В твоих руках дни мои

      Мужики на входе соглашаются слушать только после того, как Юнги сует им в нос визитку, выданную Хосоком.       Хосоком по прозвищу Энси.       Он так и провозглашает, не заботясь о том, насколько по-детсадовски это звучит. Ему в целом и в общем начхать на этих китайско-корейских горилл в обтянутых серых футболках, он приперся сюда ранним утром с одной неукротимой целью. Забежал домой нацепить сухую одежду, нервно побродил по гостиной, ожидая, когда часы доползут до времени открытия злополучного спортивного комплекса, и вот теперь, с запозданием, остатки здравого смысла подсказывают, что надо было поспать хотя бы пару часов, а не беспомощными урывками в вагоне метро, потому что, если Ким Тэхён согласится его выслушать — а он сделает все, чтобы тот выслушал — стоять перед ним загнивающим вяленым мясом, замаринованным тремя банками энергетика, — решение откровенно не в его пользу. Можно даже сказать, неоспоримо хреновое, но он уже здесь и намерен держать лицо на прищепках подстрекающего отчаяния до самого-самого конца.       Ему хочется верить, что победного.       Один широкоплечий крокодил давит себе на висок — там мигает углеводный идентификационный электронный модуль абонента, вякает что-то на китайском — Юнги естественно не сечет ни звука, только слушает и ждет, моргая уставшими глазами, исцарапанными красными трещинами воспаленного белка.       Время тянется.       Юнги шатается, промаргивается, не обращая внимание на придирчивый взгляд одного из наблюдателей, слышит, как второй бугай снова вякает, и сразу после его смеряют грозным взглядом и… начинается аншлаг.       Тощего парня в тонкой ветровке и стертых джинсах облапывают, осматривают, сканируют какой-то херней вроде ручного валидатора, и после не менее пяти дотошных махинаций вваливают в помещение за порог широких дверей, почти волоча через коридор с раздевалками для верхней одежды.       После там снова дверь. На этот раз с бронзовой табличкой расписания, Юнги перешагивает очередной порог, и в нос жгучим апперкотом бьет густой запах пота. Почти сразу с ним в уши визгом шуроповерта вгрызается пестрый букет звуков. Чьи-то крики, глухие удары, обрывки музыки. Глаза выхватывают широкий ринг на возвышении, натянутые красные тросы с круглыми трубками поролона, двоих мужчин внутри — один тонкий и долговязый, второй — крупный с лианами татуировок на обоих рукавах. Мрачные груши свисают с потолка, как прогнившие до черноты виноградные гроздья. По ним лупцуют чужие кулаки — от каждого удара цепные крепления визгливо лязгают, смешиваясь с битами грубого китайского рэпа, агрессивно тараторящего из потолочных колонок.       Мужик с татуированными руками орет на тощего, демонстративно вбивая собственные кулаки в тренировочную макивару.       На Юнги никто не смотрит.       Бритоголовый крокодил даже не оборачивается проверить, идут ли за ним, просто пересекает широкий зал, подходит к железной двери, усыпанной разными наклейками с тачками и женщинами, вводит быстрыми пальцами пароль на панели, получает согласный писк и проходит в следующее помещение — Юнги едва успевает вскинуть руку, чтобы массивная дверь не долбанула его по носу.       Дальше начинается длинный холл, какой-то весь деревообразный: новые коридоры с множеством дверей расходятся в нем продолговатыми ветками в разные стороны. Секция сменяет секцию, начинают попадаться помещения со стеклянными прозрачными стенами, — благодаря пятнам света, проникающим из освещенного холла, можно разглядеть в залах лежащие маты и до потолка простирающиеся зеркала.       Следующая дверь оказывается без наклеек. На ней нет панели для ввода шифра, там только кнопка звонка. Крокодил выжимает большим пальцем, текут секунды, разрываясь коротким хлюпающим отзвуком открывающегося замка. Они проходят внутрь очередного коридора. Этот представляет из себя квадрат с дверью на каждой из четырех стен. Возле той, что напротив, по бокам, сцепив руки на пояснице, стоят двое мужчин — у этих есть волосы и не такие пустые глаза, как у того, кто вел сюда Юнги. Они кивают крокодилу, тот, не говоря ни слова, разворачивается и уходит туда же, откуда пришел, оставляя невыспавшегося ученого вести плечами под пристальными взглядами новых представителей охраны. У одного из них очень загорелая кожа и изумрудная сережка в ухе. А еще он типичный американец и это не должно удивлять, но все равно почему-то заставляет задуматься. Янки оглядывает низкорослого гостя с ног до головы, молча разворачивается к двери за спиной, отстукивает дважды, заглядывает и, видимо, получая добро от кого-то за стеной, отступает в сторону, позволяя Юнги пройти.       Первое, о чем тот думает, когда за ним тихо закрывается дверь, так это об арбузах.       Ими пахнет так отчетливо, будто кто-то как минимум секунды две назад разрезал хрустящую корку на несколько сочных полумесяцев.       Помещение, в котором Юнги бессознательно пытается отыскать глазами упомянутый ассоциативным рядом фрукт, оказывается просторным кабинетом, выполненным в зелено-каштановых цветах. Напротив двери большое распахнутое окно — оливковый тюль лениво ползает на ветру, гоняя по полу уличную пыль. Справа — массивный дубовый стол, по бокам от того стеллажи, внушительное кожаное кресло прокручено и одичало замерло полубоком. Инкрустированная зеленым мрамором столешница завалена бумагами, дорогой монитор заполнен лишь статичной чернотой, и все как будто неживое, застывшее, будто экспонаты за стеклянными крышками в музеях.       Сначала Юнги думает, что нужный ему человек отошел и ему предложено его дождаться.       Потом — что вот так впускать его в чужой кабинет и оставлять одного совсем не комильфо и чревато всякими форс-мажорами.       И только после оборачивается в противоположный угол помещения, чтобы как-то спонтанно застыть и встретиться глазами с человеком, лежащим на внушительном диване с каретной стяжкой зеленой кожи.       То, что это и есть Ким Тэхён, понятно интуитивно.       Возможно, подсказки приходят за счет созвездий — мать Юнги всегда говорила, что рожденные под знаком Зодиака Рака особенно чувствительны к невидимым сообщениям, разбросанным в воздухе дергаться струнами бессознательного озарения.       Может, в этом даже есть доля истины, однако Юнги уверен, что конкретно сейчас дело в энергетическом поле, застывшем подрагивающей вуалью вокруг лежащего впереди мужчины. Она очень плотная, тревожная, предостерегающая, как опушка густого леса черной-черной ночью, когда вокруг ни души, и откуда-то из глубины ползут странные звуки, заставляющие поджилки трястись.       Юнги никогда не видел Ким Тэхёна вживую. Лишь знал, что азиатская у него не только фамилия, но и внешность. Еще говорили, что корейское имя ему дала мать-кореянка, а отец называет совсем иначе — по китайским традициям, потому что является китайцем американского происхождения, и вся его организация по сути своей имеет именно этот этнический вайб среди всех прочих банд Санта Рико.       Юнги никогда не видел Ким Тэхёна вживую и никогда не испытывал желания представить, как тот может выглядеть. Почему-то ему заочно казалось, что это будет очень лощеный человек самого дорогого вида, цвета и запаха. Что он встретит его с гордой осанкой, свежей укладкой и острым прищуром чертовски умных глаз, не чурающихся наблюдать за тем, как его шестерки вспарывают брюха свежих могил людей, со смертью которых еще не успели толком смириться.       Ким Тэхёну, которого Юнги видит перед собой, наверное, лет тридцать пять. Или, может, чуть меньше. Да, наверное, меньше, думает Юнги, потому что возраст явно накидывают проступающая щетина, мешки под миндалевидными глазами и совершенно очевидная помятость бледно-желтого лица. Еще Юнги думает, что этот Ким Тэхён почти ни черта не ест, потому что его скулы и подбородок сейчас такие же острые, как у пресловутой Малефисенты в одноименных фильмах с Анджелиной Джоли.       Ноги человека, которого все называют негоциантом, кажутся карикатурно длинными сами по себе и, возможно, только в этих серых брюках, облепляющих икры. Голые щиколотки, сейчас скрещенные между собой и закинутые на противоположный подлокотник, продолжаются пятками лакированных туфель. Черная рубашка заправлена в пояс, измята и расстегнута на первые две пуговицы. Пиджак Юнги замечает позади чужой головы — на подлокотнике, который используют в качестве подушки.       Осматривается он фоново, мельком, просто ради того, чтобы дать себе время собраться, пока к потолку стелется дым самой простой сигареты, зажатой в длинных тонких пальцах. Юнги останавливается на них глазами, чтобы не смотреть неуважительно по сторонам, но и не падать безапелляционно на шпики чужих зрачков.       А потом, не ожидая чужой реакции, давая себе фору и тут же ныряя ва-банк, он решает поклониться по традициям, волочащим свое вечное вампирское существование в государстве Восточной Азии, откуда в свое время иммигрировали его дедушка с бабушкой:       — Меня зовут Мин Юнги.       Чужая рука подносит сигарету к лицу, губы обхватывают фильтр. Огненная кайма пожирает бумагу и выходит в мир поминальным дымом через нос.       — И что тебе нужно, человек с именем?       Его голос чертовски низкий и хриплый. Юнги не знает, скурил, сорвал, или не говорил до этой минуты как минимум сто лет.       — У меня есть для вас предложение.       И для понимания предмета разговора скашивает взгляд чуть левее от чужой руки.       Там на тонких железных ножках стоит квадратный переносной столик. На нем засыпанная окурками пепельница, граненый графин с виски, опустошенный наполовину, стакан, заполненный на одну четверть, та самая карточка с отпечатком, переданная охранникам на входе, и бархатный квадратный короб, который один из них вынул из внутреннего кармана ветровки потрепанного гостя, прежде чем поволочь за собой в спорткомплекс.       Ким Тэхён взгляд не прослеживает.       Он смотрит куда-то в Юнги и одновременно сквозь и даже не ведет бровью. Затягивается, встречается глазами с гостем, выдыхает на этот раз через рот. В обильном облаке движутся только губы:       — Ты не туда пришел. — Рука неспешно отводится в сторону, пальцы вяло бьют по наполовину скуренной сигарете — пепел опадает куда-то мимо пепельницы и стола, оседая на пол. Юнги опускает взгляд — замечает, что там уже целая хаотичная горсть. Количество окурков в пепельнице подсказывает, что мужчина, похоже, не расстается с пачкой. — Я этим больше не занимаюсь. — Сигарета зажимается губами, пальцы подхватывают идентификационную карточку с подставки, зажимают между указательным и средним, крутят небрежно: — Тебе нужен другой посредник.       А после мужчина резким движением запускает визитку вперед, словно окурок в траву.       Та приземляется в паре метров от дивана изображением черепа вниз.       Юнги стискивает зубы.       — Нет. — И сжимает кулаки. Чувство ускользающего шанса разрывает швы на сердце, пугая и закладывая уши тревогой. — Мне нужен мой отец. И мать с сестрой. Моя семья. Я здесь, потому что хочу их вернуть. И я… — Он осекается лишь на мгновение. Сглатывает, путаясь в ощущениях. Страшно не хочется потерять возможность. Упустить. Наговорить не того, разрушить свои воздушные замки. Недосып кажется благословением. С ним куда проще качать права и размахивать руками в клетке с тигром. — И я знаю, что у вас тоже есть тот, кого вы хотели бы вернуть. Это, — чужой предупреждающе сверкнувший взгляд приходится усилием воли игнорировать, пока рука вытягивается, указывая на бархатный короб, — поможет нам обоим.       Ким Тэхён не глядя тушит сигарету строго в стеклянной пепельнице. Недоученому кажется, что эта чужая медлительность, эта особая аура предостережения напоминает спящего хищника, возле которого ты пытаешься пройти, чтобы выбраться из страшного-страшного места, чтобы никогда больше туда не возвращаться.       Юнги чувствует, что опять начинает потеть. И это не от духоты, как уже было несколько часов назад. Это что-то холодное и липкое, зажимами стягивающее кожу как застывающий воск, стекая прямо с загривка по спрятанному за ненадежной кожей позвоночнику.       — Кто бы ты ни был, — негоциант новой эпохи хватает стакан с виски и осушает одним махом, — уходи. Это, — его указательный палец отделяется от гранённого стекла и указывает в сторону стола, — не то, что мне нужно.       Юнги наблюдает за тем, как ладонь раскручивает опустошенный стакан, катая меж пальцев.       — А что нужно?       В помещении, несмотря на густой застой дыма, открытое окно и стойкий аромат алкоголя, по-прежнему ощущается запах арбуза. Юнги зачем-то предполагает, что так, возможно, пахнут сигареты.       — Ты тратишь свое время. — Человек в блестящих ботинках берет свободной рукой графин и вливает в стакан сразу больше половины. В этом жесте так много сходства с поэтом-наркоманом, запертом в розовой камере бара «Крейслер».       Юнги кажется, что надежда трескается, идет по швам, засоряя щели между черных напольных плит. Лампы в них отражаются рассеянными пятнами. Гость мажет по ним глазами, опустошаясь.       А потом вдруг что-то падает мертвым грузом в груди, оставляя дыру. Цинизм смерти — как инъекция отчаянной, смиряющей с исходом храбрости.       В конце концов, ему уже нечего терять.       И некого — тоже.       В этом весь смысл.       Поэтому он и делает пару шагов ближе к дивану, и мысль-фантазия, в которой опасный человек откуда-то вынимает пистолет и простреливает ему башку, тухнет спичкой под дождем, совершенно бесполезная.       — У вас есть детектор? — Отчаянный недоученый застывает над чужим телом с опущенными по швам руками, возвышается, бередит защитную вуаль, вторгается в личное пространство, невольно вдыхая густой арбузный дым и резкий смрад алкоголя. — Это ускорит процесс. Я должен объяснить вам все, будет лучше, если вы сразу поверите моим словам, не тратя время на сомнения и поиск подвоха.       Вопрос, на самом деле, риторический. У такого коллекционера не может не быть настолько популярного камня. Он встречается чаще всех прочих, и объясняют это знатоки-философы пафосно претенциозно. Что может объединять все души, на какой-то черт завернувшиеся в костяной плащ с кожаными заплатами? Верно. Все они в телах человеческих безбожно лгут каждая по своему поводу.       Ким Тэхён даже не поднимает своих черных-черных глаз. Отпивает небольшой глоток, отставляет стакан на стол, щелкает металлической зажигалкой — с первым клубом дыма в нос забивается свежая порция искусственно взращенного фрукта.       Юнги понимает звонким лязгом по височной доле: человеку в лакированных ботинках всё равно на то, что он тут распинается. Он не собирается верить, не планирует не доверять. Ему безразлично.       Бледная кожа, переполненная пепельница, ковер из пепла под ногами. Всё свидетельствует в пользу того, о чем Юнги и сам знает не понаслышке. У него тоже кожа нездорового оттенка. Тоже пустые бутылки дома. И такая же пустота в глазах. Он думает, что это очень в духе жизни — разрыв между важной шишкой с оружием под подушкой и помощником лаборанта в белом халатике сократить до тесной плотности, уравняв щепоткой одной детали — черной мутной скорбью, вымазанной разводами воспоминаний.       Из-за этой гребаной щепотки Юнги возненавидел жизнь. Как если бы привязанность к другу сгнила до корней сразу после того, как тот связался с кем-то омерзительным, отказываясь слушать голос разума и отвергая дружбу в пользу какого-то ублюдка.       Любить жизнь могут не все. Но каждому, пожалуй, она хоть немного да чем-нибудь нравится. Хроническая скорбь заключается в обратной трансформации семантики: из бабочки пышнокрылое «нравится» перематывается в личинку «терпится». Мир большой, люди в нем живут до смерти, и их, конечно, до смерти достало умирать.       У Юнги вообще на это свое мнение.       Он видит курятник при доме, в котором намечается большое празднество. Повара забивают пару куриц, остальные сидят и знают, что еще немного — и настанет их очередь. Они все ждали этой свадьбы. И как только кухарка пришла за первой курицей, остальные уже похоронили себя. Кто-то, может, надеется оказаться помилованным, оставленным нести яйца, но Юнги знает, что его яйца тоже съедят, до него или после, к тому же он смотрит на вещи трезво: к этому празднику умрут все курицы, их курятник был создан для этого дня. День пройдет, и они заполнят их места новыми пташками. Пташки стоят недорого — девять циклообразующих монет да звон нервной наковальни, откуда они сыпятся в алой смоле.       Бывший ученый признает, что его мозг давно и страшно воспаленный. И что праздник уже начался, признает тоже. Сегодня-завтра прикроют и его лавочку. Раньше других, в принципе, потому что яиц он больше не несет, пока другие еще пытаются.       Ким Тэхён тоже яиц больше не несет. Это понятно по словам тех тупиц в баре «Красный сокол» и видно сейчас — в волосах цвета каменноугольной смолы, зависших рваными раздельными прядями-пиявками плохо распределенного геля. В небритости, худобе, впалости глаз. И так как Юнги сам сейчас шатающаяся эмблема солидарности, ничего из перечисленного не ассоциируется у него с грязью или неухоженностью, только с жестокостью будней, обреченных идти друг за другом, обрывая тросы к тем, к кому уже не добраться по канатам времени.       Юнги вот пытается ни единожды перетянуть эти треклятые канаты, но те — подлые выблядки — не поддаются. Он не плакал уже целый год, а здесь — на этом кладбище легко читаемого единодушия — отчаяние душит новой волной, в глазах начинает щипать, в носу — колоть, где-то совсем глубоко вдруг тянет позволить себе слиться с запахами и стенами, стать еще одной папкой на стеллажах позади стола, лечь мертвым грузом к пеплу или отброшенной визитной карточке.       В компании столь опасного холодного человека это кажется до тошноты неуместным, даже слабоумно нелепым, но ему — мужчине, что продолжает курить и смотреть никуда и повсюду одновременно — по-прежнему нет никакого дела. Он даже не выгоняет. Он мертвый уже давно.       Как и Юнги.       Разница между ними в очередной щепотке. Это называют надеждой. Тоже, кстати, та еще падла.       Но если б не она, у Юнги не прорезался бы голос. И здесь бы он не стоял. Да и вообще уже, наверное, сдох бы от горя рядом с наркоманом по прозвищу Энси, который, возможно, в эту самую минуту подыхает от передозировки.       — Полтора года назад в районе Квинс-Бриджес четверо вооруженных ворвались в аптеку, забрали оттуда все ценное и убили троих людей, находящихся в тот момент внутри. Владельцы аптеки и их семнадцатилетняя дочь. Мин Минхо, Мин Йонг и Мин Джехва. Они были моей семьей.       Бывший ученый начинает ровно и искусственно сдержанно. Будто все это — экзамен, а вокруг — не зелено-каштановый кабинет негоцианта, а кафедра криминалистики.       — Это, — Юнги не глядя указывает все на тот же переносной стол с бархатным коробом, содержимое которого он добывал и искал полтора года, показавшиеся тремя сроками тюремного заключения, — психопомп-хронопласт. Он позволяет держателю переносить свое сознание во времени. Насколько я успел понять, только в прошлое. Конкретные рамки измерить до конца я пока не в силах. Да мне и плевать. — В глаза слушателю Юнги не смотрит. Пока что только вправо и в пол. Ленивый ветер по-прежнему гоняет злополучный тюль. Дым все так же подлетает к потолку, как наполненный гелием воздушный шар, опущенный кем-то по неуклюжести. — Я использовал его три раза. Первый — чтобы замести на время следы сразу после того, как выкрал его у владельца. — Он дал себе фору в тринадцать месяцев, прежде чем они всё поймут и найдут его. Сколько уже прошло? У него было где-то записано… — Два вторых ушли на то, чтобы вернуться в прошлое в тот злополучный день и попробовать изменить ход вещей. Проблема в том, что при переносе я существую в другом временном отрезке в виде незримой субстанции. Люди не могут ни слышать, ни видеть меня. В таком состоянии получается только взаимодействовать с предметами. — Плечи как-то сами собой подлетают вверх, опускаются вниз, очень легко признавать, что ты на самом деле ни черта не понимаешь и просто слепо надеешься. — Видимо, суть в том, что вступать в контакт получается только с объектами, лишенными сознания. По крайней мере в этом есть смысл. — За окном видны бамперы машин где-то совсем-совсем далеко. На каком они этаже? Сколько раз он поднимался по лестнице? А это правильно — иметь такое простое обыкновенное окно в кабинете одной из ключевых фигур криминальной составляющей этого калифорнийского города? Ветер никак не успокаивается. — Вторая проблема в том, что как только кто-то из людей замечает вторжение в их время — допустим, видят зависшую в воздухе вазу, которую я в этот момент держу в руках, или даже повернутый ни с того ни с сего замок, меня мгновенно выбрасывает обратно сюда. — Руки лезут в передние карманы джинсов, пряча липкие холодные пальцы. Сейчас самая главная из неудач: — Проблема номер три. Мне не хватает умений и стратегии. Что бы я ни делал, родители все равно остаются в аптеке, даже если ломаю щиток и лишаю их света. Это происходит… — гость ведет плечами, склоняя голову вправо-влево, тихий хруст как щелчки метронома, — произошло в канун нового года, мои упрямые родители ни в какую не желали упускать возможность закрывать эту долбанную аптеку. Я даже готов взорвать ее к чертовой матери, но мне не хватает времени и возможностей. Они замечают мои манипуляции — и меня выбрасывает. Я пробовал преждевременно написать самому себе в том времени письмо, сообщая обо всем, что должно произойти, но даже это почему-то не сработало. Может быть, у меня не получилось исправить, может, письмо осталось непрочитанным, я понятия не имею, что делаю не так. — Привкус на языке горчит. В квартире не только пустые бутылки. В доме на дне стаканов чувство никчемности и вязкая жижа беспомощности. — Я мог бы пробовать до бесконечности, но проблема номер четыре заключается в том, что камень тускнеет. Он уже был таким, когда только попал ко мне, я успел сделать только три прыжка, и после каждого он продолжает заполняться чернотой. Хуже всего то, что деактивация происходит каждый день, даже когда я к нему не прикасаюсь. Ему много лет, он теряет свой потенциал, лишая меня времени чему-то научиться и что-либо придумать. Я боюсь, что следующий прыжок может стать последним, а я снова ничего не добьюсь.       Что-то меняется в комнате — и это ощущается даже по тому, с каким смирением тюль вдруг припадает к батарее, замирая, словно выключенный.       Юнги оборачивается и на мгновение — это длится всего секунду — внутри искрой вспыхивает инстинкт самосохранения.       Ким Тэхён уже не лежит.       Мужчина успел сесть, спустив подошвы касаться испачканного пеплом пола. Расстегнутые пуговицы рубашки открывают вид на четко прорисованные ключицы и напряженную крупную шею. Мышцы на ней выделяются натянутыми тросами мостов, проступающие вены отдают пульсацией даже с расстояния.       Но пугает не это.       Пугают глаза.       Сейчас распахнутые, колючие, подожжённые как сухое сено мгновенно пожираться огнем.       Мужчина упирается локтями в расставленные колени и смотрит исподлобья так, будто Юнги на самом деле подсадная утка и вот сейчас чем-то выдал себя — раскрыл, подписывая приговор.       От того, как этот человек сейчас смотрит, внутри начинают ползать змеи предостережений.       Что он может сделать?       Отнять камень и задушить прямо здесь?       Вытолкнуть своим крокодилам разрывать сухожилия в том ринге где-то далеко за дверями?       Или… он не верит в то, что ему говорят?       Как понять этот жрущий остервенелый взгляд? Может, стоило быть хитрее? Может, стои…       — Продолжай.       И это не просьба.       Это звучит так, будто велели упасть на колени и предать весь мир, выдав все его секреты.       Юнги понимает как-то запоздало, что хищник, до этого бывший сонным, наконец проснулся. Он не рокочет, не рычит и не скалится. Он просто смотрит — и ты уже знаешь, что не уйдешь живым.       Ощущение тотальной ошибки поднимается к горлу приступом тошноты.       — Я велел продолжать.       Ноги пульсируют от желания дать деру.       Это такая гадость — инстинкт самосохранения. Работает как швейцарские часы: даже когда ты готов умереть и даже жаждешь этого, стрелки продолжают двигаться по часовой.       Юнги вдыхает побольше густого арбузного воздуха. Если выживет, никогда больше не съест ни одной чертовой дольки.       — Я решил, что мне нужен кто-то более оснащенный возможностями. Человек, куда способнее, чем я. — Голос, к счастью, не дрожит и не сдает. Юнги выдыхает. Опять же: терять уже некого. Может, он и сглупил, явившись в эту берлогу, но это так или иначе попытка, и, если семья смотрит откуда-то сверху, пусть непременно ее засчитает. — Кто-то, кто сможет оказаться в нужном месте в нужное время с пушками и людьми, которых будет больше, чем грабителей. Кто-то, кто сможет остановить тех до того, как они опустошат свои обоймы. — Чужая голова чуть опускается, подбородок уходит вниз. Застывшие пиявками кудри накрывают лоб словно щиток мотоциклетного шлема. Юнги облизывает пересохшие губы, поджимая пальцы в карманах. — Я сразу понял, что за такую услугу мне нужно будет заплатить немало денег, а у меня их нет. У меня есть только старый дом моих родителей и была аптека, от которой почти ничего не осталось. Даже если я продам всё, полученных с продажи денег будет недостаточно для оплаты такой услуги. И, может, я мог бы подзаработать, но, учитывая, с какой скоростью камень теряет свои свойства, я просто не успею. — Сейчас он скажет, что прекрасно понимает, как с ним могут поступить. Он не наивный. Он просто слишком сильно скорбит и не хочет ни с чем смиряться. — Мне хватает ума понять, что даже если заплачу, мне нужно будет отдать человеку камень, потому что в прошлом он сможет поверить только самому себе, а если я отдам камень влиятельному человеку с людьми и пушками, какова вероятность, что меня не обведут вокруг пальца, забрав и деньги, и психопомп? Скорее всего, пришьют прямо на месте. Это останавливало меня некоторое время. Я начал терять надежду. А потом, — взгляд сам собой смещается на валяющуюся в ногах визитку, — потом услышал, как двое мужчин в баре говорили о вас. — С него не сводят взгляда. Лезвия ресниц даже не дрожат. Человек напротив как будто не моргает. У Юнги пересыхает в горле — когда он продолжает, внутри стенки царапаются как наждачка. — Негоциант Ким Тэхён, у которого исчез интерес к жизни после гибели близкого человека. Они — те мужчины — обсуждали возможность воспользоваться вашим ослабленным положением и украсть коллекцию камней, которая у вас есть. Если нужно, я подробно опишу этих людей. У меня даже есть фотографии. Что касается моего предложения. Я отдаю вам камень, вы используете его, чтобы спасти того, кого потеряли, а в благодарность оставляете себе сообщение о том, что через месяц двадцать девятого декабря в начале второго ночи вам нужно появиться по адресу, который я дам, и не дать моей семье погибнуть.       Читать что-либо с лица напротив просто бессмысленно.       Когда Юнги пытается, сердце начинает прыгать, падать к трамплинам пяток, царапаясь о ребра. Этот негоциант пугает даже своим бездействием. Глазами, скулами, острыми носками туфель. В нем есть что-то устрашающее — словно вот сейчас из кожи сюрикенами засвистят шипы-иголки, протыкая незваному гостю глазницы.       Проходят, возможно, все те же три тюремных срока, прежде чем пытливый остроконечный взгляд смещается в сторону вместе с медленным оборотом крупной шеи. Тэхён сверлит бархатную коробку несколько секунд, и только потом тянется, чтобы подхватить пальцами и зависнуть теми между широко расставленными коленями.       Крышка поддается туго, но с готовностью. В сиреневом шелковом кратере тускло горит психопомп — кристалл кварца, запертый в сферовидной желтовато-прозрачной оболочке, как инклюзы в янтаре.       Голос смешивает хрипоту и звон:       — Где ты его взял? — Будто каторжник плетется по коридору, волоча за собой железные путы.       — Мальчезине, Италия. Человек по имени Пьетро Тотти.       Юнги готов даже выложить подробно, на что ему пришлось пойти, чтобы получить то, что вот так открыто сейчас разглядывает царь торговли всем сверкающим и ценным.       Только Ким Тэхён вопросов не задает. Он, как вдруг становится понятно, этого Пьетро знает. Наличие у того подобного рода психопомпа — новость, конечно, а вот имя — явно не пустые буквы. За ними адски белоснежные виниры, подтянутая кожа, ботокс, татуаж бровей, страсть к виноградникам, рубашкам-поло и молоденьким парням экзотической внешности.       Последний факт вполне намекает на методы, к которым прибег Юнги, чтобы оказаться ближе. Он потратил на это полгода.       Полгода до мозга костей гетеро-парень Мин Юнги делал себе ебучие клизмы и растягивал собственную жопу, чтобы до мозга костей гомо-мужик мог трахать его сзади, позволяя втираться в доверие.       А ведь если подумать, у Юнги с тем Чонгуком есть нечто общее. Они оба в свое время свистнули нечто ценное из-под носа взрослых влиятельных мужчин. Разве что Чонгук своего обожал до помешательства и не блевал потом втихую после каждого траха, если, конечно, этот Ким Тэхён не любит по-жесткому да на сухую, чтобы такой дорогой ему мальчик и тот вопил от боли, опадая едва вставшим членом. А, ну еще этого мальчика накормили после воровства да квартирой с машиной снабдили, в то время как Юнги пришлось делать ноги, прятаться буквально в ямах и ни спавши, ни емши, ни срамши пытаться наскоро понять рабочий механизм краденной сенсации.       Нет, общего у Юнги с Чонгуком все-таки нет. Так, одна загогулька в биографии. В графе о функциях прямой кишки, в обоих случаях не ограничившихся одной всем знакомой и понятной.       В себя приводит звук чужих подошв по черной плитке.       Это Ким Тэхён встает, захлопывает крышку короба, убирает обратно к графину и идет к столу.       Юнги не дергается, но немного машинально сжимается, когда мужчина не глядя на него проходит мимо. За ним тянется шлейф древесного одеколона, арбузной мякоти и какой-то ощутимой, пробирающей до костей сырости.       Картина над рабочим креслом средних размеров. Маслянистое изображение хаотичных мазков, в которых можно узнать силуэт женщины в красном с ребенком лет так двух-трех на руках. На ней еще фоном небо, горы — опять же жанровой размазанностью линий, а за ней, как оказалось, сейф — серый, модный, встроенный, с электронной панелью, отпечатком ладони и сканером сетчатки глаза. У того итальянца тоже был похожий. В плане формы и цвета. На удачу Юнги хранилище Пьетро запрашивало только пароль да отпечаток большого пальца. Их надыбать все-таки проще, чем весь набор негоцианта. Юнги ловит себя на мысли, что для Чонгука подобные выебоны техники затруднений, судя по всему, в свое время не вызвали. Не то чтобы бывший ученый сомневается в умственных способностях юного фаната хоккея и кроссовок. Как-то мало верится, что негоциант мог бы так прикипеть к пустой голове, забитой только щепками и скачущими от виска к виску шайбами, но что-то Юнги вдруг интуитивно — опять же — подсказывает, что у Ким Тэхёна везде стоят именно такие вот сейфы, и отсюда следует, что наверняка чертовы камни он своему ребенку утащить просто позволил, намеренно и исподволь облегчив задачу.       — Все, что ты только что мне поведал, является чистой правдой?       Картина снова покоится на своем месте, скрывая тайник. Негоциант уже перед столом. Худой продолговатый силуэт припадает поясницей к краю столешницы. Широкие плечи, четкие скулы, поднятая на уровне груди ладонь. На ней похожий открытый бархатный короб, содержимого Юнги не видит, но подозревает, что там психопомп-детектор.       — Да. — Получается сносно и без излишеств.       — Как и твои намерения?       — Да.       Ким Тэхён вдыхает ощутимо и с шумом. Плечи движутся, взгляд меняется.       — С чего ты решил, что можешь довериться мне? Что я выполню твое условие?       Он смотрит прямо, в упор, с поднятой головой и испытывающим взглядом, вспарывает вилами ресниц и без того распотрошенного бедолагу, что держится на добром слове и веревках отчаянной надежды.       — У меня нет гарантий, но я слышал вашу с ним историю. — У Юнги лишь три туза. Хронопласт, скорбь и честность. — Если у вас получится спасти своего человека, степень благодарности должна побудить вас сдержать слово. Это всё, на что я могу уповать. У меня нет другого выбора. Вы — мой последний шанс. А я и этот камень — ваш единственный.       Они смотрят друг на друга чуть дольше прогорающей спички.       Тэхён смещает взгляд Юнги за спину, дышит размеренно, но все так же шумливо. Недоученому он напоминает просыпающийся вулкан. Еще чуть-чуть — и начнет вибрировать под ногами, выдавая температуру кипячения чужой крови.       Юнги чувствует, как чувство предзнаменования начинает пощипывать живот изнутри.       — Что еще я должен знать?       Гость сжимает вспотевшие ладони в кулаке, понимая, что в узких карманах ветровки они успели покрыться липким слоем холодного инея.       Немножечко болит в затылке.       Не немножечко — в грудной клетке.       — Вы… — Голос подводит, из шепота уходя в оборванный скат, а после подпрыгивая резким басом: — Согласны мне помочь?       Может быть, глупо.       Может быть, наивно.       Негоциант, кажется, думает именно так, рассматривая человека перед собой.       Юнги ждет честного «помочь я готов себе, а от тебя нужны только данные», Ким Тэхён не ждет, пока прогорит очередная спичка:       — Мне нет до тебя никакого дела. — Он кивает медленно, оставляя подбородок опущенным. — Но я сделаю твою проблему своей, если верну то, что потерял.       Может быть, глупо.       Может быть, наивно.       Юнги сглатывает, как никогда боясь даже неудачно выдохнуть, спугнув:       — Можете повернуть камень и пообещать?       У Ким Тэхёна поднимаются брови. За шторами волос не видно, но понятно по мышцам лица. Юнги готов биться головой об стену, успевая на пару секунд пожалеть о сказанном, подумать, что все сделал правильно, и сбросить счетчики обоих умозаключений.       И он начал бы весь этот круговорот заново, рискуя увязнуть в тревоге, если бы не движение напротив. Безобидное. Никаких пистолетов из-за пазухи, никаких сюрикенов или врывающихся в дверь крокодилов с разинутыми пастями.       Просто длинные пальцы подцепляют коробок и разворачивают содержимым лицом к Юнги.       А потом голос. Ровный. Четкий. Без тени озлобленных вибраций или напускного оттенка устрашения.       Просто чертова дюжина слов одно за другим:       — Если спасу своего человека, сделаю всё, чтобы уберечь и твоих. Даю тебе свое слово.       О Ким Тэхёне Юнги знает немного.       Сын главы незаконной организации «Сенлин», криминальный авторитет с десятком то ли мифов, то ли былин вокруг да около, владелец ювелирной компании «Ailurus fulgens», коллекционер психопомпов, делец, торгаш, искусствовед, капиталист.       Набор, к доверию не склоняющий.       Но камень на шелковой подкладке флегматично статичен и безынициативен.       Негоциант не врет.       А Юнги… А Юнги вдыхает до колик в легких, глотая воздух не прожевывая:       — Хронопласт переносит за сутки до момента, на котором зациклено ваше сознание. Раньше не получится. Таковы были инструкции к этому психопомпу, которые мне удалось получить вместе с ним. Условно двадцать четыре часа оборота вокруг Солнца в прошлое от намеченной цели. Я знаю, что вашего человека похитили. — Может, он говорит слишком быстро, может, даже тараторит, может, и вовсе мямлит. Юнги сейчас не разберет. Рот открывается, губы движутся, воздух кувырками вылетает обратно, приземляясь словами. — Как я понял, он находился в торговом центре. Если он был там днем, вы сможете перенестись за сутки до этого, значит, днем предыдущего дня. — Ким Тэхён слушает с безэмоциональным сосредоточенным лицом, даже не уточняя, откуда какому-то Мин Юнги известно столько подробностей. Скорее всего, негоциант осведомлен о состоянии того спивающегося наркомана, засевшего в клубе в белоснежной пыльце обманчивой эйфории. А раз знает о нем, то и нынешняя болтливость бывшего члена банды ему не в новинку. Юнги подумал бы об этом подольше, если бы ему не было откровенно наплевать. Он сочувствует, конечно. Но, если этот Ким Тэхён того Хосока ликвидирует за чужой бескостный язык уже пулей прямиком в лоб, он не расстроится. Может, даже мелькнет мысль о правильности подобного исхода. Юнги и себе такого же желает, если не выгорит, если не получится, если камень потухнет, а он так и останется здесь — в мире, где попросить у мамы прощения за выброшенную бутоньерку никогда уже не будет возможности. — Вы объявитесь рядом с самим собой из настоящего. Не касайтесь своего тела — произойдет выброс. Не привлекайте внимание, как я уже сказал — никаких повисших в воздухе предметов, которые могут попасться на глаза людям. Животные не в счет. Они будут замечать ваше присутствие сразу. Камень взаимодействует с вашим сознанием и начинает работать, только если тело погружено в состояние сна. То есть, когда максимально бездействует, давая больше власти этому самому сознанию. Вам нужно заснуть, и до этого предварительно крепко зафиксировать психопомп так, чтобы он имел непосредственный прямой контакт с вашей голой кожей и не отскочил от вас, пока вы будете спать.       Еще пару повторов того, что уже было сказано ранее, интонационное выделение особенно важных аспектов, минут пять торопливых разъяснений на примере своих неудачных вылазок — и Ким Тэхён захлопывает крышку с детектором, разнося глухой хлопок по погрузившемуся в тишину кабинету.       У Юнги немного першит в горле и грудная клетка частит, как флаг на сильном ветру — забывал дышать, пока выкладывал все важное.       Негоциант выслушал и теперь молчит.       Минуту. Две.       И все смотрит куда-то Юнги в ноги, скользя зрачками из стороны в сторону, словно ищет что-то на однотонных залитых потолочным светом плитах.       Недоученый понимает, что напротив думают. Прикидывают, вспоминают, наверное, где были в тот день, где очутятся, какие есть варианты, как максимально грамотно распределить возможности.       Юнги был на его месте — сидел вот так часами, прикидывая варианты, а после шипел и злился, возвращаясь обратно в настоящее и понимая, что ничего не изменилось.       Тэхёну хватает четырех минут, чтобы набросать план.       Пятая уходит на размеренные движения по кабинету. Вот он обходит стол, вот открывает верхний ящик — содержимое наблюдатель не видит, ловит глазами только черный нейлоновый несессер, который вдруг оказывается на столе поверх бумаг. Тэхён склоняется над столом, разворачивает, являя ампулы с прозрачной жидкостью и новомодный шприц-инъектор по виду напоминающий игрушечный пистолет из белого пластика. Негоциант ловко и выверенно вынимает из зажимающей фиксирующей резинки одну из ампул, открывает магазин своеобразного револьвера и вставляет стеклянный флакон до характерного хруста, с которым батарейка удачно встает в положенный ей разъем.       — Что вы делаете?       Ким Тэхён ловко расстегивает манжет на левой руке и небрежно закатывает рукав выше локтя.       — Помогаю себе заснуть.       Ответ сухой, простой и такой… понятный.       Юнги ничего больше не говорит.       Только думает.       Что тоже.       Тоже воет от бессонницы. Тоже не спит после. У скорби симптомы до тошноты похожи.       Жидкость из встроенной ампулы внедряется под кожу с резким звуком вакуумной присоски. Тэхён укладывает медицинский инъектор поверх бумаг и жмурится, мотнув головой. Юнги делает вывод, что седативное у негоцианта такое же, как и аура вокруг него — нешуточно сильное и работает на ура. Юнги знает, что это делу не помешает. Было бы иначе — предупредил бы. Тэхён это тоже понимает. Задержался на секунды после флегматичного «помогаю себе заснуть» — на случай, если гость возразит, но гость промолчал. Гость и сам однажды летал назад под травой. И в той скудной инструкции, что накалякал даже не сам Пьетро, а, вероятно, первый владелец хронопласта, было сказано — фигурально — что ты можешь быть хоть обдолбан в хлам, как Хосок по прозвищу Энси, камень все равно сделает свое дело без нареканий. Тут неважно, чем ты накачиваешь тело, облепляя мозг паутиной, сознание — это куда глубже, в самом ядре высоких энергий, о которых в середине двадцать первого никто не сечет так же, как не секли в конце тринадцатого или начале двадцатого.       Ким Тэхён откуда-то достает стандартную латексную перчатку.       Откуда — Юнги просмотрел, но, возможно, из множества кармашков того же несессера. Резина скулит и мается, пока мужчина натягивает на пальцы, проходя к дивану, и, раскрыв принесенный гостем короб, вынимает голыми пальцами психопомп, чтобы засунуть под перчатку с внутренней стороны ладони, проталкивая глубже — до самых пальцев. Выглядит рука теперь так, словно беременна, и Юнги даже не обращает внимание на столь фамильярное и нелепое сравнение, задавая пришедший в голову, закономерный вопрос:       — Мне все это время ждать здесь?       Хотя, наверное, он все-таки не закономерный. Возможно даже, что глупый.       Тем не менее, Тэхён коротко кивает и укладывается на диван, вытянув ноги вдоль скрипящей зеленой кожи, снова закидывая ботинки на подлокотник.       — А если кто зайдет и подумает, что я в…       — Не зайдет.       — И вы не боитесь оставаться рядом со мной таким уязвимым?       И вот это уже точно закономерный. И неглупый. Самый что ни на есть логичный вопрос, на который отвечают, даже не глядя в сторону задавшего:       — Своя смерть меня не пугает. — Чужие глаза исследуют потолок, прежде чем как-то на пробу дать векам опуститься. — Если все это спектакль и мне не суждено проснуться, я сочту это не подлостью, а одолжением.       А потом — практически сразу — чужое тело обмякает. Мышцы теряют напряженность, бросаются в омут беззащитной уязвимости сознания, упавшего на дно колодца.       Юнги знает, что ощущается прыжок как простое пробуждение. Вроде как открыл глаза и чувство такое, как по утру, когда кажется, что заснул минут пять назад, а будильник уже орет на ухо, как агрессивный старшина в казарме. Разница только в том, что там у тебя сознание тут же стыкуется с телом, и ты поднимаешься, руки двигаются, и глаза видят. А в прыжке ты как будто в мантии-невидимке — закутался и, если опустишь глаза, не увидишь ни своих ног, ни своего туловища, ничего.       Ассоциативный ряд подкинет тебе фантомное ощущение присутствия привычной тебе тяжести ног, твердости пола, усилия работающих мышц при движении, но на деле — ничего из этого нет, только игра воображения, потому что если поднести невидимую руку к невидимому животу, то ничего не нащупаешь, наткнувшись лишь на воздух. Это странное ощущение. Как и то, что любой неодушевленный предмет попадает тебе не в руку, как кажется опять же услужливыми образами растерянных синопсисов, а просто к тебе. Хлесткий неосознанный телекинез, который осознаешь только после — уже приходя в себя в настоящем. Это как со сном. Там ты не замечаешь, что многое не вписывается в картину адекватного течения вещей, а проснувшись понимаешь, что да, штырило твой брейн во сне не по-детски.       Гость не думает, что Тэхёна может напугать или выбить из колеи хоть что-то из перечисленного. Особенно с учетом того, что Юнги обо всем этом предупредил.       Как ощущаются изменения — если они происходят — сторонними наблюдателями, недоученый не знает. Но очень хочет узнать. У него от нетерпения и тревожных спазмов уже крутит живот. От волнения развивается психосоматическая тошнота.       Он стоит по центру комнаты — там же, где и стоял все время, наверное, целый час. Может даже больше.       И не замечает.       В какой-то момент по левой ноге проходит судорога — и Юнги стискивает зубы, едва не заваливаясь на пол. Успевает допрыгать до стола, опереться рукой и постараться вытянуть пальцы в кроссовке на себя и вверх. Ноги сводит не первый раз. Он вообще с точки зрения неврологии сдал так, как сдают пьяницы лицом и телом после года непрерывного пьянства. У него часто непроизвольно дергаются руки, голова, ноги. Вегетативная нервная система сбоит хуже плохо прописанного кода, мигрень почти не отпускает, а уж про бессонницу и повторять тошно — так много ей времени, чести и власти. Не спать Юнги ненавидит почти так же сильно, как жить.       Когда наконец слегка отпускает, он припрыжками добирается до развернутого спинкой кресла, прокручивает и опускается в дорогую кожу, обмякая не отошедшим от боли костяным мешком.       Он сидит так с закрытыми глазами всю четверть часа, вытянув ноги и периодически вслепую стирая пот с верхней губы запястьем.       Следующие минуты он тратит на то, чтобы терроризировать глазами все так же застывшего на диване мужчину. Его ноги по-прежнему несусветно длинные, как у чертовых баскетболистов. Наверное, дело в угле зрения. Юнги ловит себя на мысли, что в голове у него лихорадка образов и мыслей. Он даже Хосока вспоминает. Зачем-то соединяет точки, пытается представить, как оба мужчины находились в этом кабинете, что-то обсуждали, наверное, решали, потом в машину садились, и двери хлопали, и жизнь текла, била незаконным ключом, забрызгивая воротники представителей законодательной власти. И этого Чонгука, как бы он ни выглядел, представляет. И думает, что, наверное, смазливый был пацаненок, как там Энси говорил — избалованный, гордый, заносчивый? Трахал ли его Ким Тэхён на этом вот зеленом диване? Или, может, на столе. Да, Юнги переводит взгляд на столешницу, натыкается на черный экран монитора, закиданную бумагами клавиатуру, проводной телефон, сенсорную мышь, почти слышит, как это все летит на пол, соскальзывая с краев, когда властный мужчина укладывает на стол подростка, расстегивая себе ремень, и, черт знает зачем, но Юнги находит в этом какое-то нездоровое… упоение? Наверное, так называется чувство жажды, оправданной безаппеляционностью личной выгоды, закрутившейся в животе желанием сделать увиденные образы реальностью, узнать, что они не просто были, а непременно еще будут, потому что — как бы это нездорово ни звучало — абстрактный для Юнги, но явственный для Тэхёна Чонгук, отдающийся на этом столе, равен трем билетам в жизнь трем людям, абстрактным для Тэхёна и явственным для Юнги.       Что там сказал Хосок? Что у этого преступника в лакированных туфлях было сердце? И думал он не только членом? Так еще лучше. Юнги не будет мучать совесть, если все получится.       Когда.       Когда все получится.       Да.       Точнее… он же ведь, наверное, даже и не узнает?..       Как вообще все это работает? Как меняется течение времени для таких пристально смотрящих наблюдателей. Срабатывает ли какой-то парадокс? Или он просто заснет, а, проснувшись, ничего из этого не вспомнит? Перенесется отсюда туда, где был бы сейчас, не погибни в тот день его семья?       А он вообще пересмотрит приоритеты, помудреет, усвоит урок без такой вот жестокой встряски?       Что с ним будет-то?       Юнги чувствует, как начинает колотиться сердце. Он об этом ни черта не думал, но, наверное, и сейчас не время?       Главное ведь, чтобы живые были? А если он вернется в состояние бездушного сноба, так тому и быть. Большая цена на жизнь близких? Малая.       Нужно просто успокоиться, подышать, перестать проседать в смятой под весом кожаной обивке, отвлечься, да, осмотреться по сторонам, чтобы зацепиться за что-то и выкинуть из головы храм издерганного неизвестностью сознания.       Хорошо.       Хорошо, думает Юнги, пока крутит головой, дыши — прокручиваясь в кресле, главное, чтобы получилось — когда почти сразу замечает, что верхний ящик письменного стола справа открыт — негоциант доставал оттуда несессер и, по-видимому, позабыл закрыть.       Мысли, прежде разбросанные в бреду, концентрируются в одной точке почти мгновенно, находя отличный повод сместить поле интенсивности.       Ящик этот заполнен под завязку.       Юнги сначала пробегает по содержимому бегло, а после всматривается детальнее, так и застыв взглядом поверх своего плеча.       Макбук, планшет, поверх два блока с твердыми однотонными обложками без принтов, на них паспорт Соединенных штатов, свидетельство о рождении, какой-то лист с водяными знаками, ниже в щелях оставшегося пространства почти пустой тюбик с кремом для заживления татуировок, смартфон с панелью панды, беспроводные наушники в чехле сплюснутой банки кока-колы, связка ключей с брелоком хоккейного шлема и силиконовым ремешком с надписью «remove before flight».       Юнги бессознательно стреляет глазами поверх стола — на диван, проверяет, не поймали ли его за разглядываем личных вещей, и только после полноценно разворачивает кресло, подъезжая к неожиданному хранилищу ближе. В этот момент нога цепляет что-то мягкое под столом, Юнги чуть сгибается проверить и натыкается глазами на смятый, прислоненный к ножке черный рюкзак — явно пустой, если судить по сплюснутой узкой форме. Под столом полумрак, но значок с аниме-персонажем — кто-то зеленоглазый и светловолосый — угадывается легко. Как и ремешок радужной расцветки на язычке молнии переднего кармана. Чей рюкзак и кому принадлежат вещи в ящике — вопрос теперь стопроцентно риторический.       Однако Юнги разгибается и тянется руками к бумажнику-книжке из черной кожи, раскрывая перед собой, отмечая увесистость и педантичный порядок распределения содержимого чуть ли не по цветам.       Внутри оказывается пара банкнот, кредитка на имя Чон Чонгука, дисконтные карточки, студенческий факультета права Калифорнийского университета города Сакраменто, водительские права, выданные штатом Калифорния, карточка социального страхования и айди с небольшой фотографией молодого парня азиатского происхождения. Из нее прежде обезличенный парень становится менее абстрактным.       У человека, пережившего перед смертью страшное насилие всех типов, форм и крайностей, были иссиня-черные волосы, разбросанные густой шапкой рваных прядей, крупноватый нос, ассиметричные губы, квадратный волевой подбородок и внимательный взгляд, совсем не подходящий тому, чей снимок делают для того, чтобы просто вклеить в документы. Согласно последним, он родился одиннадцатого мая две тысячи тридцать третьего года. И нет, мальчишка не кажется Юнги смазливым. И красивым не кажется. Юнги вообще такой себе оценщик, у него есть какая-то предвзятая антипатия ко всем представителям азиатской внешности. К самому себе, в том числе. Но тут дело даже не в том, что этот Чонгук, естественно, оказывается корейцем, а, скорее, в возрасте, потому что парню печатали айди, когда он был явно моложе заявленных Хосоком двадцати двух, и для Юнги на фотке совсем еще ребенок, а он оценивать мордашки детей ну вот совсем не мастак. Обычный Чон Чонгук. Самый обычный. И слава богу что только для него. Вон взрослый влиятельный мужчина из кучи этнической солянки на любой вкус, цвет и характер почему-то закоротнулся вот на этом самом обычном, и спасибо ему за это. За то, что вообще оказался способным на привязанности, а то у Юнги не было бы шансов вернуть родных, и он бы тут, взвинченный надеждой, не сидел, роясь в чужих вещах.       А он именно роется, потому что следующим, что незваный гость делает, убирая бумажник на место, это подцепляет пальцами сложенный лист рядом со свидетельством о рождении. Подхватывает средним и большим, раскрывает, пробегаясь глазами по строчкам и штампам.       Потом бегут уже брови.       Прямиком к линии волос, может, даже соскальзывая с лица куда-нибудь под ноги.       О Ким Тэхёне Юнги теперь знает чуть больше.       Сын главы незаконной организации «Сенлин», криминальный авторитет, владелец ювелирной компании, коллекционер психопомпов, делец, торгаш, искусствовед, капиталист.       И вдовец.       Бумажка в руках оказывается свидетельством о заключении брака. Между Ким Тэхёном и Чон Чонгуком, которые, если верить документу, узаконили отношения летом четыре года назад от нынешней даты. Парню было тогда двадцать лет.       Юнги переводит взгляд на статичное тело в другом конце кабинета и почему-то только сейчас как-то запоздало понимает наконец всю суть фразы «был для него всем», брошенной Хосоком в своем пьяном угаре несколько часов назад.       Естественно, он не растекается умиленной лужей по креслу и не хватается за ручку писать добротный сценарий для мелодрамы.       Мин Юнги делает то, что в его характере. Находит в этом еще пару кило личной выгоды.       Коли «всё», значит спасет непременно.       А там до вступления в силу данного обещания рукой подать. Юнги, наверное, наивный, это да. Но на самом деле все-таки просто отчаявшийся.       Отчаяния в теле больше даже надежды и ненависти. От отчаяния голова кругом.       Бывший ученый все убирает на место и задвигает ящик, падая головой на сложенные на столе руки. Вздыхает судорожно, чувствует только сейчас, до этого отвлеченный арбузным душком, что от него буквально несет. Непонятно чем. Пот, затхлость, разложение. Мерзко, в общем. От бумаг пахнет лучше. Он убирает руки и плюхается на столешницу щекой, вдыхая.       Последнее, о чем он думает, прежде чем неожиданно соскочить в хмурную, обрывочную полудрему, так это об арбузах.       Джехва любила виноград.       Юнги жил возле рынка. Доведенный до последней капли терпения постоянными просьбами, навещал семью раз в сто лет. И ни разу не привез сестре даже чертовой грозди.