под его напряженными локтями слегка скрипит. Вокруг слышны разговоры, чей-то смех, отдаленно мягко шелестят шины гироскутера, но для Юнги весь остальной мир с его звуками и геометрическими фигурами вот уже полтора года пустой бесполезный макет из бумаги и картона. Он видит только цель, и у нее сейчас взрослое высокомерное лицо, алая помада на губах и вздернутый суженный косметикой нос, выделенный на кончике хайлайтером. — Мне лишь нужно знать ответы. Этот мальчишка, о котором вы говорите. Что он значил для Ким Тэхёна? Что бы он сделал, если бы его можно было вернуть? Насколько важен он был для него? Он же не был просто очередным ребенком для растления, если его смерть так повлияла на этого человека?       Рассыпанная крупа сброшенных вопросов закольцовывается дерганьем женских плеч. Женщина обхватывает локти ладонями и проговаривает со смысловыми паузами поставленной речи рассказчика:       — Старые добрые байки. — После чего отворачивается в сторону проезжей части дальше от кафе и качает головой, снабдив выражение лица откровенным пренебрежением: — Мне даже нравится, что этого ублюдка все поголовно считают педофилом. И отвечая на твой вопрос: в этом мире негоцианту не было ни до кого дела, кроме этого избалованного ребенка. — Она возвращает взгляд собеседнику, делаясь в мгновение ока строгой и как будто даже… уязвленной. — Но даже если бы ты и впрямь мог чем-то помочь теперь, когда этого засранца больше нет, я буду готова слегка указать тебе путь не ради чертового Ким Тэхёна, которого я терпеть не могу. Я проложу тебе путь ради своего брата, который — если тебе и вправду есть что дать — может быть, именно в этом и нуждается.       — Ваш брат?       — Энси. — Она снова морщится. На этот раз показательно и особенно выразительно. — Это прозвище, которое он получил в этом треклятом «Сенлине», связавшись с чертовым Ким Тэхёном. Ты найдешь его в баре «Крейслер». Он спивается там второй год. И если застанешь уже в кондиции, он ответит на все вопросы — тебе даже не придется исхитряться. — Женщина тянется к крохотному клатчу, до этого опущенному на стол, вынимает из него тонкую позолоченную визитку с изображением глаза бога Гора и, приложившись большим пальцем к обратной свободной от изображений стороне, заворачивает в белую салфетку и пододвигает ближе к Юнги. — Покажи вот это бармену и скажи, что ищешь Хосока. Это имя того, кто тебе нужен. Он больше не зовет себя Энси. Это тот пацан дал ему это прозвище.       Она уходит, не заплатив за кофе.       Юнги понимает это, только когда тот самый официант окрикивает его, уже нацелившегося на спуск в подземку.       Бар «Крейслер» — это складское здание, со вкусом и деньгами обустроенное под клуб с двумя этажами, кирпичными вставками, неоновыми сумерками и закрытыми кабинками со звукоизоляцией и персональными колонками.       В одну такую Юнги отводит человек в бабочке на голое тело после того, как бармен считывает отпечаток с визитки и, проверив на подлинность на детекторе банкнот, дает добро и ставит перед Юнги рюмку текилы за счет заведения.       Юнги рюмку опрокидывает, сыпля соль в рот прямо из подъехавшей по мраморной столешнице солонки.       В закрытой кабинке пилон на круглой подножке, розовый неоновый полумрак, кожаный угловой диван строго напротив шеста и трубки ледяного света по краям низкого стеклянного стола.       Крупный мужчина в белой майке сидит перед ним на коленях и сосредоточенно и даже бережно расчерчивает скрученной банкнотой три кокаиновых дорожки, помогая себе пальцами свободной руки. За негромкими битами чего-то электронного наркоман не замечает чужого присутствия, слишком бережно нависая над порошком, и даже слегка опускает голову, чтобы оценить четкость линий под углом.       Пока мужчина засасывает первую, тут же запрокинув голову, Юнги по-прежнему остается незамеченным.       У человека перед ним открытые плечи, сильные руки в татуировках красных черепов, примерно двухнедельная щетина на овальном лице и шипы-серьги в многочисленных проколах вдоль обеих ушных раковин.       Черная безобъемная масса давно нестриженных волос облепляет заднюю часть шеи и свисает редкими прядями к щекам, оставляя видимым прямой пробор строго посередине и татуировку организации, о которой трещали мужики в «Красном соколе», под подбородком.       Мутные миндалевидные глаза натыкаются сначала на поношенные кеды незваного гостя, после на колени в рваных джинсах, подол темной толстовки и только потом — завершенной подгрузкой — добираются до лица, немного спрятанного под кепкой.       Юнги нужно не больше трех секунд, чтобы понять, что мужик перед ним совершенно и беспросветно пьян. Полупустой бутылкой чего-то темного и мешочком порошка, вторая линия которого исчезает вслед за первой, когда мужчина заканчивает беглый бессвязный обзор незнакомца и ныряет лицом обратно к столу, прижимая незадействованную ноздрю большим пальцем.       Предположительный Хосок по прозвищу Энси звучно шмыгает носом, гортанно выстанывая, и, бросая долларовую банкноту, раскидывает руки в стороны, как измотанный воин, приветствующий зрителей в Колизее. Он жмурится, рваным движением растирает лицо, задевая пряди. Голова дергается, силясь избавиться от мешающего закулисья, чтобы снова найти глазами застывшего у двери Юнги, театрально провести левой рукой по воздуху параллельно полу и уткнуться ладонью в его окутанную розовым цветом фигуру:       — У тебя есть будущее, парень?       Голос у этого Хосока прокуренный, тяжелый и самую малость заторможенный дурманом.       Юнги разочаровывается лишь на первые пару минут.       Странный вопрос приходится на последнюю из них. А потом бывший ученый вспоминает слова сестры и берет себя в руки:       — Нет.       — Сонха мне звонила. Сказала, придет парень без будущего. Это ты?       — Я.       Хосок соединяет ладони вместе с характерным звонким хлопком:       — Мы с тобой похожи. — После шлепает рукой по коже подпирающего спину дивана. — Падай. Будешь? — И с пьяной щедростью указывает на все сразу: оставшийся порошок, бутылку алкоголя и разбросанные по столу пачки стиков.       Юнги проходит, ступая по мягкому ковру, отвечая коротким:       — Нет. — И чтобы не спугнуть колючим отсутствием дружелюбия добавляет: — Спасибо.       Мужчина кивает как-то слишком понимающе, продолжая стоять на коленях у стола, наливает себе целый стакан, орошая каплями столешницу, и выпивает залпом.       Юнги тормозит с противоположной стороны, опуская взгляд на янтарного цвета бутылку — на ней золотистыми буквами выведено знакомое много говорящее «Hennessy».       — Стихи любишь? — Хосок спрашивает, пока заполняет стакан по новой.       — Не особо.       — А я люблю.       На вид поэту около сорока, но Юнги подозревает, что пару лет накидывает щетина, откровенно потрепанный вид и что-то еще, не поддающееся интерпретации в первые минуты знакомства.       Он пытается понять, какой подход здесь максимально рабочий, присматриваясь и анализируя. Мужик перед ним, вопреки резвой приглушенной электро-фонотеке, качается из стороны в сторону под ритмы из собственной задымленной головы, вяло моргает потяжелевшими веками и максимально уродливо ползает языком по рядам зубов, при этом широко открыв рот.       Бывший ученый подводит итог, решая, что это, наверное, и есть то самое «уже в кондиции», при котором ему «даже не придется исхитряться».       — Ты работаешь на Ким Тэхёна?       Крупные покатые плечи горбятся, пальцы слишком резко хватаются за бумажный доллар — нос со свистом пожирает последнюю из трех дорожек в ад.       — Работал. — Это он говорит тихо, бормоча под нос одновременно с тем, как шмыгает и чешет указательным пальцем над верхней губой, растирая кожу движением маятника. — Две барабанные палочки. И еще четыре года. — Широкие ладони опускаются к краю стола и отбивают глухой быстрый ритм, иллюстрируя звуки названного инструмента. — Я предлагал тебе выпить?       — Да. Я отказался. Почему ты ушел?       Хосок опирается на стол и поднимается на ноги, подпрыгивая на месте, словно боксер перед началом раунда. Синие джинсы сидят очень низко, даже не закрывая подвздошные кости, от прыжков даже с ремнем те сползают еще ниже — глазам мгновенно открывается волосатый живот без грамма лишнего веса. Юнги как-то бесполезно думает, что этот чувак, наверное, только пьет да нюхает и совсем ни черта не ест. Здесь хреновое освещение, а будь побольше нормального света, он готов ручаться, кожа у бывшего человека негоцианта наверняка была бы бледно-оливковая, нездоровая и выцветшая.       — Я не сам ушел, он меня прогнал.       Юнги забывает о чужой коже, худобе и спадающих джинсах, взрываясь коликами удовлетворения от чужой болтливости, и уже открывает рот задать следующий наводящий вопрос, когда этот Хосок вдруг перешагивает стол, забираясь прямо с ногами, и спрыгивает с другой стороны, слегка качнувшись при приземлении.       Движения чужого тела приносят с собой легкий шлейф, пропитанный густым запахом пота, спирта и чего-то еще приторно-сладкого.       Незваный гость на всякий случай отступает в сторону, сторонясь, и машинально опускает взгляд, замечая, что новый знакомый босой. За счет приспущенных джинсов штанины собираются гармошками на пятках, мешая нормально ходить. А ходить Хосок начинает на скорость. Что-то вроде эстафеты на уроках физкультуры — «из одного конца зала до другого с наклонами и касаниями руки до земли». Только мужчина не нагибается, а просто ходит туда-сюда, периодически шлепая голыми ступнями по пилоновой подножке, тут же грузно спускаясь с нее, чтобы дойти до двери.       Юнги наблюдает за всем этим, немного теряя надежду, и даже вздрагивает, когда Хосок вдруг резко тормозит на полпути и вперивается в него взглядом так, будто тот только что возник из ниоткуда посреди комнаты.       Прежде чем недоученый успевает испугаться чужой мелькнувшей в зрачках агрессии, та исчезает, заменяясь чем-то откровенно нездоровым.       А потом наркоман подбоченивается. Дергает подбородком, как пес. И слишком громко вопрошает:       — Я спрашивал, любишь ли ты стихи?       Юнги взвешивает всё ровно две секунды, прежде чем на ходу изменить показания, смиряясь с тем, что часть с «не придется исхитряться» все-таки была не совсем правдоподобна:       — Не спрашивал. Люблю.       На лице напротив безобразно медленно расползается душераздирающая улыбка, вырастая кадрами самых страшных фильмов про серийных убийц в костюмах клоунов.       По коже Юнги проходит ледяной поток мурашек, обдавая щекочущим оцепенением.       Прежде чем приходит в голову подумать о безопасности или попытаться слиться со стеной, Хосок открывает рот, вдыхает побольше воздуха и громогласно, чинно и без запинки вдруг извергает:       — Я видел небо под водой и небо над землей,       Я был большим, как шар земной, и маленькой блохой,       Когда я небом был, ты был тогда водой,       Когда ты стал как шар земной, я был тогда блохой.              Это куда громче фоновой дискотеки и звука собственного пульса в ушах слушателя.              Мужчина, все также подбоченившись, делает шаг вперед, ступая на ковер:              — Ползет букашка по песку — ей жить всего чуть-чуть,       Вот миг настал — я человек, и по тебе пройдусь.       Умрет букашка под стопой — останется пятно,       А я скитаюсь по земле, измяв ее плато.              К большому удивлению и без того опешившего Юнги поэт из этого пьяного наркомана как по волшебству выходит неожиданно трезвым. И язык не заплетается, и губы не сворачиваются, и глаза блестят пусть нездоровым, но ярким пламенем неизвестно каких костров.              — Мудрец какой мне скажет вдруг — кого искал, убил,       Мир будет долго хохотать, а я — его винить.       Потом умру и попрошу родиться вновь блохой,       Чтоб ты, заняв мой пост, меня сдавил собой.              Здесь он проходит рядом, скашивая глаза к столу, и, не прекращая декламировать, хватается за бутылку, подбрасывая, чтобы ухватиться поудобнее за горлышко.              — Все так нечестно, черт возьми, нам вместе не дано,       Вся эта жизнь — такая дрянь, и не спасет вино.       Но я напьюсь, моя любовь, я пьянством крепко связан,       Я не стыжусь, мне без тебя мой ясный ум лишь в тягость.              И венцом хлесткого театрального спектакля одного актера откручивает неплотно накиданную крышку щелчком указательного пальца — металлический колпак отлетает куда-то на пол, пока, опрокинув голову, человек вливает в себя коньяк из горла.              Потом что-то меняется так же разительно, как если вслед за rnb-треком включить композицию Моцарта или Баха. Где-то в закромах под вспотевшими висками даже слышится визг жестоко остановленной пластинки.              Хосок по прозвищу Энси опускает обе руки по швам. Горлышко остается зажатым между указательным и большим пальцами, и бутылка вдруг кажется несуразным чучелом, набитым конфетти и леденцами с миндалем, медом и грушей.              Мед. Вот чем еще пахнет в этой парильне, в которой у Юнги под кофтой уже собрался пот и успели отсыреть волосы на затылке.              Мужчина стоит у стола с опущенной головой больше минуты или двух. Вид его со стороны кажется слишком иссохшим. Как если бы прежде этот человек был выше, крупнее и мощнее. Наблюдатель вдруг понимает, что эти покатые плечи — лишь отголоски тех плеч, эти татуированные руки — лишь эскизы тех рук, эта тонкая талия — лишь ветвь того густолиственного дерева, каким был этот мужчина когда-то до.              Юнги опускается на диван сам весь какой-то обессиленный, будто кто-то высосал все соки и заменил кости ног на ломкие стебли наперстянки.       Что с ним и почему такое отзеркаливание бьет по лбу и давит на плечи, понятным не становится нисколько.       А потом Хосок ползет глазами по беспорядку на столе, соскальзывает за пределы, чтобы упереться глазами в голые коленки гостя и тихо-тихо сказать:              — Дикобраз тоже любил такие бестолковые джинсы.              Юнги порывается спросить, о ком речь.       А потом, почти сразу, видит, что и так скажут. Всё-всё. Там хотят сказать. Хотят выговориться. Что-то гложет этого пьяницу, никак не отпускает, и, наверное, когда он такой вот — доведенный до кондиции, то готов исповедоваться любым ушам, лишь бы те пришли к нему сами на человеческих ногах и вот так уселись, сливаясь с атрибутами маленькой неоново-розовой тюремной камеры на одного.              — Тэхён многих прогнал после того, что случилось. Сначала велел расчехлить весь арсенал и убить подонков, а потом выгнал. — Этот голос и голос, что читал стихотворение, — как папироса и ароматическая палочка. Последняя дымится и даже на слух ломкая. — Те, кто уходить не захотел, остались, а я… тоже не хотел, но он считает меня виновным в смерти киндера, и видеть меня — для него… — Хосок качает бутылем в руках, словно это ребенок на качелях, медово-коричневая жидкость бултыхается по стенкам, наверняка прося пощады. — В общем, он сказал, что, если встретит меня где-то снова, то убьет. — Нездоровая улыбка трогает губы, поддевая уголки лишь слегка: — «Ползет букашка по песку — ей жить всего чуть-чуть».       Мужчина все качает злосчастную бутылку, сверля чужие колени, пока не сменяется песня в колонках.       А потом вдруг опускает на стол с глухим отзвуком, тянется к ремню джинсов и вынимает тот из петли, звякая пряжкой.       Юнги напрягается в одно мгновение, выпрямляясь плечами, шеей, ватными стеблями вместо ног. Поднявшись и на всякий случай готовый вмазать вот этой вот отставленной стеклянной бутылкой по чужому лбу, он настороженно наблюдает за вжикающей молнией, сброшенной петлей пуговицы и не предпринимает никаких действий, только потому что мужик напротив все еще смотрит невидящим взглядом на его колени, но за рядами ресниц, выкрашенных розовой тушью неоновых теней, нет ничего похотливого или извращенного.       Там в большом котловане разверзшейся пустоты на самом дне эмбрионом корчится одна только боль. Обнаженная, мокрая, загнивающая.       Хосок спускает джинсы до колен.       У него крупные волосатые бедра, неожиданно острые колени и круглые белесые рубцы стянутой кожи над каждой из коленных чашек.       — Я заслужил. — Мужчина проводит пальцами обеих рук по слегка выпуклым шрамам некогда развороченной пулями кожи. — Я должен был защищать, должен был быть рядом, должен был быть строже со своими подчиненными. Джаггернаут отошел. Терпеть не мог таскаться по магазинам и ждать у примерочных, его это выводило из себя. Дикобраз все понимал, всегда спокойно относился к тому, что тот отлынивал от этой части работы. — Хосок чешет нос, а после подбородок, слепо разглядывая свои ноги. — Пацан таскался по магазинам каждую неделю за кроссовками. Обожал кроссовки. Вечно эти его… кроссовки. — Он вдруг крутит головой по сторонам, исследуя пол, вертится так, что в какой-то момент чуть не теряет баланс, вынужденный переступить с ноги на ногу и выставить одну назад для сохранения равновесия. «Ищет свою обувь» — Юнги понимает не сразу. И не находит. Только нагибается, подцепляя пояс джинсов и натягивает на себя обратно. — Кроссовки, хоккей, аниме, книги и разбирать пистолеты. Делал это быстрее меня. Даже быстрее Тэхёна.       Пока Хосок пытается попасть пуговицей в петлю, Юнги сбавляет взвинченную осторожность и позволяет себе сесть обратно на писклявый диван. От напряжения и духоты у него пересохло в горле так, что уже дерет. Но он все равно решается открыть наконец рот:       — Ты говоришь про мальчика, который жил с твоим боссом?       С пуговицей ничего не выходит.       Хосок забывает и про ремень.       Приземляется на пол там же, где стоит. Оседает дряхлой куклой, которой нужно поправить ноги и руки, чтобы выглядела сидячей, а не заваливалась на спину или бок. У мужчины нет опоры, но он кое-как плюхается на задницу возле стола и подвигает к себе пакетик с порошком.       — Чонгук. Его звали Чонгук. — Пальцы подцепляют скрученный доллар не с первой попытки. — Такая язва, — и фырчит, снова криво улыбаясь, занятый тем, что бережно высыпает содержимое пакета небольшой горкой прямо на стеклянный стол, шелестя под шумное сопение, различимое даже на фоне музыки, — избалованный, гордый и заносчивый мелкий бандит. Но ранимый дохуя, знаешь? — Хосок поднимает голову, врезаясь глазами исподлобья, словно проверяя на вшивость. Словно реально спрашивая, осведомлен ли этот щуплый низкорослый Мин Юнги или только притворяется. — И преданный, что пиздец. — Пакетик укладывается в сторону. Хосок снова опускает взгляд, отслеживая движения своих пальцев, разделяющих горсть на дорожки все с той же больной полуулыбкой. — Джаггер от него выл, — булькающий хохот комом встает в чужом горле, опуская уголки губ так, что кажется, они сейчас потекут невысохшей краской. — В тот… в тот день была его смена. Тэхён ему не простил. Застрелил. — Не отвлекаясь от дела, склоняет голову к столу, чтобы тыкнуть большим пальцем себе в центр лба. А потом все-таки отвлекается, костяшкой нажимая себе на грудь в разных местах. Пять раз. И только после возвращается к важному чертежу геометрически верных линий.       Юнги следит за ним несколько секунд и осторожно уточняет:       — В «тот день» Чонгука убили?       — Убили. — Хосок морщится, дергая плечами. Из короткого страшного глагола сочится горячий сарказм, облитый звучной лавой ненависти. — Убил Тэхён — Джаггера. Быстрая смерть. А киндера… — у мужчины дергаются руки, он не поднимает головы, — киндера не убили. Над ним измывались. Тэхёну прислали видео. Мальчишку там насиловали, душили, а потом резали, пока он не умер от боли и шока. И все на камеру.       Хосок втягивает сразу две дорожки, становясь вдруг громким, ломаным и кривым, как рваная нота недописанной мелодии.       У Юнги волосы на затылке встают дыбом.       Воображение никто не просит, но оно бухает образы инъекциями, чтобы сразу передознуться и почувствовать рвотные позывы и ледяной страх в верхней части живота.       Осознание того, куда он лезет, дергает за штанины позабытым дитём, готовясь разреветься.       Это сразу накладывается каким-то примерочным актом на самого себя. Так, что ладони холодеют.       Юнги страшно, но он никуда не уйдет. Не сбежит, не передумает, не даст заднюю. Юнги остается сидеть с потеющими холодными ладонями и танцующим на костях воображением, накидывающим на зеркальные нейроны костюмы из чужих личин, биографий и судеб.       — Когда... — Голос не дает петуха, он лопается пузырями в горле, оставляя неприятный привкус. Но это, возможно, самый главный вопрос, от которого зависит всё. — Когда это случилось?       — Полтора года назад.  — Хосок подвигает поближе бутылку, обмякая на месте. — Тринадцатое ноября.        Полтора года назад.        Тринадцатое ноября.       За чертов месяц до дня, когда Юнги остался один.        До.        Взрывной парад амбивалентных чувств и ощущений распирает грудь ноющим давлением.       Всё может получиться.        — Сколько ему было лет?       Этот вопрос к делу не относится. Но Юнги задает по двум причинам. Первая — потому что ему вдруг становится важно понять, насколько юн был человек, которого этот мужчина назвал киндером, а его сестра — ребенком. А вторая короче и проще — он просто хочет знать. Может, это все воображение: побуждает его искать с погибшим что-то общее или пытаться успокоить нервы различиями.       — Двадцать два.       Хосок вытягивает ноги под столом и горбится так, что начинает казаться, что плечи сломаны и срослись под чудовищно неправильным углом.       Юнги вдыхает затхлый воздух, оседающий по́том и медом на стенках горла, и выдыхает, беря себя в руки.       Он знает, что такое насильственная смерть. Он тут не просто так.       — Он был очень дорог ему? Этот Чонгук.       Мужчина как-то невесело хрюкает, дергая плечами:       — Дорог? Неет. — И мотает головой как тряпичная кукла.       Тянет бутылку на колени, присасывается и в несколько шумных глотков осушает до дна. После хмуро взирает на пустоту, трясет, словно подарочную коробку любопытный ребенок, ругается звучно отборным развязным матом и тянется к смартфону на столе, с минуту пытаясь куда-то там тыкнуть. Раздраженный поэт-наркоман предпринимает попытку подняться на ноги, хватаясь за стол, но тот только едет к его груди ближе, ножками собирая ковер буграми, и в качестве опоры откровенно подводит, провоцируя новый поток бранных слов.       Юнги уже подумывает встать и сходить ему за новой бутылкой самостоятельно, понимая, что в чужом «неет» все-таки куда больше заявленного исходной семантикой, как дверь приватной комнаты открывается, впуская того самого официанта с бабочкой на голое тело. У него на подносе новая бутылка всё того же «Hennessy», молодой человек вручает ее клиенту в руки и привычно ловко забирает протянутую пустую, легким движением руки водружая на поднос слаженным трюком, достойным жонглера. Выпрямляется, ловит взгляд Юнги молчаливым вопросом и, получив отрицательный кивок, покорно исчезает за дверью полуголым миражом пьяного угара.       — Мы с Тэхёном знакомы с юности. — Хосок вспоминает, что у него есть стакан. Но тот стоит слишком далеко на другом краю, вынуждая снова пытаться привстать. Юнги решает помочь и толкает коньячный снифтер проехаться ближе к нуждающемуся. — Знаешь эти случаи, когда для закалки отец покупает сыну щенка или попугая, а потом просит сломать питомцу шею? — Ответа от Юнги не ждут. — Вот в похожих реалиях вырос Тэхён. Он никогда не умел любить, у него было особое воспитание. — Крепкая жидкость бултыхается, заполняя бокал доверху. — А потом появился Чонгук и что-то с ним сделал. — Он замирает над заполненным бокалом, отставляет бутылку, забыв закрыть, и смотрит на Юнги через пелену дурмана, опьянения и очевидно нахлынувшего дождя памяти. — Бульварная чепушня все это, но я смотрел своими глазами. Знаю, о чем говорю. Я видел. Всё. Даже первую встречу. — Он опускает глаза на поверхность густого ядрено пахнущего напитка и не пьет. Только смотрит на вымазанную розовым гладь и, вероятнее всего, тонет на самом ее дне, уходя в какой-то только ему понятный транс. — Мы явились на кладбище за камнями, шли целенаправленно к конкретной могиле, и там-то он на нас и налетел. Мальчишка похоронил отца полгода назад, знал, что расхитители ходят, сидел там, поджидал, сторожил — не хотел позволить вскапывать могилу. Ему тогда было пятнадцать всего. Щуплый, промокший, продрогший как мышь, а все равно умудрился напасть. Проткнул Тэхёну живот ножом. — Усмешка кислая, сухая, Хосок после нее облизывает губы и все смотрит в омут, как загипнотизированный. — Я был уверен, что Тэхён сломает ему хребет. Но он просто покачнулся и, прежде чем наши люди успели пустить Чонгуку пулю в лоб, отдал приказ не трогать. Я помню, как сейчас. Опускается на колени, истекая кровью, я звоню нашему врачу, а Чонгук возвышается над ним, трясущийся от холода и шока, и глаза у него... знаешь... прям пылают. Боль, скорбь, злоба. И испуг, конечно. Первый раз кого-то пытался убить — такое видно сразу. — Мужчина кладет руки на стол, опуская медленно и бесшумно. Задевает пальцами оставшуюся дорожку порошка, но даже не замечает. — Тэхёну делали операцию двенадцать часов. Мы тогда думали, что потеряли его — так долго его пытались спасти. Пацану дали уйти — не могли ослушаться приказа, но я подпирал дверь медкабинета и думал про себя, что, если потеряю друга, найду парня и сам сломаю хребет. И чтобы кричал и корчился. Да... Я так думал. Я был готов. Но... не пришлось. А потом и искать не нужно было — он объявился сам. Тэхён восстанавливался в больнице, а Чонгук пришел добить. Мы все-таки вскрыли могилу его папки, забрали психопомп, а дикобраз… был из тех, кто верит, что в камнях содержатся ду́ши покойников, поэтому считал несправедливым, что мы украли камень его отца. — Юнги успел отучиться достаточно, так что неплохо разбирается в истории происхождения, но, даже будь он далек от изучения психопомпов, все равно знал бы — равно как и все в современном мире — что эти сверхкамни появляются в земле в непосредственной близости от захороненного человека или в прахе последнего, если тело было подвержено кремации. Некоторые действительно верят, будто в них заключена душа умершего, именно этим объясняя непредсказуемое разнообразие удивительных свойств, заключенных в этих могильных кристаллах. — До сих пор загадка для меня, как этот мальчишка умудрился пробраться через охрану, но, когда я зашел в палату, то увидел только, как Чонгук сидел, сжавшись в углу, и смотрел на Тэхёна как Маугли на опасного чужеземца. А потом увидел меня, драпанул на выход, естественно не убежав дальше коридора, — парни скрутили его за секунду. Я до сих пор не знаю, что там у них произошло в палате, но Тэхён велел его отпустить, проследить и всё о нем узнать. Я выяснил, что у Чонгука кроме отца была только бабушка, что отец этот болел сильно, что он школу бросил, чтобы работать и за ним ухаживать. Тэхёну передал, и вроде как затихло. Я так думал сначала, а уже потом узнал, что он целый год давал старухе деньги втайне от мальчишки. Тот, когда узнал, шипел и брыкался, а уже после было не до того — бабушка тоже померла, дом ипотечный был, его сразу кредиторы слизали, Тэхён мог бы оплатить, но не стал — забрал Чонгука к себе. В добровольно-принудительном порядке, само собой. Они были как кошка с собакой. У нас глаза на лоб лезли, когда мы видели, сколько всего себе позволял эта пигалица по отношению к боссу, никак за это не расплачиваясь. Тэхён просто молча слушал, сносил и ни разу даже руку на него не поднял, чтобы образумить. Я долго не мог привыкнуть к нему такому. — Пальцы обеих ладоней растопыриваются медленно, словно при судороге, сильно пачкаясь порошком. Глаза говорящего все такие же — наполненные, но будто незрячие. — Они притирались очень долго, а потом Чонгуку стукнуло семнадцать, и ему пришло в голову сбежать, прихватив парочку камней из коллекции Тэхёна. Тот позволял ему очень много, так что мальчишка легко до них добрался. Продав их, он бы жил припеваючи. Да даже не продавая, мог бы — среди краденого были интересные и очень полезные экземпляры. Тэхён запретил его ловить, сказал только «пусть идет», и я тогда в край охренел, даже позволил себе высказаться вслух. Только потом понял, что он знал. Знал, что пацан вернется. Через двое суток Чонгук и правда притащился с камнями сам, признался, что на него вышли люди, что он поэтому в доме жить и согласился — ему пообещали за кражу камней хорошие бабки заплатить. Ясное дело, что он ничего бы не получил, пришили бы сразу же, скорее всего, едва передал бы краденное, но Чонгук и не донес. Вернулся, так и не выйдя на связь с заказчиками. Как на плаху пришел, уверенный, что ему не простят. А Тэхён вышел к нему тогда, встал напротив, сверлил глазами долго-долго. Изводил. Джаггер даже шепнул мне что-то вроде «доигрался дикобраз», и мы все стояли, смотрели, ждали вердикта, а я уже как-то интуитивно тогда понял, что не дождемся. Тэхён насмотрелся и, как сейчас помню, сказал: «иди поешь, а после ко мне в кабинет рассказывать всё о своих заказчиках». Ты бы видел охуевшие лица свидетелей. Это была сцена для фильма, у меня до сих пор перед глазами. За такие вещи обычно промеж глаз пулю ловят да рук лишаются, а тут — «иди поешь». У Джаггера чуть глаза не выкатились. Он вообще эмоциональный был. — Все та же кривая дуга больной полуулыбки перекашивает чужое лицо, оставляя Юнги подавлять оцепенение. Он проводит вспотевшими ладонями по бедрам, стирая пот, медленно-медленно, боясь резким движением спугнуть чужой монолог. — Большой такой впечатлительный громила. Всё никак не мог понять, чего парень такой привилегированный. Я, если честно, как бы тоже не мог. Тэхён ведь Чонгука даже учиться заставил, аттестат получить наконец, тот брыкался сначала, а уж потом Тэхён сказал, что это ему за воровство. Мол, вперед, будет твоим наказанием. И в университет послал вот этими манипуляциями. И пацан пошел. С приставленной охраной и при полном параде. Тэхён ничего для него не жалел. И я знал, что он его и пальцем не трогал. Я имею в виду, в постель не тащил, так что мне причина его поведения вообще не была понятна. Он первые годы всегда отмалчивался. А про то, что парень ему понравился, даже в голову не пришло. В основном Тэхён всё, что ему нравилось, просто брал, получая по щелчку и сразу, не возился, так что я про подобный интерес даже не подумал. А оказывается, — здесь Хосок наконец слегка отмирает. Подцепляет бокал рукой, хмыкая чему-то своему, — с выводами большой дядя Энси лопухнулся.        Большой дядя опрокидывает в себя спиртное так остервенело, что несколько грязно-желтых струй стекают венами по подбородку, пачкая белую ткань майки. Мужчина стирает запястьем, а после подносит вымазанные в порошке пальцы другой руки ко рту и слизывает размашистыми безобразными движениями языка.       Юнги усмиряет в себе желание сморщиться.       Голова начинает стенать плаксивым набатом уже в области затылка. Хочется на свежий воздух, хочется домой. Но попросить у матери прощения за выброшенную в урну бутоньерку хочется намного больше, так что Юнги концентрируется на словах, хватается за семантику, ищет смыслы, и вроде все уже понятно и без продолжения, только вот последний выживший червяк морали проедает плешь, ковыряя сердце:       — Значит, в постель все-таки затащил?       Хосок хмыкает согласно.       Юнги сейчас не до морали, но мысль о том, что он ради собственных интересов рискует вернуть жертву тирану, немного пихает совесть, приказывая хотя бы выведать, проявить интерес, выказать хоть чуть-чуть уважения, прежде чем живучая червивая тварь будет задавлена решимостью:       — Так же как к себе домой? В добровольно-принудительном?       Бывший член преступной группировки «Сенлин», перестав вылизывать пальцы, вдруг на пару секунд выпадает из текстуры окружающего мира, пытаясь проморгаться.       Он начинает мотать головой, и Юнги не сразу понимает, что это не попытка разогнать колдовской шабаш перед глазами, а невербальный ответ на его вопрос.       — Тэхен не подарок, он жесткий человек, но не как эти — без фильтров и совести, — Хосок вдруг переключается как-то ошеломительно быстро. Поднимает на Юнги осоловелые, но чертовски безоговорочные глаза, склоняя голову так, чтобы взгляд вышел исподлобья, — мой друг не педофил, не верь хуйне, у него на детей никогда не вставало, и, когда вдруг дернулось на осиротевшего пацана в пубертате, он его и пальцем не тронул. И никогда не планировал, он мне сам говорил, что не за тем его обувал и одевал, чтобы потом трахать в качестве благодарности. Тэхён пацану квартиру купил, чтобы тот съехал после поступления в университет, он его для мира готовил, а не для своей постели. И если бы не Чонгук с его беспринципностью, так бы оно и оставалось. Так что не смей тут вякать, Мин Юнги без будущего. — Мужчина тычет пальцем блестящей от слюны ладони, и на мгновение среди угарного тумана слабо чиркает спичка раздражения, освещая задымленный каньон чужой души. — Ты ни черта не знаешь. А я знаю, я там был. Слышал, как Чонгук, никого не стесняясь, вопил на весь дом, обвиняя Тэхёна в том, что это он во всем виноват. Что это он привязал его к себе и заставил чувствовать «всё это». Мы понять не могли, с чего истерика, Чонгука просто всего трясло, ему тогда восемнадцать исполнилось пару месяцев назад, он вовсю учился, чтобы аттестат этот чертов получить, усвоив курс двух лет, которые пропустил, и спокойно сидел в своей комнате постоянно, ниже травы, тише воды, а тут как подменили, шипел, как бешеный, Тэхён его спросил, подняв руки в примирительном жесте, «что мне сделать, чтобы ты успокоился?», и дикобраз, как сейчас помню, стал орать аж до хрипоты. «Прекрати трахать рандомных людей, прекрати делать мне больно! Я мучаюсь и схожу с ума от того, что со мной происходит!». Это его слова. С них все началось. Не с Тэхёновой подачи. Усёк? Я помню его лицо тогда. Я-то с толку сбился, а он просто, блять, опешил. Он мне потом говорил, что ему даже в голову не приходило, что Чонгук может увидеть его в таком свете и начать что-то там чувствовать. А оказалось, пацан извелся весь, с этим внутри борясь. Всё высказал ему, весь дом на уши поднял, Тэхён выслушал, сказал «хорошо» и велел мне доставить домой девушку, которая была тогда в его постели. С того дня в его спальне больше никого не было, кроме Чонгука. Пацан не покидал ее до самого дня своей смерти. Вот так это было, запомни, никакой тебе принудительно добровольной хуйни. Не рыгай бред всякий о моем друге, не гадь чужую память, я же отрезвею когда-нибудь — и приду отрезать твой язык.       Юнги против воли сглатывает, чувствуя, как по позвоночнику катится пот, облизывая спину предостережением.       Он кивает медленно и с чувством, глядя в чужие глаза, надеясь, что это сработает, и выдыхает облегченно, когда Хосок зеркалит кивок, оставшись удовлетворенным. В тот же миг спичка догорает — человек проваливается обратно в темные подвалы памяти, заерзав на месте, а после и вовсе валится на спину, утопая волосами в светлом ворсе ковра.       — Он часто скандалил в силу возраста, был очень ранимый. Я говорил, да?       Интонация заполняется пухом и перьями, слова ложатся мягкой периной скорби, застывая в слушателе ясным озарением: вот отчего он тогда почувствовал это бессилие и бескостно упал на диван, ощутив нечто удушливое в самом воздухе. Из подсознательной солидарности. Они ведь с этим Энси оба скорбят, пусть и по разным людям и диаметрально противоположными способами.       — Все боялся, что для Тэхёна это несерьезно. Что он наиграется. Пацан любил его как полоумный. Даже руку себе проткнул ножом, чтобы тоже получить шрам — пытался так справиться с чувством вины за то, что когда-то чуть Тэхёна не убил. Тот был в бешенстве, когда увидел. Тоже был как помешанный. Я никогда его таким не видел. Он с самого начала был сам не свой. И я знаю, что он винит себя больше всех, но, знаешь, Мин Юнги… — Разбитый человек раскидывает руки в стороны, сминая пальцами пушистый ворс. Кровавые черепа в розовом фильтре смотрятся страшно гармоничными рисунками на фоне белого ковра. — Больше всех все-таки виноват я. То, что киндер испытал перед смертью… это мой вечный кошмар. А Тэхён… Я видел его, даже не боясь, что меня заметят. Он ходит на кладбище слишком часто, а в годовщину прошел в метре от меня и даже не узнал. — Руки ползут вверх-вниз, словно выводя снежного ангела, и останавливаются не сразу. — Так что нет, парень. Дорог Тэхёну был я. А Чонгук… — Хосок застывает глазами на затемненном розово-сером потолке, будто там вдруг появляется что-то важное мимолетным сообщением всего для одного зрителя. — Чонгук был для него всем.       Юнги по тону понимает, что это всё.       Выговорился. Выдохся. Исповедался.       Ему не полегчало, но задумка в этом и не состояла.       Недоученый обещает себе порадоваться за спасение своего морально-нравственного кодекса чуть позже, а сейчас сдвигается к краю дивана, замечает, что Хосок прикрыл глаза и лежит слишком уж неподвижно, словно вот-вот уснет, вышедший за берега здравого метаболизма.       Время терять нельзя. Если этот поэт-наркоман в пьяном дурмане выскоблил из себя не сюжет бульварного романа и Ким Тэхён действительно, оказывается, родился с сердцем, у Мин Юнги есть что ему предложить, и тянуть тут — полнейшее скудоумие.       — Ты можешь устроить мне встречу с Ким Тэхёном? — Мужчина на полу не подает признаков жизни, наверное, с минуту. — Ты меня слышишь?       — Слышу. — Энси не открывает глаз. Хрипит и заторможенно двигает ногами, скрещивая те в щиколотках.       — И что ты скажешь?       — Пить хочется.       — Послушай, Хосок. — Юнги на миг тормозит, ляпая имя бездумно. Ждет чужой реакции. Та не поступает. — Я могу попробовать все исправить.              — Исправить что? — Мужчина складывает руки на груди, всем видом обращаясь в покойника. — Смерть?       — Смерть.       Плечи поэта-наркомана начинают трястись. Рот открывается в беззвучном смехе:       — Христос выводит праведников из ада?       — Я не бог и не герой. — Юнги допускал, что чужое состояние не облегчит ему эту задачу. Поговорить развязанным языком — это одно, поверить и пустить дальше маленькой камеры скорби — совсем другое. — Я хочу спасти тех, кто дорог мне. И заплачу тем, что дам возможность спасти того, кто дорог ему.              — Я предлагал тебе выпить?       Юнги всеми силами подавляет в себе раздражение в ответ на сонный помятый тон:       — Предлагал.       Хосок хмыкает, причмокивая губами.       — Из нас двоих пьян я, а решил, что можешь возвращать людей из мертвых, ты. — Чешет грудь пальцами правой руки, слова получаются у него совсем уж нерасторопными. Цветастость и четкость исповеди изжила себя, упав в спячку. — Видишь, как забавно сбоит система, а?       — Хосок. Я говорил с твоей сестрой. Она проверяла меня на детекторе. Она знает, что я не лгу. Помоги мне увидеться с негоциантом. Я все исправлю. Это, — он знает, что на него не смотрят, но все равно обводит руками журнальный стол и розово-грязную клетку, в которой нечем дышать, — исправлю тоже.       Да, мужчина его жеста не видит. Он вообще лежит с закрытыми глазами, но почему-то все как будто понимает. Молчит, похлопывая себя по груди, и тихо-тихо, почти проигрывая электронным ритмам, говорит:       — Это уже не исправить.       — Обычными способами — нет. — Юнги давит, боясь допускать даже тени мысли, будто все это за зря. Он решает рискнуть: — Но психопомп, с которым я приду, может.       Хотя это даже не взвешенное решение, если подумать. Он просто выпаливает, не размениваясь, просто бросает все козыри, просто пытается добиться своего.       — Ебучие камни. — Лицо Хосока искажается гримасой брезгливости. — Он их ненавидит теперь. Чонгук таскал с собой повсюду отцовский. Как вечное предзнаменование беды. Черт знает, откуда эти индонезийцы узнали про него. Могли бы просто забрать, но зачем на этом останавливаться, если можно поиграть? — Мужчина скалит зубы, хмуря брови, так и не открывая глаз. — Ублюдки всё прислали анонимно, нацепили маски и слаженно помалкивали. — Его руки на груди собираются в кулаки, когда он выплевывает: — Мрази. Тэхён все равно всё понял. Он заставил их пройти через то же самое, что и Чонгук. Я там был. Да. — Тихий хмык тонет, разлагаясь. — Слышу, как они кричат. Я тоже кричал. Когда он мне пулями нашпиговал ноги.       Юнги понимает смысл, но отодвигает на второй ряд. Если он сейчас начнет воображать, представлять, перебирать картинки, этот пьяный наркоман либо отключится тут, либо аномальным образом отрезвеет, осознав, сколько всего выболтал совершенно незнакомому человеку.       — Мне нужно попасть к Тэхёну.       — Тебе нужно идти восвояси, парень.       И кивает сам себе, будто Юнги задал ему вопрос и вот он лежит — пропитая туша — и с чем-то там соглашается.       У бывшего ученого от боли в висках, вызванной духотой, уже немного плывет перед глазами. Это плохой знак. Он даже не помнит, когда ел нормально в последний раз. Или пил. Еще не хватало сознание потерять в этом притоне в окружении порошков и мужиков с бабочками на шеях.       — Я все равно дойду до Тэхёна. Я все равно добьюсь своего. — Сейчас, именно в эту нездоровую минуту, на пороге обморочного состояния, Юнги действительно в это верит. Услышанная история нашла его уши, и он выжмет из нее весь потенциал. Он дает себе слово. — Но тогда мне придется сказать, что ты отверг предложение, когда я пришел к тебе. Скажу, что время потеряно из-за тебя. Сколько пуль он выпустит в тебя тогда?       Рискованно и даже, наверное, глупо.       Хосок несколько мгновений становится предупреждающе статичен. Как кукла из воска, которая оживает с заходом или закатом солнца.       Головная боль такая нещадная, что Юнги ощущает инстинкт самосохранения только фоново, на задворках, не в силах перестать морщиться от дробящих спазмов в черепной коробке.       Так что, когда недопоэт медленно поднимает голову, умудряясь оторвать от пола только ее одну, не двинув плечами ни на сантиметр, как чертов ходячий мертвец в подборке фильмов о зомби, Юнги остается на месте и мельком думает, что смерть не такая уж и страшная, когда ты умираешь уже второй год подряд.       — Маленький ты, — Хосок по прозвищу Энси смотрит пристально, но по большей части как-то изучающе. Словно они в лаборатории, и стеклянные клетки недоученого с недопоэтом оказались друг напротив друга, — пришел угрожать большому мне?              Будь этот человек трезв, Юнги никогда бы не ляпнул ничего подобного. Перед ним сломанный разбитый человек с татуировкой бандитской группировки на шее, но и дураку понятно, что за этим туманом хмельного аффекта сидит клыкастый опасный зверь, которого не стоит дразнить.       Это не романтизированное кино. Тут за такие вольности лишают не только языка.              — Ты вынуждаешь.       Звучит он даже близко не грозно.       Наоборот, хрипит и, наверное, выглядит как чихуахуа, тявкающая на американского дога.       — Смешной мальчик. — Мужчина перед ним склоняет голову влево. — Храбрый мальчик. — Перекатывает на шее вправо. — Дурной мальчик.       А после укладывает обратно на ковер и выдает на этот раз вяло и растянуто, испещряя паузами и проглатывая окончания:       — Есть три кита, три дня, три ночи.       Умрет один, другим двоим скорбеть.       Есть два кита, два дня, две ночи.       Умрет второй, последнему болеть.       Есть кит один, и день на пару с ночью.       Умрет и он, четвертый день придет,       Китов не будет, но будет небо с почвой,       А скорбь воды на пятый день пройдет.       И почему-то Юнги, еще не до конца вышедший из строя, интуитивно понимает, что нужно подождать еще немного.       Чуть-чуть.       Нужно вдохнуть, нужно выдохнуть.       Потерпеть.       — Все относительно и просто.       И все неважно.       Поспорить с этим в целом можно,       Но этот спор отважный,       Он никому не нужен.       Ведь спорить — сомневаться,       Что уже железно служит       Простым, но сносным аргументом,       Что смысла нет ни в чем.       Ужасно грустно, апатично это,       Я не спорю: ведь смысла нету в том.       Открытая бутылка дорогого коньяка выдыхается, разводы кокаина пачкают стол розовым красителем.       Чужой приступ стихотворного кашля длится еще минут десять.       Потом Хосок переворачивается трупным мешком на бок, шарит непослушными ладонями по заднице, выуживает из заднего кармана тонкую книжицу бумажника и швыряет на стол. Тот скользит по стеклу и, прежде чем вылететь за край, тормозит хлопком ладони сумевшего среагировать Юнги.              — Возьми визитку. Спортивный комплекс «Гонзо». — И снова падает на спину, на этот раз кое-как подперев себя одним локтем, чтобы видеть гостя и его руки. — Вряд ли тебе это чем-то поможет, но можешь попытаться. Это тебе за слабоумную отвагу.              И подмигивает, даже близко не выглядя при этом задорно или расслабленно. В чужих глазах чернота и комки расколотой души.              Забрав глянцевую карточку из первого отдела кошелька-книжки и под пристальным взглядом вернув бумажник на стол, Юнги думает, что смерть — самая отличительная черта жизни, накладывающая на нее отпечатки самыми разными способами.              Он ведь тоже тому пример.              Пример, выпадающий за пределы душных лазерных стен и оседающий на бордюр, видя цветные пятна перед глазами. От жадных вдохов ртом легкие сводит ноющей болью.              Воздух ночью прохладный, сырой, под задницей мокро — он плюхнулся не глядя прямо в лужу. Только подышав с минут пять, доходит, что дождь льет как из ведра, и он теперь как мокрая курица, сдуру вылезшая из курятника.                    Курица, у которой есть пропускная визитка, убранная под кофту острыми уголками вспарывать кожу.              Курица, у которой есть шанс.