В твоих руках дни мои

      Впервые среди череды черно-серых будней Тэхён просыпается не со свинцовым грузом в голове и груди.              Впервые за более чем двадцать месяцев его будит ощутимый вес в районе колен.       Он закаленный.       Он понятливый.       У него в мире лишь одна слабость. И это далеко не потребность подолгу подгружать данные спросонья.       Лишь одна слабость сидит на его коленях сверху и пытливо смотрит смесью буйной решимости и переспелого сока ущемленного замысла.       У него красные щеки, заметная влага по линии роста волос у лба и висков, обнаженный торс, подвижные мышцы живота и плотно сжатые губы.       От него опять пахнет свежей прохладой зубной пасты и не опять… чем-то еще.       Что-то еще щекочет центр солнечного сплетения, щипая кончик языка подсказками, и Тэхён находит ответ, только когда чужая ладонь нащупывает его член сквозь тонкую ткань брюк и он глубоко вдыхает, даже спустя два засушливых года вмиг узнавая эти сладко-приторные ноты арбузного лубриканта.       Левая рука Чонгука упирается ему в бедро, правая — делает то, что делает. Ладони сухие, пальцы не оставляют отпечатков.       Запах сосредоточен в другом месте. И благодаря этому короткому микроанализу Тэхён осознает все еще до того, как ему хлестко говорят:       — Трахни меня прямо сейчас.       Гораздо раньше, чем это ему мрачно приказывают.       Неуместный всплеск возбуждения топит грудь и стекает пеной к паху, лишенному прикрывающей ткани одеяла. Тэхён мимолетно чувствует то ступнями в основании дивана.       Тэхён много чего чувствует.       Например, что Чонгук слишком резко сгибает пальцы, расчерчивая всю длину безвольно отзывчивой плоти.       Что он опять взвинчен, черт знает что успев надумать за те часы, что провел в своей голове, проснувшись раньше Тэхёна.       Что идет на поводу вспыхнувшей глупости, ни черта не понимая, что она не даст ему и половины того, ради чего он ее затевает.       — Ты ведь не всё мне сказал и не всё с меня спросил. — Его собственный голос спросонья немного хрипит. Чонгук машинально падает взглядом к губам, тут же юрко возвращаясь к еще сонным глазам. — Секс не решит то, что ты хочешь решить. Ты понимаешь это?       Пряди путаются в ресницах, взгляд из-под них прямой, острый, запальчивый:       — Я чертовски рад, что ты все-таки помнишь о существовании таких слов как «спрашивать» и «советоваться».       Ремарка абсолютно справедлива.       Тэхён смиренно выдыхает, наблюдая за чужой рукой, беспардонно спускающей его брюки с бельем. Теплая ладонь прижимается центром к головке, давит круговыми движениями, заворачивает в пальцы, оттягивая крайнюю плоть, спешно и слегка грубо лаская лишь с одной целью — добиться достаточной твердости для вполне понятной цели.       Отчужденный взгляд направлен строго вниз, Чонгук дрочит с холодной сосредоточенностью, механически и… совершенно безэмоционально. Он будто бы выполняет грязную работу, отсчитывая минуты до окончания, но Тэхён знаком с ним девять лет. И любит его без малого столько же. Ему совсем несложно с легкостью увидеть гораздо больше, чем Чонгук старается показать.       — Дай мне хотя бы умыться.       Мужчина уже всё понял.       Но он даст своему мальчишке то, чего тот хочет.       Пойдет на поводу из вполне понятных соображений. По профилактически-воспитательной причине. Мстить, в конце концов, тоже нужно уметь грамотно. У реванша, по сути, нет строгих правил. Важно лишь совершать его вдумчиво, не в ущерб самому себе и так, чтобы ничего другого на сердце не было, кроме острой сжираемой жажды получить возмездие.       — Мы не будем целоваться. — Чонгук стягивает с него майку, не глядя в глаза. — Только трахаться. — Сползает в основание дивана, сам сгибая ноги Тэхёна в коленях, чтобы окончательно стянуть с него брюки. За его спиной из окна бьет дневной свет, размазывая контуры подвижных плеч. — Я подготовлен. У тебя стоит. Просто молча возьми, что дают.       Какая радикальность.       И это при том, что Чонгук обожает целоваться.       А тут «не будем».       Не разоблачать себя столь очевидно Тэхён научит его когда-нибудь потом.       У них будет много времени.       Вот прямо сейчас, пока Чонгук поднимает на него пронизывающий запертыми эмоциями взгляд, негоциант обещает это пока что себе одному.       — Я тебя понял. — Не отрывая головы от подушки, полностью обнаженный он принимает правила плохой игры. — Как ты хочешь?       — Я хочу лежать под тобой. — Голос у своенравного существа неприязненный и как будто бы отсутствующий. — И чтобы ты не сводил с меня глаз.       Они меняются местами без труда и так сводяще с ума слаженно, будто судьба не бросалась в них двухлетней разлукой, чтобы они успели напрочь позабыть, каково это — привычно и обыденно подстраиваться друг под друга, чередуя позы в течение одной совместной сексуальной практики.       Чонгук снимает с себя штаны самостоятельно и приглашающе разводит ноги, глядя на Тэхёна ложной суровой радикальностью.       Под штанами не оказывается белья.       Только разоблачающе эрегированный член и заметно разработанный вход, блестящий от остатков примененного для этого лубриканта.       Вид открытого Чонгука настолько желанный, что собственная плоть увлажняется, как лопнувший садовый шланг.       Пробудившееся либидо, оголодавшее за два года комы, буквально вгрызается в низ живота жгучими раскаленными щипцами, побуждая выдыхать через сжатые зубы.       Невыносимого упрямца хочется заставить визжать и плакать от удовольствия. Его всего просто одуряюще хочется впаять в себя, чтобы чужое сердцебиение проникло под кости прямо через проступающий пот, вползая через поры и забивая омертвелые ткани.       Если бы ни вся эта откровенная дурость, которую Чонгук тут напридумывал, желанию ничего бы не ставило палки в колеса, и, черт возьми, негоциант готов поклясться, что взял бы от этого утра всё до последней мучительной капли, пообещав себе и Чонгуку решить всё остальное чуть позже.       Но упрямец напридумывал, насупился, нахохлился, преисполнившись претензиями, так что сейчас Тэхёну остается только довести этот его спектакль до первой сюжетной дыры и забраковать сценарий как можно быстрее.       Он справится.       Всё на свете — задачи посредственной сложности, если Чонгук живой. Легче простого — если он рядом с ним. И проще простого — когда не просто рядом, а вот так демонстративно под ним. Даже держать себя в узде и сохранять ясную голову при таких условиях не испытание, а чертова награда.       Поэтому Тэхён не теряет голову, поэтому предварительно тянется рукой ко входу, желая удостовериться, что тот достаточно растянут и не откликнется жгучей болью при проникновении.       Поэтому даже не удивляется, когда его тут же лупцуют ладонью по пальцам, рыкая:       — Я сказал, что подготовился. Просто войди.       То есть даже не смазывая самого себя. Грандиозное решение. С неприятными ощущениями демонстративно отбывать принудиловку естественно легче, так что таким образом глупец очевидно хочет «упростить» себе испытание. Прием засчитан, но аннулирован в зародыше — последнее, что мужчина собирается делать, это поощрять несовершенный план своей обозлившейся обиженки. Для такого он еще не совсем выжил из ума.       Так что стискивает зубы и нависает сверху, чтобы подцепить чужой подбородок профилактической фиксацией пальцев и вздернуть, слегка сжимая в качестве осязаемого наказания за мысль добровольно причинить себе физическую боль.       В ответ на это мальчишка хватается ладонью за запястье, стискивает в ответ, пытаясь сражаться зрительными нервами — царапается, брыкается дерзким блеском подвижных зрачков, в какой-то момент двигает бедрами, толкаясь в чужие, — провоцирует соединение возбужденных точек, сам подавляет ощущение бычьим сопением, пытается победить.       Негоциант лишь смотрит. Не двигается, не усугубляет, не усиливает хватку. Молчит. Его оружие — твердая авторитетность строго бескомпромиссного взгляда. Как бы у него ни скручивало живот и ни било в затылок вожделение, он не полезет в этого упрямца, идя у него на поводу, пока не удостоверится, что он для этого готов хотя бы физически.       Чонгук сдается с раздраженным дерганьем челюсти, вырывая лицо из чужой хватки.       Сгибает руку, подлезая под подушку, и с излишней грубостью вбивает небольшой флакон Тэхёну в ладонь, недовольно пыхтя.       Смазывая пальцы, тот уже знает, что все его предположения подтвердятся.       В чужое влажное нутро с трудом проникает только два, пусть и до самого основания.       Мужчину тянет ругаться, выговаривать и трясти, выбивая дурь, он уже поднимает рассерженный взгляд, намереваясь накрыть волной зрительного прессинга, но этот несносный глупец отворачивается лицом к спинке дивана, до побеления костяшек вгрызаясь пальцами в собственное бедро.       Тэхён сдерживается от того, чтобы покончить с чужой дуростью вот прямо сейчас, нащупав комок нервов и превратив никудышную стратегию в показательное выступление личного триумфа. Он сдерживается и потом, когда входит, наблюдая, как часто сокращаются мышцы живота под ним.       Он сдерживается все оставшееся время, пока делает только то, что от него хотят.       Там, где мертвы все сантиметры расстояния, влажно, липко и обжигающе горячо.       Тэхён не накрывает собой, избегая лишнего трения, упирается коленями в матрас между чужих ног, двигается медленно и далеко не на всю длину. С его стороны это очевидные поблажки, и мужчина абсолютно уверен, что Чонгук вполне всё понимает.       Понимает, но продолжает с бараньим упрямством одеревенело лежать, глуша звуки, норовящие протиснуться сквозь плотно сжатые губы.       Осознает, но не смотрит, старательно делая вид.       Его голова по-прежнему отвернута и взгляд направлен в диванную обивку. Он не издает ни звука.       Тэхён знает, что ему хотят доказать, лёжа вот так по-солдатски без единого ответного жеста или движения. Даже не прикасаясь.       Тэхён терпит, не ускоряясь, не ища контрольную точку, не делая ничего из того, что Чонгук любит, потому что в данном случае он выбрал идти на поводу, а для этого нужно сделать поводок подлиннее и не разбивать чужую глупую задумку слишком жестоко, ломая на середине.       Он не останавливается и прекрасно видит, что нерадивому мстителю его собственный план даётся очень тяжело. Желание подсвечивается подкожными надписями, смазывается выступающим потом, дрожит на ресницах и брызжет физиологически неизбежной влагой, пачкая живот выделениями.       Обиженному мальчику, вопреки всей его стратегии, хорошо.       Тэхён замечает всё, что хотят скрыть ради цели, и просто… продолжает потакать, умирая от окутанной дымкой восторга тоски, с которой мгновения такого воссоединения он два года видел лишь во сне.       Тэхён влюблен в каждое сиплое дыхание и хотел бы проникнуть в плотно закрытый сейчас рот, чтобы вылизать языком всю эту горячую пещеру, чтобы смешать слюну и слышать, как влажные звуки мешаются с хлюпающими в районе паха.       Тэхён хочет уткнуться чуть ниже адамового яблока, чтобы, когда Чонгук сглотнет, смачивая пересохшее горло, почувствовать это собственным носом, а после слегка прикусить, чтобы в ответ на него рыкнули, а потом развернули, оседлав.       Тэхён хочет всего этого, но знает, что здесь и сейчас необходимо совсем другое.       Поэтому он ждет достаточно, а потом проникает в чужое тело до глухого хлопка, побудив Чонгука коротко зажмуриться, застывает на глубине без дальнейших движений и наклоняется ближе:       — А теперь скажи то, что ты хочешь сказать.       К нему поворачиваются не сразу.       На дне самых красивых и самых упрямых глаз сжавшиеся эмбрионы обиды дрожат, почти заполняя собой всю роговицу.       Чонгук выглядит уязвимым, несмотря на то что пытается казаться строгим и беспощадным.       Несмотря на то, что губы размыкаются, чтобы ровно и холодно спросить:       — Приятно, когда нет отдачи?       Неприятно, думает Тэхён.       Больно и на самом деле, как и задумано, беспощадно.       Мужчина знает, что заслужил мести и похуже. Помнится, он вообще уповал на то, что Чонгук уйдет. Зная, что тебя любят, жить всё-таки проще, знания было бы достаточно, чтобы он перестал пытаться закончить свой век.       Но Чонгук остался.       И сейчас он прав.       Поэтому Тэхён наконец медленно нависает над ним, выставляя левую руку для опоры, и, подтянув свободную ладонь к чужому лицу, прикасается к горячей влажной щеке еще пахнущими арбузом пальцами.       Чонгук немного теряется, хоть и пытается это скрыть. Он почти не моргает, Тэхён читает его как открытую книгу: повзрослевший ребенок не знает, чего он ждал от своей мести. Ничего дальше своей фразы он очевидно не продумал. Негоциант просто думает, что он все-таки еще такой юный, его строптивый самодур.       Он обводит большим пальцем его влажную бровь. Сначала по росту волос, следом против. Густота приятно щекочет кожу. Чонгук моргает часто и смотрит неотрывно. Он красный, мокрый, живой и невредимый.       Тэхён любит его даже за совершеннейшие глупости.       Тэхён защитит его, чего бы ему это ни стоило.       А пока склоняется и прижимается на несколько секунд губами к горячей щеке, прикрывая глаза в невыносимом приступе умиротворенного восторга.       Ранимый мальчик под ним шумно вдыхает.       А потом мужчина медленно выходит из него и не успевает даже достаточно отодвинуться, как Чонгук, подгибая колено, перекидывает через него правую ногу и слетает с дивана, тут же подбирая отброшенные на ковер брюки. Он натягивает их за один всполох костра, и на втором дверь за ним звонко хлопает, вырезая из пространства вспышкой эфемерного кадра.       Они не видятся до самого вечера, хоть Тэхён и ждет все последующие часы сразу после того, как выходит из комнаты, освобождая личное пространство, и переходит в свое крыло.       По камерам видно, что строптивец возвращается из ванной в комнату и выходит только в начале пятого, чтобы спуститься на кухню.       Тэхён решает подождать до вечера на случай, если Чонгуку нужно остыть после неудачного маневра, и дает себе установку по истечение этого времени прийти к нему самостоятельно в любом случае, чтобы не оставлять на ночь одного наедине с белым холстом потенциально разрушающих мыслей и переживаний.       Чтобы вообще больше никогда не позволять ему спать одному.       И просыпаться.       И быть.       После всего того, что он от него услышал вчера и каким увидел, продолжать рассматривать какие-либо другие варианты — это издевательство. Причем над ними обоими одновременно.       Выделенный себе период ожидания Тэхён тратит на роспуск части людей, которых решено было направить к Кэсину, и важные телефонные разговоры: по два на каждое из неотложных дел. Первые длятся недолго и касаются акцентированных предметов искусства, которые негоциант зарегистрировал на ближайший аукцион в рамках ряда решений, призванных расчехлить личное хранилище, устраняя наиболее привлекательные для остальных объекты. Другие целиком посвящены его новому филиалу «Ailurus fulgens» и проблемам с владельцем торгового центра во Флориде, которому принадлежит арендованный павильон.       Этот разговор затягивается до сгустившихся на улице сумерек и застает Тэхёна на террасе второго этажа, где вместе с россыпью дворовых фонарей самопроизвольно зажигаются настенные светильники.       Мужчина сидит в ротанговом садовом кресле, опираясь локтями в колени, и в очередной раз проверяет часы на запястье, невольно задумываясь, чем занят его мальчишка, пока женщина на том конце линии шелестит бумагами и что-то вбивает на клавиатуре. На столике между ним и вторым креслом стакан воды и пустая тарелка с остатками ужина, который он незаметно проглотил в перерывах между разговорами.       Мягкий поток освежающе прохладного ветра забирается под хлопковые штаны и кашемировый кардиган уже скучающе привычно.       Только на этот раз Тэхён отзывается россыпью подкожных гранул, улавливая в воздухе его ни с чем несравнимый запах.       Он — босой и неповторимый — проходит почти бесшумно, минуя ряд кресел, и останавливается у парапета в двух метрах впереди. Оборачиваться не спешит, очевидно заметив, что Тэхён говорит по телефону.       Ждет.       И мысль-напоминание о том, что он ждал два чертовых года, ставших для него по-своему мучительными, бьет жгучим хлыстом по затылку, бессознательно заставляя мужчину чуть сгорбиться.       Он прерывает женщину на полуслове, даже толком не извиняясь, когда отключается и, содрав гарнитуру с уха, отбрасывает ту на стол.       Чонгук почти сразу разворачивается, прижимаясь поясницей к прутьям, и с тенью какой-то нерешительности вцепляется в них ладонями, слегка согнув руки в локтях.       На нем черная широкая футболка с логотипом белой пантеры на груди и светлые домашние брюки. Он глядит сквозь рассыпанную гонимую ветром челку своими невозможно пытливыми глазами и кажется безосновательно… провинившимся.       Да, именно так почему-то кажется Тэхёну, который, естественно, не сводит с него прямого вопрошающего взгляда.       Они глядят друг на друга, наверное, с минуту, и в ответ Чонгук только перемещается в пространстве чужих глаз, один раз бессознательно зажевывая нижнюю губу и неспокойно тряся правой ногой.       Негоциант почти сразу понимает, что он жалеет о своем поведении с утра и глядит сейчас так настороженно изучающе, от того что усиленно пытается счесть все возможные последствия с его — Тэхёна — лица.       — Прекрати смотреть на меня так, Чонгук.       От неожиданности тот прижимает локти ближе к бокам.       — Ка... — Он, очевидно, все эти часы молчал, так что с первого раза получается только откашляться. — Как?       — Так, будто я твой хозяин. И ты сделал что-то, что лишило тебя моего расположения.       — Ты мне не хозяин. — Строптивец особенно не старается, очевидно желая максимально быстро перескочить эту часть.       — Скажи так, чтобы я понял, что ты действительно имеешь это в виду, а не говоришь то, что я хочу услышать.       Чонгук склоняет голову к плечу — очередной поток ветра подхватывает пару прядей и набрасывает на скулу:       — Ты приказываешь. — Его голос совещательный, слегка недовольный. — Если я сделаю, как велишь, то буду противоречить тому, что говорю.       — Тогда мы будем равны. — Тэхён замечает, как чужие брови хмурятся, выдавая замешательство. — Я уже третью неделю противоречу тому, что говорил себе до этого.       — Хочешь быть равным мне?       — Невозможно быть равным тебе. — Где-то на фоне лает Фиби. Она всегда звонче Дункана. Они тоже одной породы, но так много чем отличаются. — Можно лишь пытаться соответствовать.       Чонгук супится.       — Это должно значить, что ты хорошо думаешь обо мне? Что хорошо думал всё это время, пока я скулил от тоски в подушку? — Его голос звенит на тонкой грани между внутренним обещанием быть сдержанным и лязганьем предупредительно натачиваемых друг о дружку ножей. — Чего ты ждешь от меня, пытаясь подобрать побольше хороших слов? Что я буду радоваться и пищать от восторга? Я достаточно наслушался в твоем кабинете. Того тебя, этого тебя. Сейчас слушаю. Ты льешь мне в уши, Тэхён, а мне не помпезные речи сейчас нужны. И не время, о котором ты талдычишь. Мне… — Он глубоко вдыхает, явно стараясь справиться с накатывающим рокотом, снова трясет нервно ногой порядка десяти секунд, пока наблюдающий за ним мужчина думает о том, что влюблен в него по уши, а потом… потом того все-таки прорывает. — Мне нужно, чтобы всякие левые люди не считали, что имеют право заявляться на порог этого дома и целовать тебя! Чтобы все знали, что ты занят и тебя нельзя просто так касаться всем, кому, блять, вздумается! Чтобы ты понял, какую большую, — он отстраняется от парапета несдержанным рывком и, жирно подчеркивая слова, начинает оставлять между ними глубокие впадины пауз, — ужасную, отвратительную ошибку ты совершил, отослав меня прочь, наговорив мне тошнотворных жестоких вещей, в которые я поверил, как тупой ребенок, который больше всего на свете боялся, что тебя у меня отберут.       Тэхён с заключительной формулировкой в корне не согласен, но держит это при себе, понимая, что услышать от него хотят далеко не это.       Он убирает локти с коленей и выпрямляется, глядя снизу вверх на самое дорогое, что у него есть в жизни. Видит по глазам и желвакам, что тот выговорился не до конца:       — Продолжай. Потребуй всё, что ты хочешь.       Поощрение воспринимают с раздражением и всполохом заискрившегося огня, сдобренного каплями масла:       — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, чтобы я видел по твоим глазам, что ты скорее отрубишь себе руку, чем ещё хоть раз в жизни позволишь мне выйти за дверь без обещания вернуться! — Чонгук выкрикивает, не сводя взгляда, и ведет плечом в дерганном импульсе нервного возбуждения. — Смотрел так, чтобы я видел по твоим глазам, что я важнее чертовых камней, — он вскидывает руку и остро тычет пальцем в сторону спальни, — и долбанных купюр, и всех этих вычурных предметов искусства! Чтобы я видел, что ты жалеешь о каждой долбанной секунде, что ты прожил без меня все эти месяцы! Я хочу просыпаться с тобой рядом и чувствовать… Слышишь! Я хочу чувствовать, что самое дорогое, что у тебя есть в этой твоей гребаной жизни, это…       — …это ты.       — …это я.       У них выходит одновременно.       Дыхание разогнавшегося оратора от неожиданности обрывается на скором вдохе, выпадая только шумным выдохом.       Он смотрит уязвленно. Так, словно снова чем-то обижен.       А потом Тэхён протягивает руку, касаясь пальцами его повисшей вдоль бедра ладони, и закрепляет повторно:       — Ты, Чонгук. — Так, чтобы без наложенных звуков или смешанных интонаций. — Самое дорогое, что есть у меня в жизни.       Просто как есть.       Он думает встать, но вспоминает, что к нему пришли босым, поэтому сдвигается глубже в кресле, мягко потянув руку на себя.       Чонгук понимает и не сопротивляется. Садится к нему на бедра, Тэхён не глядя подцепляет оба его колена и закидывает удобнее, придвигая ближе к своему животу. Мальчик уже давно не мальчик, он крупный и немаленький, но обрушившаяся тяжесть тела ощущается такой правильной, будто мышцы стыкуются с чужими, а кости срастаются, трансформируясь в нечто гармонично цельное.       Чонгук с силой вжимается носом в изгиб шеи, стискивая кардиган в настойчивых пальцах. Он молчит и шумно сопит, нагревая горячими выдохами покрывающуюся мурашками кожу.       Тэхён оглаживает согревающим трением плечи, сползает по спине к пояснице, одергивая края футболки, свернувшиеся во время посадки, и, наверное, если смотреть по камерам, то получится, что сидят они так чуть больше четверти часа.       Смеркающийся мир, желтизна светильников, ленивая прохлада ветра, жар вросшихся друг в друга тел.       Чонгук неподвижен, сопит в шею, продолжая сжимать в пальцах чужую кофту, Тэхён млеет в коконе его запаха, водит по вискам носом, гладит свободной ладонью плечо, мягко сжимает пальцами, сползая к локтю, предплечью, ведет вниз, медленно снова вверх, и, даже замечая боковым зрением вспыхивающий то ли сообщениями, то ли звонками смартфон, не реагирует, вдыхая смешанный аромат, которым не пахла соседняя подушка два чертовых отвратительных года.       — Меня нельзя просто так касаться всем, кому вздумается. — Он нарушает тишину, чтобы дать человеку в своих руках всё, чего тот хочет. В определенной степени зарекается, обещая прежде всего себе относиться внимательнее даже к безобидным вольностям других. — Она просто хотела тебя спровоцировать. Прости, что ты это увидел.       — Скажи так, чтобы я понял, что ты действительно имеешь это в виду, — Чонгук просит совсем негромко — абсолютным контрастом команд, что выкрикивал до этого, — а не говоришь то, что я хочу услышать.       — Меня нельзя касаться никому, кроме тебя. Я не просто занят тобой. — Слова идут от сердца, выпадая в тишину позднего вечера. — Я тебе принадлежу. С тех самых пор, как встретил.       Чонгук группируется в молчаливом приступе эмоций.       Судорожно вдыхает, прижимаясь ближе с отчаянным рвением, отдающим болью в мышцах.       Тэхён спускается рукой к чужой талии, прижимает своё ближе к груди и чувствует себя страшным отвратительным лицемером.       Он же ведь, черт бы побрал инстинкт самосохранения, поступил бы точно так же.       Пришел бы к Чонгуку, поменяй их судьбы местами, чем бы это ни было чревато. Вопреки всем самым веским аргументам пришел бы туда, где его место, даже со знанием, что оно проклято.       — Я скорее отрублю себе руку, чем ещё хоть раз в жизни позволю тебе выйти за дверь без обещания вернуться. — Ладонь поднимается обратно к шее, расчесывая пальцами чужие спутавшиеся на затылке волосы. — Каждая секунда, что я прожил без тебя, была невыносимой.       Он уверен, что долгая жизнь не стоит и четвертака перед потенциально короткой бок о бок с тем, кто твой небольшой отрезок наводняет счастливыми красками своего присутствия, в то время как длинная жизненная полоса без них обречена со временем поблекнуть, размыться серым пятном карандаша или побледнеть выцветшей черной пастой, теряясь среди миллионов таких же бессмысленных линий на большом социально-культурном ватмане, озаглавленном переписью населения.       Жить порознь с Чонгуком или вместе с ним, но под постоянным прицелом? Для него, взрослого, циничного, простого и обыкновенного человека, нет ничего очевиднее, для него лично это даже не вопрос и не спорная ситуация, тут все банально и незамысловато изложено.       Все это банальное и незамысловатое не упрощает необходимость смириться, но только это теперь и остаётся.       Смириться.       И мобилизоваться. Обернуть в заботу, в безопасность, обклеить запрещающими знаками, красными восклицательными знаками и объявлениями вроде «осторожно: злая собака» или «голодный лев» или «дикий хищник», словом, чтобы любому вблизи или со стороны сразу было понятно, что за спиной у этого мальчишки опасный зверь, и этот охранный монстр, наученный трагическим опытом, отныне в вечном дозоре, на постоянной службе, в усовершенствованном моде повышенного контроля окружения и анализа миллиарда различных комбинаций предположительно возможного урона.       — Я скучал по тебе как полоумный. — Чонгук в руках звучит до жути обреченно, пока выпускает ткань и, метнувшись теплым ужом отчаяния выше по чужой груди, зарывается пальцами в волосы на мужском загривке, рассыпаясь надрывным шепотом в шею: — Я скучаю по тебе прямо сейчас…       У Тэхёна — все того же взрослого, волевого, сильного — сжимается сердце, пронизывая ноющей болью грудную клетку.       — Прости меня за боль, что я тебе причинил. — Он зарывается носом в ворох чужих волос, покрывая левой ладонью загривок, оставляет поспешную очередь сухих поцелуев на виске. — За ошибки, которые совершил. За беды, которые допустил.       Где-то внизу снова лает Фиби, кто-то из охраны устало окрикивает ее, а Чонгук вжимается в шею особенно сильно, выдыхая через нос горячим выдохом.       Сразу же ведет им дальше, удобряя каждый фрагмент кожи мазками увлажненных губ. Короткими, мокрыми, настойчивыми. Поднимается к подбородку, засеивает линию челюсти, высовывает язык, толкаясь кончиком в щеку, оставляет влажный след до скулы, целует всё, что предварительно ласкает кисточкой носа, пока не подбирается губами к чужим, чтобы замереть на уровне, едва касаясь. На самой грани, когда щекотно, жадно, когда слюна собирается сама собой, порочно желая дырявой сетью пены заполнить чужой рот.       Его глаза закрыты, взрослый мальчик часто дышит, воздух из его легких выпадает прямо мужчине в рот, словно сгусток сизого дыма — он принимает, проглатывая, медленно сползает ладонью к пояснице и забирается под футболку, ласково оглаживая теплый бок. Чонгук распахивает глаза резко и атакующе — лавина сумасшедшей тоски ударяет по чужим смертоносной приказной вспышкой, толкая покорностью в лопатки — Тэхён послушно выпрямляет спину.       В момент, когда Чонгук цепляет подбородок пальцами и с тягучей медлительностью погружает язык в его рот, струя горючей жидкости неизбежной дорожкой пламени ныряет по пищеводу в желудок и делает мужчину твердым за одно мгновение, равное плотной стыковке врезающихся губ и хнычущему приглушенному стону любимого существа.       Тэхён утробно клокочет, покрываясь мурашками, и с нажимом давит на поясницу, впаивая в себя. Чонгук ведет, жадно стискивая, накрывает руками плечи, тягуче заторможенно ласкает язык, влажно вылизывает, упивается, узурпирует, низко стонет, прикусывая. Ополоумевшую разнеженность в нем ощутимо рвет болезненно накатываемой страстью — опьяненный Тэхён чувствует его дрожь, желание, особую перемену в движениях языка: Чонгук скользит им вдоль его собственного чередой ритмичных толчков, бессознательно имитируя поступательные движения, сводит колени и совершенно точно не может насытиться, вдыхая лишь в короткие секунды смены положения и наклона головы. Впивается снова и снова, берет и берет, дорвавшись, пока вдруг не отрывается, ударяя влажной поволокой осоловелых глаз, чтобы выдать решительно и хмельно:       — Ты ел морепродукты.       С секунду Тэхён подгружается, а в следующую укол нежности инъецируется ему прямо в роговицу, царапая иглой. Он смаргивает пленку влажного блеска и хрипло отвлекает от собственной сентиментальности:       — А ты опять хватал только фрукты?       Чонгук дурманом возбуждения смещает ладонь к чужому лицу, проводит большим пальцем под нижней губой, собирая влагу, глядит опьянело в глаза:       — Я хочу тебя. Пожалуйста. Я так тебя хочу.       Тэхён тоже хочет.       У него затвердело так, что больно.       Но еще у него роговица в инъекциях, сердце в отпечатках и слишком свежи воспоминания, поэтому он не может не сказать:       — С отдачей или как сегодня утром?       Чонгук жмурится:       — Шути, дерзи, воспитывай. Только не отказывай.       Мужчина обхватывает ладонью шею:       — Не клянчи то, что тебе должны предлагать. — Ведет носом по линии подбородка, вдыхая любимый запах. — Это другие существуют, чтобы клянчить. Ты живёшь, чтобы получать по умолчанию.       Чонгук вслепую нащупывает края кардигана и несдержанно сжимает в кулаках:       — Дай мне то, что мое по умолчанию.       Негоциант коротко мычит, целуя в изгибы ушной раковины:       — Опять просишь.       — Хочешь, чтобы я приказал? — В его руках горят и очень часто дышат, больше шепча, чем разговаривая в полную силу.       — Да. — Тэхён выныривает, сталкиваясь с горящей возбужденной преданностью чужих зрачков. — Воспользуйся своим положением. Не проси. Отдай распоряжение.       Чонгук медлит всего мгновение.       В следующее обе его руки взмываются к чужой голове, обхватывают, зарываясь пальцами в волосы на висках. Он облизывает губы, смотрит решительно и позволяет себе слегка подгорчить требовательный голос еще свежей, так просто не проходящей обидой:       — Я отсосу тебе. — Приказной тон идет ему больше просящего. Глаза горят желанием, усугубленной уязвленной тоской. — А после ты отымеешь меня так, как делал это раньше — когда мы оба знали, что даже ядерная война не заставит тебя остановиться.       Пот окатывает липкой удушливой волной.       Мужчина сжимает бока до допустимых парной страстью отпечатков:       — Вставай.       Чонгук целует, не позволяя даже дойти до кровати. Шарит по груди, скидывает кардиган, облизывая губы, Тэхён подцепляет его футболку, стягивая через голову — волосы электризуются, пушатся, мужчина вплетается пальцами, чуть тянет, побуждая нетерпеливое существо оторваться от губ и подставить шею.       Кожа соленая, горячая, здоровая, раскрасневшаяся. Мужчина мычит в чужое адамово яблоко, когда торопливые руки неряшливо вслепую стягивают с него брюки вместе с бельем, позволяет толкать себя к кровати, падает на край от настойчивых толчков ладоней. Чонгук опускается на колени, спуская одежду до щиколоток, приподнимает каждую ногу, чтобы снять полностью и отбросить прочь.       Его рот горячий и влажный.       Сначала он помогает себе рукой, потом смачивает густой нитью слюны, насаживаясь, раскатывает на языке, вжимается ладонями в широкие мужские бедра и распаляется, ритмично двигая головой и пачкая подбородок влагой, стекающей из уголков губ.       Тэхён останавливает его уже через минуту, когда жгуты внизу живота слишком резко завязываются в раскаленные комкообразные петли.       Он поднимает Чонгука за шею, вгрызаясь в его распухшие, потерявшие контуры губы с давно забытым остервенением. Мальчишка скулит ему в рот, пока его не валят на лопатки в мягкие волны уже помятого одеяла, чтобы медленно избавить от свободных брюк, стянуть боксеры, нависнуть сверху за счет опорной руки, провести раскрытой ладонью от небритого лобка до шеи, беря ее в захват:       — Как ты хочешь?       — Неважно. — Чонгук накрывает чужую щеку ладонью, мотает головой, выдыхает: — Просто войди в меня. Заполни. Можно медленно, можно чтобы зубы стучали и кровать скрипела. Мне всё равно.       — Хорошо. — Мужчина плавно опускает корпус, сгибая руку в локте. С контрастной нежностью прижимается целомудренно к губам в коротком смазанном поцелуе, напоследок мазнув языком нижнюю. — Вылизать тебя сначала?       Чонгука накрывает мелкой дрожью, он выдыхает, почти хрипя:       — Да… господи, да…       Тэхён не сдерживает ласковой улыбки, хлопает легонько по бедру, поднимаясь:       — Разворачивайся, набожный мой.       С ним, конечно, не спорят.       Раскрываются, податливо вставая на колени сразу же, как негоциант вздергивает за талию, разводя ягодицы и отдаваясь процессу. Он его допускает только в отношение этого вертлявого существа, и тот реагирует на толкающийся внутрь себя язык так… душераздирающе привычно, так знакомо, так, как реагировал раньше, всхлипывая, сжевывая пальцами одеяло и очень безответственно разъезжаясь ногами, вынуждая перехватывать чуть выше сгиба колен плотными зажимами рук.       Мужчина кусается и пачкает всё слюной, заметно слетая с катушек от разгорающегося чувства неуместного страха, что это опять ни что иное, как угарный мираж, рассеивающийся к утру.       Он не останавливается, когда Чонгук просит притормозить.       Не останавливается, когда тот кончает, содрогаясь.       Не останавливается, захлебываясь нехваткой воздуха, пока из-под него не вылезают самостоятельно, сразу же подползая, чтобы накрыть лицо ладонями и благодарно собрать собственный вкус с саднящих губ, в них же мокро выдыхая:       — Всё хорошо, слышишь, Тэхён, хорошо, — он хаотично мажет губами по губам и подбородку, липкими от пота пальцами разглаживая кожу щек, — я настоящий, я здесь, я живой, видишь? Ты спас, ты все исправил, успокойся, люби меня, просто люби, ни о чем не думай…       Ни о чем не думать негоциант не умеет, но любить… любить — да, любить он может, оказывается, лучше всего.       Поэтому опрокидывает на спину, накрывая.       Поэтому, вовремя вспомнив про лубрикант, сам идет за ним к нижнему ящику комода за новым флаконом.       Поэтому, вновь возвращаясь на постель к маняще раскрытому существу, целует его щиколотки, внутреннюю сторону бедра и часто сокращающийся живот, прежде чем, смазав пальцы, проникнуть средним и безымянным в горячее узкое нутро и на этот раз получить полный спектр ответного воздаяния.       На этот раз пальцы не скромничают и не ограничиваются, поступательно двигаясь со всем дарованным потенциалом, мнут тугие стенки, сгибаются, вбиваются, заставляя Чонгука хвататься за одеяло, неспокойно елозить, ведя тазом навстречу, удушливо постанывать, сухо дыша через рот, и бессознательно терзать зубами губы.       На этот раз Тэхён нащупывает комок нервов и Чонгук коротко взвизгивает рваной звонкой «а!», а после так, черт возьми, привычно упирается пяткой левой ноги Тэхёну в плечо, стоит тому, развернув ладонь под другим углом, начать выбивать интенсивный ритм подушками пальцев, наблюдая, как его изнывающий мальчишка забрызгивает себе сочащимся предсеменем живот.       Когда нога соскальзывает с плеча, негоциант наклоняется к раскрасневшемуся лицу с заметными влажными прядями на висках и иступленной жадностью целует, продолжая бесперебойно вбиваться пальцами. Чонгук отвечает с сумасшедшей отдачей — его руки, накрывающие плечи, ощущаются стягивающими кожу жгутами.       Отпускает он не сразу, а когда отпускает, Тэхён слишком увлекается, расцеловывая его шею, ключицы и грудь, оставляет столько красных пятен, что собственные губы начинают казаться жгучей беспощадной крапивой.       — Тэхён, пожалуйста… — Чонгук приподнимается на локтях, коротко жмурясь, и хватает мужчину за шею, — войди в меня, хочу тебя внутри, прошу тебя.       Негоциант послушно вынимает пальцы, склоняется, запечатляя очередной непорочный поцелуй на обжигающих губах:       — Опять просишь.       В ответ исправляются, пользуясь мощностью тренированного тела, — переворачивают и опрокидывают на спину, седлая чужие бедра.       Чонгук вспотевший, взлохмаченный, изукрашенный наливающимися пятнами любовной страсти, его живот испачкан блестящими нитками спермы, мышцы под мерцающей пленкой и тонкой линией надпаховых волос пленительно сокращаются, побуждая прикоснуться раскрытой ладонью и нажать, чувствуя кусачие разряды ответного тока.       Тяжело дышащий узурпатор задумчиво отслеживает его действия. Поднимает взгляд и тихо заключает:       — Словно открыл сейф своим отпечатком.       Негоциант ловит мокрый, трогательный взгляд, упивается тем, как невероятно гармонично тот заключает в себе и похотливую нежность, и врожденную дерзость, и приобретенную в юности любовь.       А еще Чонгук выглядит… счастливым.       Довольным. Предвкушающим. По-прежнему уязвимым. Легко ранимым. Да. Но сейчас — в эту самую минуту — он счастлив. За те месяцы и те разы, что Тэхён наблюдал его в этой сумасшедше щадящей реальности, негоциант видит его таким впервые.       Счастье идет ему неповторимо и безотлагательно.       Ровно как и изрисованные татуировками руки, сейчас надрывающие пальцами хрустящий пакетик с презервативом. И потемневшие соски, которым Тэхён еще не успел уделить время. И острые ключицы, при таком ракурсе кажущиеся росчерками ангельских крыльев. И широкий разворот мощных статных плеч, испещренных еще красными засосами. И пронзительные умные глаза, сохраняющие рассудок даже за поволокой вожделения. И эти густые волосы, особенно вспотевшие в районе линии роста.       — Ты самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел.       Чонгук отчего-то вздрагивает пальцами, раскатывая резинку.       Поднимает глаза и смотрит такой красноречивой смесью беззащитности и укора, что Тэхён мгновенно винит себя за то, что ни он сам, ни тот, другой он, не говорил этого своему мужу каждый божий день все эти два бесконечных года.       Его мальчик смотрит молча.       Молча размазывает смазку по отзывчивой плоти, заставляя мужчину сдержанно втягивать воздух через нос.       Молча привстает, перебирая коленями по бокам от чужих бедер.       Молча касается ладоней Тэхёна и заводит себе за спину, без слов определяя ему задачу.       Когда тот разводит ягодицы и, помогая рукой, входит в медленно опускающееся подготовленное тело, молчать не получается.       Порванный спотыкающийся выдох скатывает с губ обоих парным кубарем безоружности.       Чонгук надламывает брови, прикусывая нижнюю губу, до тех самых пор, пока не принимает в себя всё полностью, вжимаясь горячим пахом до мгновенного скачка температуры.       Пока он привыкает, мужчина мнет его крупные бедра пальцами, подбираясь к влажным лобковым волосам и скатываясь к коленям.       Он любуется.       Он упивается.       Он думает, что любовь, которую он испытывает к этому человеку, разбухает сейчас где-то в легких, покрывая их причудливыми узорами веками нестираемых чернил.       Внутри него чудовищно туго и щемяще мягко.       Он внутри него и от этого — даже вот просто так, просто, черт возьми, без движений, а просто по факту на допустимой природой глубине — во взрослой голове что-то раскрывается особым кодом, активируя работу мозга феноменом стимулирующей сыворотки, и это что-то — неизведанное и таинственное — превращает секс с одним конкретным партнером в лабораторную процедуру преобразования одного человека в сверхверсию себя прежнего.       Себя не только скорбящего.       Но и увлеченного, деятельного, целеустремленного, вдохновляющегося, азартного, энергичного.       Себя живого.       Ну и немного, само собой, озабоченного, если дело касается того, кого он выбрал еще, наверное, подростком, перебирающим варианты хорошего заработка, словно бы чувствуя, что именно нужно предпочесть сферой своей деятельности, чтобы рабочие будни в свое время притащили его на кладбище расхищать могилы и возле одной такой в двадцать четыре напороться на судьбу, злостно мстящую за все сразу — холодную мать, больного отца, огрубелую бедность, строгую бабушку и за то, что его — Тэхёна — пришлось ждать целых пятнадцать безрадостных лет.       Осознание, что сначала он его потерял, а потом снова заставил ждать, звенит в голове хлесткой пощечиной.       Она как подгоняющий хлыст — гонит его к действиям и делает совершенно отчаянно нуждающимся в том, чтобы ублажать. Чтобы радовать. Чтобы топить в удовольствии.       Он знает это тело, это сердце и эту душу. Он умеет делать этому человеку хорошо. Он умеет его любить. Одного из миллиардов. Единственного, кому готов отдать себя и всё, что есть, было или будет.       Поэтому, едва Чонгук начинает раскачиваться, знаменуя финиш неприятных ощущений, Тэхён несдержанно привстает, выскальзывая из чужого нутра, властно перекатывается, подминая под себя, и сразу же узурпаторски вторгается, стыкуясь до влажного хлопка, сливающегося со звонким выкриком сжимающего собой мальчишки.       Мальчишки, который лишь раскрывается шире, поднимая таз, накрывает руками плечи и вжимает в себя, запрещая отстраняться. Между ними почти нет пространства, это затрудняет размашистость проникновения, но именно так Чонгуку всегда особенно нравилось — чтобы толчки шли короткой глубокой серией, с незначительным откатом и максимально плотной заполненностью, когда движется только таз, врезаясь без звенящих хлопков, и в уши наползают лишь клейкий шелест трения двух влажных тел и шорох постельного белья, если один берет другого в постели.       Вот как сейчас.       Тэхён сгребает его всего, просовывает руки, сжимая под лопатками и поверх поясницы, впаивает, утыкаясь носом во влажный висок, и просто… пронзает, просто двигает одним только тазом, вынимая лишь на пару незначительных сантиметров, чтобы, выдержав паузу, равную одной секунде, вогнать обратно, ловя короткие удушливые вскрики и собирая полумесяцы чужих ногтей на спине.       Беспощадно жарко.       Пахнет потом, химическим арбузом, цитрусом и влажной отдушкой мятного шампуня, которым Чонгук моет волосы.       Он очень мягкий.       И твердый.       Тэхён ощущает его член между животами, они оба мокрые, испачканные, взмыленные. Мужчина мычит, размножаясь жгутами узлов даже в отяжелевшей мошонке, чувствует, как Чонгук пятками вжимается ему в поясницу, слышит, как ножки кровати бьются об стенку, как мир бьется в окна, как начинает пронзительно выть под ним любимое существо, когда сам Тэхён не замечает, что ускоряется, и что пауза между толчками больше не интервальная, и даже не полусекундная, пауза слилась в тонкий, измельченный штрих, такой же едва уловимый, как порез от листа бумаги, если провести им по коже максимально резко.       Мужчина сразу же слегка притормаживает, отстраняясь так, чтобы видеть лицо, преследующее его во снах и миражах накаченного дурью сознания:       — Медленнее?       Чонгук румяный, вымазанный влажным блеском и отчаянно решительный. Он мотает головой, хмельная поволока затуманенных глаз буквально пенится, стекая ему на ресницы.       Тэхён знает, что ему не больно. Видит, убеждается, плавно останавливает движения таза и вытаскивает руки из-под горячего тела.       Намеревается сменить позу и сбавить напор, преследуя желание отсрочить чужой оргазм, растянув удовольствие, но Чонгук расценивает по-другому.       Его мгновенно расширяющиеся глаза острием пронзает ничем не прикрытая, голая паника, подчистую сжирая пелену наслаждения:       — Нет, нет, Тэхён, — он совершенно отчаянно шарит ладонями по исцарапанной спине и для верности толкается бедрами вверх, крепче сжимая ноги на чужой пояснице, — не прекращай, останься, не уходи!       И смотрит так умоляюще, растерзанно, так беззащитно, так, черт возьми, испуганно, что у мужчины заходится карательным набатом заболевшее сердце.       Впервые за все это время он ощущает всецело, насколько глухим и непроходимым идиотом он вырос к своим тридцати трем годам.       Это ведь из-за его решений Чонгук такой. Гордый, импульсивный, дерзкий большой мальчик сейчас смотрит мерцающими глазищами, кольцует шею и просит, просит дрожащими зрачками, боится, что закончится, опасается, мотая головой, словно его мужчина хоть в какой-либо реальности мог бы быть настолько бессовестным, чтобы всё происходящее имело даже тень возможности оказаться лишь одноразовой подачкой, после которой его — такого доверчивого и отдавшегося — выставят за дверь и больше никогда не впустят.       — Тшш. Успокойся. — Он очень оперативно опирается на локоть и тянется свободной ладонью накрыть чужую пылающую щеку. — Я здесь. — Чонгук инстинктивно льнет, скачет пытливыми зрачками по нависшему над ним лицу. — И буду здесь. Слышишь? — Дожидается, когда ему самозабвенно кивнут. — Я понял свою ошибку и никогда снова тебя не оставлю. Тебе больше не о чем беспокоиться. Даю слово. Я смогу тебя защитить. Я обещаю. — Мужчина разворачивает ладонь, проходится по влажной щеке костяшками пальцев, расцветая зернами тепла в собственном солнечном сплетении. — Обещаю, любовь моя. Ты будешь в порядке.       Чонгук резко втягивает воздух, шмыгая носом. Соскальзывает одной рукой с шеи, вцепляется влажными пальцами в тэхеново запястье:       — Я… — он облизывает губы и сглатывает, — я грезил этим. Я почти молился, чтобы еще хоть раз в жизни услышать, как ты называешь меня так.       Глухой и непроходимый идиот убирает прилипшие пряди с вспотевшего лба, зачесывает пальцами от висков за уши:       — Молился своему богу?       — Больше некому.       Тэхён верит лишь в одного бога, а остальные, если существуют, пусть служат вот этому, еще молодому и темпераментному.       И они служат.       Раз привели Мин Юнги, вложили в руки дьяволу камень, не брезгуя, и разрешили распускать петли, дозволяя иной пошив.       — Любит тебя твой Бог.       У человека, который дружит с Богом и охраняется Дьяволом, нервно дергаются брови. Он снова облизывает губы, неопределенно бегает от зрачка к зрачку, накрывает руками тэхёновы плечи, дышит тяжело то через нос, то через увлажненные губы, хочет знать, хочет спросить, хочет потребовать.       Хочет и всё никак, дурачок, не решается.       Тэхён всё-всё по нему читает.       — Не бойся. — Всё-всё понимает. — Задай наконец этот вопрос.       Пальцы на предплечьях ощутимо сжимаются.       У Чонгука голос сухой, но натянутый звеньями металлических жетонов военнослужащих, всегда готовых к боевым действиям:       — Сколько человек побывало в этой спальне за эти два года?       — Ни одного. — Тэхён не тянет. — Но это не тот вопрос.       Упрямец под ним в ответ смотрит пытливо и самую малость насупленно — укором натерпевшейся психологии, подкидывающей защитные реакции.       Мужчина расценивает без труда:       — Не веришь. — Правда в том, что, если бы в радиусе одного метра был детектор, он бы не вспыхнул зеленым, оставаясь лишь статичным неактивным кристаллом в бархатной коробке. Но психопомпа рядом нет. Есть только честность и пара намекающих аргументов: — Это легко проверить, если захочешь просидеть над копиями с камер наблюдения или выслушать тонну издевательств со стороны Хосока, прежде чем он тебе честно ответит, что я никого сюда не водил. — Ни тот Тэхён, ни этот. Ни один из сотни других, разбросанных по реальностям и так патово влюбленных всегда в одного и того же упрямца. — С тех самых пор, как ты попросил, — если быть точным, то приказал, — здесь лишь твое место.       Тэхён все еще внутри. Низ живота требовательно тянет.       Между желанием брать и просто стыковаться, как влитые пазлы, нет намека на сражение. Тэхён готов лежать так хоть сутки, пока его мальчик не получит ответы на все мучающие его вопросы и не успокоится.       Самому мужчине вот так без преувеличения восхитительно. Сложно придумать что-то более идеальное. Чонгук здесь, сцеплен с ним, им укутан, покрыт, заслонен от зубастого мира и ледяных ветров плотной стеной крепких костей и шатром из пуленепробиваемой кожи. Так к нему никто не подберется, не прицелится, не замахнется. Он под охраной. Во всех смыслах этой компактной служебной части речи.       Человек под охраной всё сражается с самим собой:       — Я тебе нужен?       — Ты и так знаешь. Спроси о том, что не дает покоя. Спроси и перестань тревожиться.       Человек под охраной упрямится.       Соскальзывает правой рукой с предплечья, ласково ползет по липкой коже через ключицы к груди. Останавливается, вжимаясь, строго в центре максимально ощутимых подкожных толчков, тихо заключает:       — У тебя сердце колотится.       Тэхён уже разгадал его стратегию. Улыбается уголком губ, опирается уже на обе руки, чтобы слегка стечь головой ниже и прижаться губами к схожему участку на чужой мгновенно вздрогнувшей груди:       — У тебя тоже. — Губы нерасторопно смещаются правее, ласково прихватывая сосок, с щекочущим выдохом перемещаются к левому, накрывая мягким поцелуем. — И это лучший дар, что я когда-либо получал от твоего бога.       — Оно колотится… — Чонгук, отзывчивый на незатейливую ласку и все еще принимающий Тэхёна внутри, пытается нормально дышать, — потому что я люблю тебя.       — Уверен, что это не потому, что мы занимаемся сексом, а секс — это серьезная физическая нагрузка?       — А мы занимаемся сексом?       — Хитрый. — Мужчина улыбается в чужую грудь, снова нависает, сталкиваясь с прямым взглядом, совсем не скрывающим малодушную изворотливость. — Надеешься, что я скажу, что мы занимаемся любовью, и тебе не придется задавать прямой вопрос?       — Я бы очень этого хотел.       — Игнорировать и дальше прямой вопрос?       — Знать, что мы занимаемся любовью.       Простосердечное признание влетает в голову и грудь снарядами неотвратимой нежности, растекаясь по телу полной готовностью падать ниц:       — Всё, чего ты желаешь, я готов тебе дать.       — Ну так дай. — Чонгук слегка повышает голос, накрывая ладонями чужую шею, требовательно сжимая в пальцах. — Зачем ты меня мучаешь?       — Всё жду, когда ты вспомнишь то, о чем я тебе говорил на террасе.       Напористое существо хмурится, моргает, позволяет себе немного растеряться в попытке вспомнить, что он мог упустить.       Процесс анализа и последующего неуверенного осознания прослеживается в меняющихся вихрах дрожащих зрачков, несмело размыкающихся губах, что до этого составляли прямую сжатую линию, и том, как скачут по коже лица живые микро-пиксели мимических морщин.       — Ты… — Тэхён приподнимает брови в поощряющем выжидании, Чонгук проговаривает максимально складно, со всем уважением, к которому всегда взывает человек, когда-то взявший его в мужья: — Ты любишь меня.       Мужчина удовлетворенно склоняется ближе, заставляя Чонгука убрать руки с шеи:       — Правильно, не спрашивай. — Нежно прихватывает нижнюю губу своими, оставляя на ней мокрый поцелуй. — Приказывай и утверждай.       Чонгук под ним звучно выдыхает, сдуваясь, как шар, сбрасывающий давление:       — Скажи мне это сам. — Он взыскательно сжимает пальцами черные вихры на чужом затылке, приподнимая голову: — Скажи, что любишь.       — Это приказ?       — Да, черт возьми, Тэхён. Приказ.       Чужой рык стреляет хлыстом в пах.       Негоциант слегка ведет бедрами лишь затем, чтобы затушить острое желание протаранить невыносимую рычалку и сбить это ворчливое выражение с его лица.       Рычалка ожидаемо мычит, несдержанно дернув подбородком вверх, задирая голову, но сразу же возвращает взгляд, пальцами вцепляясь в волосы назидательной короткой местью.       — Я родился атеистом, Чонгук. — Мужчина охотно принимает покалывающий дождь, рассыпающийся сладко-болезненным массажем по коже головы. — Но нет меры тому, как я обожаю и боготворю тебя.       Ким Тэхён человек действия, а не слова. К словам негоциант привык обращаться как к инструменту выживания и вертлявости — социально выгодному оружию расположения и добычи. Слова — просто буквы, просто шестеренки, просто разбросанные детали общего лего во владении миллиардов липких пальцев. Поступки и действия куда индивидуальнее. Они личные, персональные, они стерильны, к ним мужчина больше всего и предпочитает апеллировать в желании показывать свое нутро и сердце тому, кто так много для него значит. Но раз тот приказывает. Раз нуждается, раз Тэхён ему так много задолжал за эти два года, он облачит в слова всё то, что у него внутри с тех самых пор, как они пересеклись взглядами и не смогли уже больше их друг от друга отвести.       — Меня сводит с ума нестерпимое желание заботиться о тебе. — Он смотрит в глаза напротив пристально и даже властно. — Ублажать тебя, одаривать тебя, заполнять тебя, служить тебе опорой, слушать тебя, узнавая твой голос, знать, что ты всегда узна́ешь мой в самой огромной, беспроглядной, смешанной толпе. — Мужчина подпирает себя согнутым локтем, подносит другую руку к чужому лицу, смещая взгляд с глаз. Накрывает большим пальцем лоб, прочерчивая невидимую горизонтальную линию от одного виска до другого: — То, как ты думаешь. — Невесомо касается влажных трепещущих ресниц, оставляющих на коже нежный зуд, от которого чешется даже сердце: — То, как смотришь. — Ведет от переносицы до кончика носа, соскальзывая к нижней губе: — Твой темпераментный нрав. — Медленно вводит указательный и средний пальцы в горячий влажный рот до средних фаланг, ощущая, как мокрый язык без сопротивления облизывает их внутри: — Твои острые зубы. — Так же плавно вынимает, разрывая нить слюны, смещает на открытое горло, накрывая то ладонью в мягком захвате: — Звук твоего дыхания. — Сползает ужом по плечам, спускается не глядя к сгибу локтя, перебирая многочисленные чернильные рисунки под россыпь подкожных реакций отзывчивого тела. — То, чем ты живешь. — Мужчина слегка приподнимает корпус, не покидая чужого нутра. Бархатный уж ныряет между тел, обвивается вокруг горячего твердого члена, выбивая из хозяина низкий скулеж: — То, как чувствуешь. — Сделав пару вращений, Тэхён возвращается щекочущими пальцами вверх по испачканному животу, влажной груди и расчерченным ключицам. — Всё это — неполный список моих жизненных приоритетов. — Поднимает руку к чужой ладони, застрявшей в густоте его собственных волос, нащупывает большим пальцем выпуклость вен у основания запястья, убеждается, что целы, что невредимы, что гоняют кровь как им и положено, разливаясь по телу здоровым румянцем. — Я живу тобой, мальчик, который дружит с богом. Ради тебя. И во имя тебя. Любить — очень маленькое слово, Чонгук. Не думаю, что оно мне подходит. Но раз уж ты отдал приказ, я не смею ослушаться. — Пальцы ласково захватывают подбородок. — Я люблю тебя. — Нижняя губа любимого мальчишки в ответ на это вздрагивает. — И да, мы занимаемся сейчас любовью. И даже когда потом, с утра, завтра вечером или на следующей неделе я как дикий изголодавшийся зверь буду драть тебя, пристроившись сзади, возможно, прямо у стены или в душевой, всё это будет только о ней одной. — Указательный палец нежно поглаживает щеку. — Всегда было. С этой минуты никогда больше в этом не сомневайся. Будь спокоен, ты любим. И вряд ли древние греки со своими семью видами любви смогли бы подобрать подходящее слово тому, насколько сильно.       Чонгука под ним будто бы бьет разрядом тока. Он всхлипывает и рывком поднимает голову, врезаясь в чужие губы жадным остервенелым поцелуем. Мальчик задыхается, забывая дышать. Он лижет раскрытый рот, царапаясь зубами, мычит, захлебываясь эмоциями, шарит руками, сминает, вбивает в себя ладонями, судорожно подкидывает таз, небрежно толкаясь в мужчину над ним, не заботясь о том, что неудобно, что неряшливо, что слишком отчаянно и надтреснуто.       Тэхён чужую заполошность принимает с полной щедрой отдачей.       Когда Чонгук за нехваткой дыхания отрывается от губ, мужчина выпрямляется, упираясь коленями в матрас, хватает узкую талию ладонями, подкидывает выше, удерживая чуть над матрасом, и заполняет глубоким толчком — совершенно точно глубоким, глубже просто совершенно точно некуда, но распластанный жаждущий упрямец хнычет рваным шепотом:       — Глубже, Тэхён, сделай, ка-а… — его собственная плоть дергается, сочась влагой, — сделай как раньше…       Покорный любовник поднимается на коленях, перехватывая Чонгука под поясницей, вскидывает свободную руку упираться ладонью в спинку кровати, вынимает на половину и вгоняет до хлопка с рыком сквозь сточенные возбуждением зубы:       — Вот так?       Чонгук кивает, всхлипывая, выстанывает тягучее протяжное «да-а-а-а», и Тэхёна… пронизывает ударом необузданной страсти.       Он начинает размашисто долбиться, жгутом стягивая талию, вгоняет до путающихся лобковых волос, до дробных точек кипения, до мажущих влагой хлопков, до чужой надрывающей хрипоты.       Чонгука мотает по кровати вверх-вниз, он всё повторяет это заполошное «да…да…да», воет, скулит, кричит, сливаясь с рваным мужским мычанием. От бесконтрольных фрикций и прямого попадания по зарытой в глубине клавише у него из глаз текут слезы, катятся по вискам, теряясь во взмокших волосах, он совсем не по-мужски хнычет слившейся одной продолговатой нотой, то вцепляется в нависшую над ним руку, до боли смыкая пальцы, то, сгибая локти, упирается ладонями в спинку кровати, чтобы отталкиваться и насаживаться, врезаясь ломаными кривыми на полпути.       Он немного приходит в себя, когда его мужчина чуть замедляется, давая передышку ноющим мышцам.       — Тэхён… — Просяще тянется рукой к чужой груди. — Тэхён. — Мужчина отталкивается от стены, чуть выпрямляется, чтобы иметь возможность внять просьбе и поймать пальцы своей ладонью. — Только… не останавливайся, только не прекращай… — Чонгук шепчет. Заполошно, торопливо, разбито, пока мерные неспешные толчки разносят по спальне хлюпающие влажные звуки. — Скажи, что ты… м-м-мах… что тоже скучал…       — Хуже.       — Хуже… чем скучал?..       Тэхён сжимает чужие пальцы, подносит к губам и лижет рубец в центре ладони:       — Хуже.       — Я спа-а-ать… без тебя не мог…       — Сегодня будешь спать.       — И завтра?..       — Каждую ночь будешь.       Чонгук не отпускает руки, стискивая.       — И пр… — он сипит, скользя по одеялу чуть вверх в момент влажного толчка, — …просыпаться.       — И просыпаться.       В награду за уверенное утверждение Тэхён пригибается к его ключицам и мокро лижет, свободной рукой вплетая пальцы в парниковую густоту чужого лобка.       — И никогда-а-а… — Чонгук взвинчивается от удвоенной стимуляции, едва мужчина обхватывает горячим массажем его дергающийся член, шипит и неразборчиво бурчит что-то очень похожее на чертыханье и упоминание бога одновременно, — больше меня не отпустишь.       — Не отпущу.       Не отпустит.       Не даст в обиду, не оставит без себя, вернёт любовь к жизни, придет к нему на выпускной, будет сидеть на трибунах на всех матчах, будет с ним спать, с ним просыпаться, будет его беречь, будет с ним стареть, будет его семьей, и большой гостиной, и шумным праздником, и соседней подушкой, и дополнительным полотенцем, и второй парой тапочек у постели, и еще одной тарелкой за завтраком, обедом, ужином, хаотичными перекусами, к которым так склонен его темпераментный мальчик, выросший в мужчину.       Мальчик, выросший в мужчину, сияет воспаленными глазами, искусанными губами и испачканным выделениями животом.       Он выглядит изнуренным, измученным, обессиленным, взмыленным, помятым, он выглядит с ног до головы грязным и… счастливым.       Так, как и должен выглядеть.       Никаких больше кровавых ванн, ледяной бледности, страшных ужасов, невыносимых страданий и истошных воплей.       Тэхён позаботится, чтобы только вот так — от удовольствия. Оттого что негоциант в нем так чертовски глубоко, когда еще глубже — это уже насквозь.       Оттого что он — его муж — обхватывает под поясницу, подбрасывает выше на постели, заставляя вскрикнуть от неожиданности и вжаться спиной в смятые в изголовье подушки. Оттого что мужчина просовывает руки между его согнутыми коленями и вдалбливает в спинку кровати, заставляя ту сотрясаться.       У Тэхёна мышцы ног горят натянутыми струнами и сердце ревёт на все полторы тысячи лошадиных сил ополоумевшим гоночным суперкаром, таким же отчаянно скоростным, как его нахрапистые безжалостные толчки в раскрытое нутро любимого отзывчивого тела. Мальчик под ним скребет ногтями его загривок обеими ладонями, трется лопатками о спинку кровати инерцией динамичного вторжения, захлебывается короткими неполноценными вздохами, стонет протяжной нотой скулящих всхлипов и… смотрит, смотрит неотрывно глаза в глаза, смотрит так преданно, с такой капризной верностью, такой обнаженной душой, смотрит, спаянный наглухо влюбленным взглядом с порочным человеком, которого выбрал среди всех остальных — греховных и целомудренных, выбрал раз и навсегда, смотрит распято и пылко, смотрит с восторгом, смотрит с упоением, пока его с роковой убийственной любовью трахает преступник, которого он в пятнадцать чуть не убил, не зная ещё, что будет жалеть об этом до конца своих дней, что полюбит до самой подкорки, до одури, до центрального атома сердечного ядра, до неспособности без него спать, мечтать, дышать, жить. Что станет его любовником, его мужем, его слабым местом, самым действующим рычагом давления, неоспоримой догмой всех прежде отвергнутых дисциплин.       Что через семь лет он из-за него погибнет, потом воскреснет, чтобы снова умереть уже добровольно всего пару недель назад и наконец вернуться окончательно, добившись своего. Чтобы признали ошибку, чтобы вернули обратно, чтобы сказали, что любят, и чтобы кончали вот так глубоко внутрь, рыча в губы и сжимая его изнывающую плоть в крепкой уверенной ладони, вырывая изнутри рваный протяжный выкрик и брызжущее семя, покидающее тело обильными тяжелыми сгустками.       Тэхён целует его, глотая сладко-болезненные вибрации оргазма, а потом выходит, давая Чонгуку устало опустить ноги, растекаясь по матрасу с бешено вздымающейся грудной клеткой и мерцающими разводами на дрожащем животе.       Распятый мальчик сипло шепчет, что любит, не давая себе нормально отдышаться.       Мужчина встает, избавляется от презерватива и проходит к комоду — задыхающееся существо мгновенно подскакивает на локтях, отслеживая каждый шаг.       Тэхён заполняет стеклянный стакан из графина и думает, что потребуется еще очень много времени, прежде чем Чонгук успокоится и свыкнется с тем, что от него никуда больше не денутся.       А пока протягивает стакан и смотрит, как его осушают большими глотками полностью.       Негоциант наливает себе тоже, увлажняет колючее сухое горло и возвращается к постели, не желая отдаляться надолго даже ради влажного полотенца. Единственное, что он себе позволяет, это взять смартфон с тумбочки и набрать номер кухни, отдавая короткие распоряжения.       — Ты стал ещё взрослее. — Это Чонгук немного сорванным голосом говорит, рассматривая мужчину снизу вверх, пока тот стоит обнаженный у кровати и блокирует телефон, возвращая на место.       — Постарел. — Тэхён поправляет, забираясь обратно на постель.       — Я тоже буду стареть.       — Взрослеть. — Он укладывается боком совсем рядышком, подпирая себя согнутым локтем.       Его взмыленный мальчик опускается на спину и смотрит снизу вверх, все еще слишком учащенно дыша.       Они упиваются друг другом в молчаливом принятии всего произошедшего, пока Чонгук не размыкает губ в тихом вопросе:       — Тебе… было хорошо? Во мне?       Тэхён думает, что это он так хочет знать, изменилось ли значение их близости для мужчины, если сравнивать с годами до этого.       Думает: да нет такого слова, чтобы выразить, насколько.       Слова — лишь детали общего лего, негоциант собирает из них то, что описывает его ощущения хотя бы наполовину:       — Сумасшедше.       Чонгук облизывает губы, сглатывая, и коротко кивает в ответ, будто сам внутри себя с чем-то там соглашается.       Через пару секунд он опускает глаза на чужой живот, слегка испачканный его же выделениями, неторопливо поднимает левую руку и накрывает пальцами шрам, оставшийся после операции девять лет назад.       — Есть особое ощущение в твоих руках. — Он говорит тихо, не напрягая связок, смотрит вниз задумчиво и слегка даже рассеяно, гладит кривой рубец, рассыпая зерна мурашек по телу взрослого мужчины. — Будто ты пылаешь, как Джонни Шторм, а мне хочется не бежать прочь, а сгореть вместе с тобой. Больше никому в мире я бы не рискнул принести себя в жертву, а тебе хочу. — Он замолкает и шумно дышит, просто прижимаясь кулаком к нагретому тэхенову боку. Восстанавливает дыхание целую минуту. — Я думаю, если завязать мне глаза, подавить слух, лишить обоняния и подставить миллиард таких же теплых, как ты, затесав тебя среди них всех, меня это не запутает. Даже если в этот момент у меня будет крепко стоять и всё, что мне будет доступно — это осязать. Я узнаю тебя среди остальных без труда. Всегда узнаю. Пойму, если меня будет касаться кто-то другой.       Тэхён думает, что касаться никто другой больше не будет. Пока Чонгук желает его и с ним, он не подпустит к нему других. Спасибо, нет. Ему хватило зрелища.       — И я… хотел тебя спросить. — Удовлетворённое существо не поднимает глаз. Так и смотрит в оставленный им же шрам, лежит голышом, не стесняясь ни спермы на животе, ни плотного запаха секса, пропитавшего тела и постельное белье. — Я много думал об этом после всего того, что узнал из твоего видео. — Тэхён не удивлен. Ни тому, как много тот анализировал. Ни тому, что у него еще есть вопросы. — Иногда мне мерещился твой запах на других людях, и я начинал ненавидеть их без причины, просто потому что от них как будто пахло тобой, хотя обычно это только мои больные бредни, и потом я всегда винил себя за такие жуткие эмоции в сторону тех, кто этого даже не заслужил, и это все делает меня ужасным человеком, но сейчас я не об этом. — Он немного сбивчиво частит, притормаживает, вдыхая. А Тэхён… Тэхён его чувствует как себя. Поэтому, кажется, уже понял, что там дальше за вопрос. — Обычно я понимал, что мне кажется, но несколько месяцев назад… — Чонгук коротко хмурится, смещая взгляд вдоль тела ниже, пытается быть точным, — это было в июне. Я как будто… не знаю, я ощущал тебя так, словно ты стоишь рядом и дышишь мне в спину. Это началось в раздевалке на тренировке, и потом я ехал домой и постоянно чувствовал, будт…       — Я был в тот день рядом. — Мужчина не считает нужным тянуть. Это стоило предсказать. Чонгук умён, смышлен, проницателен. А ещё он влюблен, а любимых мы настраиваем на особые волны, чтобы сообщения от них получать сразу вслепую или даже если совсем оглохнем. — Пришел в себя в этой реальности утром, Хосок сказал мне, что у меня получилось все исправить, и я поехал убедиться. Нашел тебя в момент, когда ты дрался на льду с тем парнем, что вечно тебя раздражал.       Чонгук поднимает глаза резко. Губы выдыхают произвольно и словно бы просто по инерции:       — С Майклом…       Тэхён на это коротко кивает, подтверждая. Конечно, он помнит, как того зовут. И что очень потянуло опустить наглой мордой в ведро с водой — помнит тоже.       Чонгуку же очевидно не до какого-то там Майкла.       Чонгук теряется на мгновение, смаргивает поспешно растерянность и… очевидно додумывает всё дальше.       — И ты… — его расширившиеся глаза бегают по лицу напротив, пытаясь собрать ответы заочно, — ты был в общежитии потом?       В ответ ему все так же лишь кивают.       Чонгук медленно поднимается на локтях, шелестя бельем. Его глаза постепенно затапливает шипучий коктейль понимания:       — Как долго ты там был?       Тэхён не отвечает вслух.       Это ни к чему.       Достаточно лишь неотрывно посмотреть простым разоблачающим взглядом. Что-то извиняющееся. Немного успокивающее. И все-таки настойчивая часть чего-то мрачного на дне, просто потому что он не железный, он простой порочный человек и тоже умеет ревновать глубоко и беспощадно.       Чонгук читает ответ мгновенно. Его глаза вспыхивают чем-то, с трудом поддающимся интерпретации.       В следующую секунду он подскакивает, садясь на постели, и отворачивается в сторону окна, пряча лицо и придвигая к себе колени.       Лопатки красные после трения о спинку кровати. Позвоночник вырисовывается отчётливой линией, топя наблюдателя желанием пройтись пальцами от вершины до основания.       Но он, естественно, не поддается. Даёт время. Просто ждёт, пока Чонгук сидит, оперев кисти с сжатыми кулаками о колени, и смотрит куда-то в сторону, думая там что-то определенно радикальное в своей удивительно сумасбродной голове.       — Прости. — Это он произносит спустя несколько минут, сбрасывая тяжёлым камнем скатываться по одеялу и закатываться под кровать.       У негоцианта касательно этого другое мнение:       — Тебе не за что просить прощения.       — Есть. — Хрипло, четко, упрямо.       — Чонг…       — Молчи! — Посаженный голос испещряет выкрик трещинами. — Не спорь! — Он накрывает ладонями лицо, глухо рычит в них, почти сразу же резко отдергивая, как от кипятка, и снова сжимает кулаки. — Мне снились эти чёртовы шторы. Бесконечно. — Он выбрасывает руку в воздух, не глядя указывая на бирюзовую портьеру, задвинутую по обеим сторонам широкого окна. — С занавесками — хорошие сны. Когда ты трахаешь кого-то на постели, пока я сижу в углу связанный, вынужденный смотреть — плохие. Я ревновал тебя каждую чертову секунду каждого месяца в течение почти двух лет, изводя себя мыслями о том, кого ты трогаешь и кого трахаешь в этих стенах. — Он смотрит прямо перед собой и чеканит натянуто, тяжело, хлестко. — Мне больно просто представлять тебя с кем-то другим, а ты это видел. Если бы я был на твоем месте, я бы сразу же свихнулся от ревности. Я бы… — Чонгук вскидывает голову к потолку, раздражённо выдыхая. — Прости, блять… прости.       — Прекрати. — Негоциант позволяет себе слегка лязгнуть выбором тона. Не в его характере спокойно реагировать на совершенно неоправданное самобичевание. — Я заслужил.       — Нет. — Упрямец режет на корню, сцеживая. — Не заслужил.       — Ты делал то, что делал, потому что имел полное право. Оставь это там, где это имело место. — Тэхён лично даже не хочет это вспоминать. И звуки, и изображение, и все эти хлопки в груди вперемешку с острыми иглами внутренней борьбы и желанием отключить чувства. — Ты не был моим в то время. Я это понимал.       Чонгук оборачивается, ударяя пронзительным взглядом через плечо:       — Нет и не было времени, когда бы я не был твоим. — Он недоволен, снова взвинчен и не скрывает это. — Было время, Тэхён, когда ты не был моим в ответ.       Что ж.       Это честно.       Это чертовски, безоговорочно и всецело…       — Справедливо.       Мальчишка, достаточно зарядившись неусыпными претензиями, накопленными за два года, дергает подбородком, взрыкивая:       — Хочешь поговорить о справедливости?       — Только если ты хочешь.       — То есть тебе этот разговор не нужен? Только мне?       Тэхён, вопреки клокочущей рычалке, сеющей раздор, спокоен и даже… умиротворен. Впервые за все эти мучительные годы.       Чонгук будет ещё долго дерзить, огрызаться и кусаться. Может, даже всю жизнь. Мужчина готов к этому заранее и совершенно точно не видит в этом проблемы. Он любит в этом невыносимом создании даже то, как удивительно филигранно тот умеет цепляться к словам, мгновенно разгораясь.       Это было с ним всегда: и в шестнадцать, когда он покрывал его ушатом юношеской дерзости, выговаривая за подачки, и в двадцать, когда они расписывались и Чонгук вступил в перебранку с паспортисткой из-за неудачного выбора слов последней, и в двадцать четыре, с лёгкостью внося бурю даже там, где ожидалось затишье.       Тэхён совсем не знает того парня с десятым номером из команды, но в том, что в драках и перепалках они с его благоверным виноваты всегда стопроцентно оба, он никогда и не сомневался. Оттого, пожалуй, никого к зарвавшемуся Майклу и не посылал переговорить с глазу на глаз в лучших традициях криминального чтива.       — Я предупреждал, что секс — даже если вложить в него сакральный смысл — не решит проблему. Ты продолжаешь злиться.       Чонгук, само собой, ответственно рявкает:       — Я буду злиться до конца жизни.       — Как пожелаешь. — Тэхён взбивает слегка подушку и ложится на спину, деловито сцепляя руки на животе и скрещивая обнаженные ноги в лодыжках. — Я забочусь о том, чтобы она продлилась баснословно долго. Ты — о том, какими событиями и эмоциями ее наполнить. Тут я тебе не указ.       Чонгук фыркает:       — Ты мне нигде не указ.       — Правильно.       — Вот так просто? — Неугомонное создание клацает зубами, недовольно хмурясь. — То есть я могу тебе указывать, а ты мне нет?       Черт возьми, знал бы кто, как Тэхён скучал по таким вот разговорам.       У него от ощущения острого трепета, от парного запаха в спальне, от этих вот крикливых претензий живого и невредимого по телу разливается такое концентрированное, бурлящее тепло, что он буквально может ощутить, как возвращается воля в омертвевшие за годы скорби сухие мышцы и ржавые кости.       — Ты такой противоречивый, душа моя.       Чонгук бодается, не утихая:       — Зато ты всегда стелешь в одном направлении.       Вот уж где ослепительно горящая неправда. Тэхёну с ней мириться каждый божий день всех ждущих впереди совместных лет. Уж он позаботится о том, чтобы их было неприлично много.       — Я два года говорил себе, что никогда больше не подвергну тебя опасности, и все делал для того, чтобы держаться от тебя подальше. И посмотри, где ты сейчас?       — В нашей постели, с ног до головы вымазанный спермой.       Нахальный дерзкий тон вызывает только желание зацеловать и ещё больше испачкать.       — Это был риторический вопрос, Чонгук, но да, ответ на него как нельзя лучше иллюстрирует то, что я все-таки не всегда держу свое слово хотя бы перед самим собой.       Его взлохмаченный мальчик отчего-то особенно заметно каменеет. По скуле, видимой со стороны наблюдателя, проходит злая тень сквозной тревоги, взлетая в недобро сверкнувший зрачок.       — Не смей сейчас сказать, — голос рассекает воздух утробным боевым кличем, — что ты жалеешь о том, что только что со мной делал и говорил.       Тэхён вздыхает, натыкаясь внутри только на клейкий стикер-напоминание, повинно обличающий в том, что Чонгук так спешно оборачивается в защитный механизм и приходит в боевой режим внешней обороны только лишь из-за него и его поганых решений.       — Единственные слова, сказанные тебе, о которых я жалею, это те, что ты услышал два года назад перед тем, как покинуть этот дом. — Исправить это уже нельзя. Можно только загладить правдой и сделать так, чтобы она сияла с годами только ярче. — Единственный секс, который я предпочел бы переиграть, это тот, что был у нас перед отъездом в Барселоне, когда мы выбили смеситель.       Плечи Чонгука заметно опадают в сбросе напряжения, уязвленный блеск сменяется дерзким, и он не был бы собой, если бы не решил продолжить препираться:       — А я и о нем не жалею.       — Естественно нет. Не тебе же окатило кипятком спину, чтобы ты потом неделю спал на животе.       Несколько секунд Чонгук просто смотрит поверх плеча, пытаясь держать недовольство за хвост.       Но это очень сложно, когда искры воспоминаний сначала зажигаются на его роговице, после скатываются дергать за нити подрагивающие мышцы щек, заставляя те слегка втягиваться, и как итог триумфально спрыгивают к губам, растекаясь по ним белозубой улыбкой.       Такой вдруг счастливой, такой лучистой и заразительной, что Тэхён поверженно улыбается в ответ своей давно забытой, пусть и сдержанной, но самой искренней, которую только Хосоку с Чонгуком и удавалось в свое время видеть.       Последний от нее загорается еще ярче, опускает взгляд на губы, кусает свои, сияя бездонными глазами, а потом дерганно подрывается и, обрушиваясь сверху грузной резвой зверюгой, нападает, впиваясь в мгновенно откликающиеся губы.       Чонгук целует горячо, собственнически, жалит языком нёбо, не торопится, накрывает мужчине щеки ладонями, усаживается удобнее на его животе и берет свое чувственно, глубоко, мурчаще, до тех самых пор, пока не кончается воздух и судорожное сопение не становится очевидно тяжелым.       — Я так зол на тебя. — Он жмурится, говорит тихо, в самые губы, потираясь носом о чужой.       Тэхён дышит им, гладит бедра от коленей до паха, массажируя настойчивой теплотой пальцев:       — Я знаю.       — И так тебя люблю. — Раздетая поверженная честность распадается выдохом по щеке — Чонгук прижимается мокрыми губами, а потом снова чуть выше, чуть левее, правее, хаотичными прикосновениями нежного бархата собственной кожи.       Мужчина под ним упивается, электризуется негой, обожанием, чистым блаженством, сжимающим грудь восторгом — тот в нем глубоко созидательный: кутает сердце щекочущей невесомостью вуали, впитывается в самую суть тоскующих атомов, вливаясь в ядра, запуская процесс исцеления от самых-самых корней разноликой сущности.       Он поднимается покалывающими ладонями к ребрам, по бокам, на спину до лопаток, оглаживает, успокаивает, растирает, задирая голову, когда его мальчик спускается губами к шее:       — То, с какой обреченностью это звучит, дает мне все основания полагать, что ты этим очень недоволен.       — Я не этим недоволен. — Чонгук бурчит в ямку над ключицами. — А тем, что люблю тебя больше, чем ты меня.       Негоциант думает: ох, какое интересное заявление. Он готов оспорить в нем каждую букву.       — И ты пришел к этим поразительным выводам путем использования аппарата для измерения чувств, который успел изобрести за те несколько месяцев, что не ходил на хоккей? — Он нежно чешет сгорбленную спину пальцами, с абсолютной усладой снося щекочущие его подбородок волосы. — Скажи да, чтобы я хотя бы понял, что ты не просто решил махнуть на себя рукой, а сменил сферу деятельности, внезапно открыв в себе способности выдающегося физика.       Чонгук глухо, но выразительно цыкает, прикусывая ключицу в отместку:       — Наговорился?       Конечно, нет.       Пререкаться, дерзить, подтрунивать и иронизировать — отныне не только привычные законные части их необразцового супружеского союза, но и своеобразная сублимация, позволяющая не так болезненно всякий раз думать о том, как они оба жили вдали друг от друга или вовсе… без.       — Возможно.       Чонгук выныривает, мстительно кусая линию челюсти и нависает с пылким сварливым взглядом, напрочь влюбленным в того, кого отчитывает:       — Ты невыносимый, дремучий, вредный, заносчивый павлин.       Тэхён не сдерживает легкую наставническую улыбку, приподнимающую один уголок губ:       — Какое плохое сравнение ты выбрал.       — В самый раз.       — Павлин — полигамная птица, Чонгук. Самец как правило живёт с тремя или пятью самками сразу.       Тот подозрительно прищуривается, слегка склоняя голову к плечу — подсыхающие пряди с готовностью повторяют траекторию:       — Серьезно?       — Серьезно.       Упрямец не оставляет попытки поворчать, очевидно желая восполнить все двухгодичные пробелы:       — Ну вот откуда ты — экономист и искусствовед — знаешь, с каким количеством самок живет среднестатистический павлин?       — Моя мать любила орнитологию и ботанику. — Тэхён сползает ладонями по татуированным рукам, тянется к лицу, убирает мешающиеся пряди за ухо, соскальзывая к мочке мягким массажем. — После ее смерти остались старые печатные книги. Я читал их иногда подростком, когда чувствовал, что забываю ее лицо.       Чонгук все понимает по его глазам.       — Мое ты никогда не забудешь. — Перехватывает ладонь, сжимает в пальцах, поднося к груди. — Потому что я никуда не денусь.       Изображения никуда не уходят.       Вспышки звуков, патология отравленных зрительных нервов, инвалидность постравматического сознания. Всё будет с ним до самого победного конца. В кошмарах, наяву. Есть вещи, которые остаются навсегда, пронизывая каждый вдох и никуда не выпадая с выдохом.       Но Тэхён уже принял решение.       Он будет с ним жить.       С ним и Чонгуком.       Потому что тот упрямый, потому что он делает выбор, потому что он не хочет спасаться по одиночке, потому что он тоже — навсегда.       — Ты не помнишь, — и он целует мужчине пальцы, орошая горячим выдохом и щекочущим трепетом, — говорилось ли в тех книгах про особый вид павлинов, которые чхать хотели на предписанное им природой и вместо пяти самок на всю жизнь связывались лишь с одним самцом?       — Однозначно нет.       — Значит, авторы недостаточно разобрались в этой теме.       Негоциант несерьезно журит:       — Какой незрелый прием — обвинить в некомпетентности ученых вместо того, чтобы признать, что ты выбрал неудачное сравнение.       Чонгук многозначительно мычит, выстреливая неодобрительным взглядом исподлобья:       — Какой незрелый прием — решив за двоих, отослать к черту того, кто не желает без тебя жить, и вместо любви, которую ты ему обещал, подарить два тошнотворно бесполезных года.       Сублимировать и отвлекаться мужчине очень тяжело, когда один только тон и цветастость слов вбиваются отпечатком на сетчатку и посылают россыпь мемориальных ощущений, отсылая в миг и час, когда его сердце остановилось, но сам он почему-то продолжал дышать.       Из-за этого чувство вины вспарывает особенно беспощадно, Тэхён хочет спросить, хочет раз и навсегда затронуть и закрыть тему и даже с готовностью вдыхает побольше воздуха в легкие:       — Как давно ты начал думать о том, чтобы наложить на с…       И это все, что он успевает произнести до того, как по спальне разносится довольно громкий стук в дверь.       Чонгук машинально оборачивается, мужчина мягко сжимает его бедро, призывая слезть, и тот перекатывается, плюхаясь на свою сторону.       Тэхён встает с постели, подбирает с пола вещи — подает футболку Чонгуку, сам натягивает штаны и идет на подозрительно настойчивый звук.       Звук, который в следующую секунду дополняется басистым, чрезмерно довольным:       — Кушать подано!       И ставит всё на свои места.       Негоциант вздыхает, проверяя, прикрылся ли Чонгук — тот цепляет другой конец одеяла и набрасывает на себя, пряча всё, что не скрывает футболка, только после Тэхён тянется к ручке и открывает дверь, являя лыбящегося начальника охраны, застывшего на пороге с излишне жизнерадостным видом. У того в одной руке поднос, а в другой — банка спрайта.       — Я просил принести ужин кого-то с кухни. — Хозяин дома подчеркнуто информирует с каким-то досадливым смирением.       — Да я сам занесу, что я, неродной, что ли? — Энси бегло осматривает друга с ног до головы, коротко морщится, очевидно ловя глазами характерные разводы на чужом животе. Тем не менее сразу же юркает беспардонным взглядом ему за плечо, протискиваясь в комнату, приподняв поднос над головой: — Не стой на дороге, босс, остывает.       Босс, обреченно вздыхая, пропускает, позволяя вольности.       У него сегодня особое настроение.       Хосок не дурак — видит, замечает, пользуется. Вплывает в спальню, раскидывает руки, будто рассказчик, оставленный на театральных подмостках с затяжным монологом, и с чувством грохочет:       — А час придет, нас погребут под тиссом;       Но ты воскреснешь, как шиповный куст!       Иль белым возродишься ты нарциссом,       И, вверясь ветру, возжелаешь уст       Его коснуться, — по привычке старой…       Совершенно распоясавшийся любитель дорогого коньяка размашисто вышагивает ближе к кровати, жонглируя подносом, и, возвышаясь над задравшим голову Чонгуком, заканчивает со всей глубиной поэтической торжественности:        — Наш затрепещет прах, и вновь влюбленной станем парой!       А потом ловким движением руки опускает в ворох одеяла поднос с глубокой тарелкой жареного хлеба, плюхает рядом банку спрайта и, подбоченившись, подытоживает, перемещая взгляд с одного на другого:       — Оскар Уайльд, друзья-товарищи. Тоже, кстати, ваш… как бы так выразиться… однополчанин был.       Тэхён очень глубоко и тяжело вздыхает:       — Хосок.       Чонгук закатывает глаза, наоборот, шумно выдыхая.       — Хосок, Хосок. — Тому хоть бы хны. Улыбается во все тридцать два, пробегается глазами по спальне, тормозит на Тэхёне: — Пока вы там, — он вскидывает руку в сторону дрожащего от легкого ветра тюля, — в рты друг другу заглядывали, бедный Джек покрылся пятнами. Он парень любопытный, только в один ваш квадратик на экране и пялился все сорок минут, прям реалити-шоу, прямое включение, но это все ерунда, потому что вы забыли закрыть дверь на террасу, а что это значит? Правильно. То, как твой крикун вопил, пока вы по-крупному воссоединялись, слышал весь двор, и к чему я веду? К тому, что мне теперь нужно поднимать с колен неподготовленную психику Джека, а это как никак сверхурочная работа, босс, а я себя уважаю, так что пришел попросить за это надбавку.       Чонгука ничего из этого не трогает. Он два года ждал того, кого ему теперь вернули, так что просто разочарованно замечает:       — Ты все еще его не уволил.       Энси щерится с ослепительным энтузиазмом:       — А ты еще можешь разговаривать, банши?       Вечный дуэлянт невпечатленно мотает головой и подвигает ближе поднос:       — Кто вы, дядя, я вас не знаю.       — Папочка не разрешает болтать с незнакомцами, а ты у него послушный мальчик, да?       От послушного этот мальчик далек так же, как Плутон от Солнца, и демонстративно вскинутый средний палец — именно то, чего стоит от него ожидать.       — Папочка не разрешает болтать с придурками, но, как видишь, — Чонгук поднимает взгляд и самодовольно скалится, — я не во всем его слушаюсь.       Энси соединяет ладони в молебном жесте и посылает взгляд к потолку:       — Господи, если ты есть, сделай, пожалуйста, так, чтобы в следующий раз эта язва сорвала голос и мне не пришлось слушать эти гнусные несправедливые оскорбления. Спасибо.       — Хосок. — Тэхён немножко даже рычит на выдохе. — У тебя работы нет, ты подносы таскаешь?       — У меня выходной сегодня, если что.       — Предвосхищаешь мой следующий вопрос?       — Что я тут делаю? — Энси тычет себе в шелковую рубашку большим пальцем правой руки. — Так Джеку капельницу ставил. Позвонили, сказали: спасай парня, я приехал и спас. Я хороший начальник.       — Понижение по службе хочешь, начальник?       — Нуу…       Чонгук, уже жуя первый ломтик, между делом вставляет:       — Я бы сразу уволил.       — А тебя, смотрю, оттраха…       — Хосок. — Негоциант вскидывает руку, недвусмысленно указывая острой ладонью в сторону двери. — На выход. Езжай Кайли нервы трепи. Мне есть кому.       Начальник охраны напоследок мстительно отвешивает Чонгуку щелбан и послушно идет к двери. Перед самым выходом чуть склоняется к лицу друга и с улыбкой тихо говорит:       — Не вздумай заниматься самоедством. Убережем, даю слово.       Прикладывается несильно кулаком к чужом плечу и выходит за дверь, снова мурлыча какие-то стихи уже себе под нос.       Тэхён закрывает за ним и, наверное, целую минуту просто стоит и наблюдает, пока Чонгук возится, переставляет поднос на тумбочку, сбрасывает покрывало, усаживается по-турецки, не заботясь о том, скрывает ли широкая ткань футболки его обнаженный пах, возвращает поднос обратно, вспоминает, что где-то была банка содовой, вертится, хлопает по одеялу, ищет, находит, ставит на поднос, гремит, такой подвижный, такой растрепанный, такой живой. Настоящий, невредимый, незаменимый, свой.       Тэхён возвращается на постель, та под ним чуть продавливается, белье встречает шелестом, Чонгук — набитыми щеками и жирным блеском губ. Пахнет его любимым жареным тайским хлебом, кокосовым кремом и сладко-приторным лаймом из жестяной банки, которую он в это мгновение открывает с характерным визгливым шипением металлического язычка.       Тэхён просто ложится рядом, просто облокачивается на подушки, просто любуется, рассматривая от лохматой макушки до темнеющих волос в районе перехода бедер в таз, просто слушает, как хрустит золотая корка продолговатых ломтиков за надутыми щеками, просто думает, что сделает все на свете, чтобы никогда больше эта сторона постели не была мертвенно пуста. Чтобы больше никогда не видеть страданий, мук и терзаний того, кому она принадлежит.       — В тот же день, когда ты распрощался со мной. — Чонгук смотрит в миску, почти доверху заполненную тайским жареным хлебом. Тэхён хмурится, на него поднимают взгляд, замечая немой вопрос. — Перед тем, как пришел Хосок, ты хотел спросить, как давно я начал думать о том, чтобы наложить на себя руки. Я тебе отвечаю.       Мужчина прикрывает глаза, пытаясь остудить кипяток внутренних споров.       Это помогает плохо.       За плотной темнотой век слишком много белых плиток, застывших всплесков и густых пятен. Слишком много до тошноты реалистичного липкого глянца одной конкретной иллюстрации, проявляющейся на роговице копией прожитого опыта. Беспощадного и неизгладимого.       — Мне тяжело жилось, тяжело думалось. Всегда. И тебе это известно. — Чонгук звучит отстраненно и монотонно. Это сложно назвать хладнокровием, в его устах и выборе тона сквозят только… факты. Он смирился с тем, что говорит. Он не пытается звучать скованно или нарочито, не старается делать акцент. Он ставит в известность. Просто макает золотистые палочки в маленькую тару с соусом, просто хрустит и просто… отвечает. — Но у меня был ты, и с тобой все наставления Лонгвея, все эти его «съедай боль, прожевывай и надевай доспехи, двигайся и пытайся исправить хоть что-то, старайся до тех пор, пока не поймешь, что остался лишь один вариант» исправно работали, но, когда ты сказал, что я тебе больше не нужен, перестали. Я давал себе время. Я терпел. Но, судя по тому, что ты рассказал, — он едва заметно пожимает плечами, чуть сильнее горбясь, — не дотерпел.       Его взгляд необвинительный. Просто взлет ресниц, хруст хлеба и кроткий мягкий щелчок зрительного контакта.       Тэхён смотрит неотрывно, пальцы на животе сжимаются. Он всегда знал, что Чонгук впитал слишком много противоречивого от строгих религиозных родителей, получив в наследство сбивчивый дезадаптивный алгоритм взросления и становления личности, он рос склонным к глубокой меланхолии и, несмотря на взбалмошность характера и предприимчивость буйного нрава, отличался элегически заунывными взглядами на жизнь и смотрел на нее сквозь особую призму снисхождения.       Тэхён всегда учитывал это.       Тэхён всегда учитывал всё.       Просто в тот момент риск был так велик, что на фоне него многое меркло, бледнея тысячью разных оттенков того, что зовут «меньшим из зол».       Он хотел как лучше.       Он и сейчас хочет.       Просто теперь знает больше и видит яснее, назидательно пропустив через внутренний взор не только свою однобокую призму.       Тем не менее он взрослее.       У него есть свое мнение.       Кричащее несогласием, вопящее острым желанием встряхнуть, засыпать наставлениями и доказать, что так, Господи Боже, неправильно, так, черт возьми, не должно быть.       — Нельзя так много сводить к другому человеку. — Его голос низкий и весь почему-то в трещинах. — Ты это понимаешь?       Вечный символ упрямства строптиво ведет подбородком, срезая воздух:       — Я не много свожу. — Масленые губы и категоричный тон только усугубляют: — Я свожу всё.       Тэхён качает головой, цепляя чужой неуступчивый взгляд своим стальным:       — Я — это не единственное, что может иметь вес. — Негоциант вдавливает слова вербальным призывом присмотреться наконец и понять, что он — мелкий человек с тьмой пороков — не стоит ничего подобного ни в одной из реальностей. Но невыносимый и до скрежета зубов упертый мальчишка очевидно даже не считает нужным на это отвечать. Просто отмахивается молчанием, коротко мотает головой в нежелании слушать, рассуждать или спорить, просто уплетает себе дальше, глядит куда-то в сторону террасы, слизывая крем с губ, жует, запивает содовой, даже так — подчеркнутым молчанием — все в мужчине переворачивает с ног на голову, расшибает, прессует, встряхивает. Тэхён любит его. Тэхён боготворит его. И, может быть, именно поэтому так часто хочет донести, что он заслуживает и достоин куда больше, чем тот сам для себя определяет: — Ты же любишь жизнь. Она открыта для тебя, зачем ты позволяешь чувствам так тоталитарно управлять тобой, смазывая все остальное?       Мысль о том, что он лицемерит, щипает притупленно и на задворках.       Мужчина всё понимает.       Чонгука — в особенности.       Он ведь сам такой же — позволяющий управлять.       Разница только в том, что он оправдывает свое лицемерие, а Чонгук… а Чонгук, он не лицемерит. Он говорит как есть:       — Я не люблю жизнь, Тэхён. — Взгляд толкается мягко и даже… немного снисходительно. Упрямец себя отчетливо осознает. Ему несложно напомнить: — Я умею находить в ней то, что мне нравится. Это совсем не одно и то же. И нет ничего необычного в том, что я захотел уйти, когда у меня отняли самое любимое, оставив мелкую белиберду, которую другие почему-то превращают в смысл жизни.       — Это ты про образование, хобби и социальный статус?       — Это я про всё, что существует за пределами тебя.       Мужчина звучно втягивает воздух, поднимаясь на подушке.       Ему стоило подумать об этом гораздо раньше. О том, что, повстречавшись на пути в пятнадцать, взял себе слишком много ролей в судьбе этого ребенка. Негоциант — буквально всё, что есть у Чонгука в мире. Так стоит ли теперь удивляться, что, потеряв его одного, мальчик как будто принял на себя вес потери целого множества? Целой семьи разом, всех ее членов в один миг?       — Ты ведь зна…       — Не пытайся. Это бессмысленно. — Невыносимое существо выставляет ладонь барьером, стеной, блоком. Смотрит неприступно. Смотрит веско. Смотрит как человек, который уже спас из горящего здания несколько человек и теперь, когда там остался последний, его вдруг просят не рисковать. — Я прекрасно знаю, что все психологи мира и гуру правильной философии жизни скажут мне, что это нездоровая расстановка приоритетов, унижение самого себя и абсолютно порочный выбор ориентира. Набожные пойдут еще дальше и попытаются доказать, что это настоящий грех, прямое пренебрежение волей Господа, растрата божьего дара и далее по списку. — Он безучастно отмахивается, дергая чистой ладонью, и глядит в глаза напротив абсолютно уравновешенно, взросло, осмысленно, так смотрят ученые, пытающиеся на пальцах разъяснить обывателю важность своих исследований: — Я обо всем этом думал сотни тысяч раз. Впервые осмысленно — наверное, в семнадцать. В тот раз, когда украл камни и поперся черт знает зачем и черт знает куда. Я просидел сутки, прячась за мусорными баками, и уже понимал, что утром вернусь к тебе обратно. Я не знал, что ты со мной за это сделаешь, думал, что это, наверное, для тебя совсем непростительно и все предыдущие мои выходки — это просто ерунда, а кража того, чем ты живешь… — Чонгук облизывает губы, опускает глаза всего на мгновение, почти сразу снова упрямо возвращая мерцающий решимостью взгляд. — Я помню, что подумал, что, возможно, лишусь жизни, если приду обратно после того, что сделал. Это должно было напугать и пресечь даже мысли о том, чтобы возвращаться, но я встал с утра и поплелся. Я подготовился. Решил — значит так тому и быть. Просто полетел на огонь. Просто… понял, что мыслю вообще не в том ключе. В нестандартном. В… иррациональном. Меня это не напугало, я просто послушал себя. И всё. — Он кивает, подчеркнуто знаменуя кульминацию. Волосы дергаются от резкого жеста, нападая на глаза. — Доверился, понимаешь? Я с тех пор, как не стал жать на курок в палате, доверяю себе всегда. Никто и никогда не заставит меня мыслить здраво — ну, знаешь, так, как принято общими мерками адекватности. Я не стану слушать кого-то, какими бы праведными ни были их речи и какими бы ненормальными — мои на их фоне. У меня есть свой голос. И он ничем не хуже других. — Мальчишка рассекает воздух строгим взмахом ладони — словно выводит линию. Ныряет глазами в пустеющую миску, подцепляет хлеб и мотает головой, заочно пресекая потенциальные контратаки: — Так что не трать время, Тэхён, я не пропагандирую свою секту, я в ней единственный адепт, это не запрещено.       И всё. Выговорился, втянул израсходованный воздух и снова жует, хрустит, чавкает. Не волнует его, как там нужно, как там правильно, как там должно быть.       А Тэхён выслушал, и Тэхёну тоже есть что сказать.       — Не единственный.       Чонгук глядит исподлобья.       Не понимает:       — Не единственный?       Мужчина не хочет умалчивать. Умалчивать — врать, а его ложь и так уже много чего стоила. Больше, чем очень много. Больше, чем очень.       — Там, где тебя больше не было, я оставил все дела и просто спивался в кабинете спортивного комплекса до тех самых пор, как не явился тот мальчик с психопомпом. — Чонгук выпрямляет голову. Дожевывает медленно, заторможенно. Его глаза вспыхивают мерцающим огнем самоотверженности. Весь его вид, вмиг сбросивший броню затянувшейся обороны, кричит о готовности дать возможность выговориться, бесшумно выслушать и принять чужую боль в довесок к своей. Тэхён считывает без труда. Нежно улыбается одними глазами, опускается обратно на подушки, только сейчас осознав, что так и лежал, опираясь на локоть в попытке надавить своей точкой зрения. — Когда-нибудь я тебе расскажу, как я не жил без тебя. Когда хоть немного привыкну к тому, что это в прошлом и теперь ты здесь. Живой. Не мираж, не дурман, не пьяный угар.       Чонгук чуть хмурится, скачет мерцающими глазищами по лицу напротив, облизывает губы, сопит и пылает необходимостью поставить в известность:       — Я хочу сказать тебе, чтобы ты это забыл, но я знаю, что ты не сможешь. Я знаю, что то, что ты видел и то, что пережил… — Он дергает плечом, кажется, даже не замечая этого. Спаивается взглядами, смотрит неотрывно, на самую-самую глубину, куда его одного и пускают: — Я знаю, Тэхён. Мне было плохо, и я обижаюсь, я злюсь, но я понимаю, что тебе было в сто раз хуже. Мне не хочется даже представлять, примерять на себя, пытаться залезть даже на секунду в твою шкуру. Я слабее тебя. Я бы не выдержал в скорби по тебе и дня. — Тэхён смыкает губы, вовремя присмиряя желание оспорить. Как-нибудь потом. Когда будет готов, он расскажет обо всем. И о том, что заставлял себя жить в наказание. За то, что допустил и обрек. За то, что виноват и виноватым быть никогда не перестанет. — Поэтому другой частью себя я понимаю, почему ты пытался держать меня подальше, почему делал то, что делал. Я не согласен, меня бесит, что ты решил все в одностороннем порядке, но я понимаю. И то, что ты подпустил обратно не просто так, тоже понимаю. Как и то, что, чтобы ты не боялся каждый час нашей совместной жизни, будут нужны особые условия. Понимаю очень хорошо… И согласен соблюдать. — Решительный, упрямый, непреклонный. Не отступает, борется, отстаивает. — Я уже говорил. На все согласен. Я могу никогда не выходить из дома, если ты того пожелаешь. Мне несложно. Я найду работу на удалёнке, я бу…       А вот тут стоп.       Вот тут очередь Тэхёна быть категоричным.       — Имплантированный маячок. Ряд внешних. Два телефона. — Негоциант выговаривает четко, ультимативно, безжалостно. Он намерен спасти жизнь Чонгука, а не только его роль в своей. Запирать своего мужа в стенах особняка, чтобы меньше волноваться, мужчина не собирается. Но он собирается много чего другого. Больше, чем очень много. Больше, чем очень. — Ты не выходишь из дома без пауэрбэнка и двух представителей охраны на хвосте. Если за рулем, максимальное расстояние — триста метров. Пешим ходом — пятнадцать с непременной возможностью наблюдать тебя в поле зрения. Исключение: кабинки туалетов в общественных местах и прочие замкнутые пространства, у которых есть только один вход. Лекции, семинары, суды, арена, кафе, клубы и остальные места для проведения досуга — всё в сопровождении. Это твои условия. — Чонгуку будет с ним нелегко. Но он пришел сам. И если хочет по-своему, должен быть готов мириться с тем, что о его безопасности отныне и впредь будут печься со слишком нездоровым рвением вплоть до квохтанья гнездящейся курицы-наседки и впихивания в сумку из собственных кожи и меха, словно чертов австралийский кенгуру. — И да, ты вернешься на учебу. И на хоккей.       Строптивое существо молчит несколько секунд, без проблем снося суровый, не терпящий возражений взгляд.       — Я согласен на все твои условия. — Не спорит. Принимает. — Но разве… — примеряет, — это не привлечет ко мне больше внимания? — Он бессознательно расчесывает обнаженное колено чистыми пальцами и выглядит очень забавно с этим кусочком жареного хлеба в руке, взъерошенными волосами, исцелованной шеей и абсолютно серьезным выражением лица человека, готового обсуждать такие обстоятельные вещи. — Я имею в виду, одно дело, когда твои люди смотрят за мной на расстоянии — незаметно, но, если они станут перемещаться за мной по пятам даже в кампусе и университете, это будет слишком меня выделять для тех, кто захочет внимательно понаблюдать, из кого и чего состоит твоя жизнь. Ты меня таким образом буквально обведешь жирным маркером. Кружочком и стрелочкой.       — Минусы есть, я согласен. — Тэхён осознает их в полной мере. — Но плюсов больше. Я постарался минимизировать чужую заинтересованность во мне как в рабочей шестеренке системы подпольной экономики. По возможности устранил особенно яркие пятна чужого слюноотделения. С меня теперь значительно меньше можно взять тем, кто живет привычкой отнимать. Естественно, это не лишило всех возможных проблем, но надеюсь, сделало меня неигральной фигурой шахматной доски.       Чонгук опять хмурит брови:       — Каким образом ты минимизировал чужую заинтересованность?       — Убрал себя с доски.       Его не понимают:       — Что это значит?       Раз уж они говорят обо всем, наверное, сейчас самое время:       — За эти две недели я отдал и продал весь нелегальный бизнес, которым владел. На данный момент я простой предприниматель, действующий в рамках закона на рынке ювелирных изделий.       Чонгук размыкает губы, совершенно сбитый с толку.       Моргает, перескакивая с одной части чужого лица на другую, хватает смыслы за хвосты:       — А коллекция камней?..       — Передал той женщине, что ты видел. Она правая рука моего отца. — Глаза напротив расширяются. — Оставил при себе лишь несколько штук из соображений доказанной пользы применений. И камень твоего отца.       На него смотрят пару секунд совершенно пораженные и растерянные, застыв с очередной порцией закуски в зависших над тарелкой пальцах.       А потом что-то щелкает, хлеб с раздражением влетает обратно в миску, голос взвинчивается к потолку:       — Почему ты опять не обсудил это со мной?! — Гримаса ожесточается, Чонгук опять пыхтит, грудь раздувается, и даже его плечи визуально как будто становятся такими же большими, какой кажутся в форме, которую он надевал, выходя на лед. — Ты же всю жизнь занимаешься психопомпами! И теперь просто раздал другим, чтобы сберечь меня? Я не хочу так, Тэхён. — Он бьет сжатым кулаком по собственному колену и клацает зубами. — Ты должен был посоветоваться! Последнее, что мне нужно, это чтобы ты отказывался от того, чем живешь годами, потому чт…       — Успокойся. — Тэхён пресекает короткой волевой интонацией. Она тише чужой бурной, но она работает, открывая туннель разъяснениям: — Я жил этим годами, потому что так было принято. Я знал, что меня ждет в будущем, понимал, к чему меня готовит отец. Я просто выбрал тогда для себя самую приемлемую стезю, чтобы преуспеть в ней. — Напротив пыхтят, но слушают, сверкая недовольными глазищами. — Психопомпы волновали меня подростком. Мне было любопытно. Потом любопытство прошло, осталось желание значимости в глазах отца и жажда иметь преимущество перед другими. На этом этапе я встретил тебя. Потом прошел и он. Остался лишь чистый бизнес. Когда я понял, что он вредит и угрожает тебе и твоей жизни, я просто отстегнул его. Без сожалений и какой-либо ностальгии. Единственное, что мне жизненно важно сохранить, это ты. Для меня нет ничего проще, чем отказаться от чего-то в твою пользу. Запомни это и не зубоскаль лишний раз.       Чонгук хмуро выпускает пар, опадая плечами.       Чуть сдувается, продолжая испепелять грозным рассерженным взглядом.       — Ты можешь обсуждать свои решения со мной? Я так много прошу?       Он может просить что угодно.       Просто Тэхёну все равно будут припоминать это всю жизнь.       Долгую жизнь.       И он совсем не против. Он готов.       — Могу.       — «Могу»! — Чонгук передразнивает, отворачиваясь лицом к стене. Дыхание у него частое, ладонь так и сжата в кулак.       Следующую минуту он не ест, так и сидит, нахохлившийся, что-то там себе надумывает, накручивает, бесится и сопит.       Тэхёна тянет к нему невыносимо.       Он хочет, чтобы Чонгук расслабился, чтобы доел, чтобы отвлекся уже наконец. Здесь нужно время или другая тема. У негоцианта есть одна — отложенная. Мужчина планировал поднять ее как-нибудь потом, даже не сегодня, но его рычалка уж слишком долго хохлится, горбя свои красивые плечи.       — У меня есть еще вопрос. — Да, он совсем не равен по семантике и смысловой нагрузке тому, что обсуждался выше, но от этого не теряет важности и насущности. Особенно теперь, когда Тэхён намерен учиться на всех своих ошибках и в дальнейшем лишь укреплять то, что позволил себе восстановить с таким очевидным риском. Риском, который они с Чонгуком обоюдно сочли оправданным. — Мы никогда не обсуждали это, потому что мне казалось, что тебя все устраивает. Но я слышал все, что ты говорил тому парню в общежитии. — Плечи упрямца едва заметно дергаются. — Про свои условия. И я хочу знать, это приобретенное из-за преданного мной доверия или ты всегда хотел попробовать себя в другой роли, но не решался предложить это мне?       Ответ дают сразу же:       — Первое. — Не оборачиваются. Бурчат коротко и неприветливо. — Зарекся не давать себя использовать. Стало казаться, что я доступный и обесцененный. Подолбятся и пойдут себе дальше.       Тэхён стискивает зубы, дергая мышцами лица так, словно прорезались клыки.       По скольким, черт возьми, пунктам он облажался, ведомый побуждениями, которые незыблемо считал уважительными?       — Я прошу у тебя прощения. Мои дейст…       — Всё нормально. — Тот осекает с нажимом. — Это додумал уже я. Моя логика. Только моя. И знаешь… — Он притормаживает, выдыхая сбросом давления — пытается угомонить самого себя. — Скажу тебе как есть. — Коротко трет закрытое от мужа лицо ребром вымазанной в масле ладони. — Чистить себя — это неприятный процесс, даже когда входит в привычку. Я с готовностью делал это для тебя, потому что люблю и… всегда просто предвкушал то, что получу от тебя взамен. Это все сглаживало и упрощало. Но потом, когда… — пауза короткая, но такая смысловая, — когда ты наговорил то, что наговорил, это стало ассоциироваться с чем-то неправильным. Будто если уж ты — человек, которого я люблю — не заслужил моих потуг и полной отдачи, то все остальные — и подавно. Мне стало противно от мысли, что кто-то будет пихать в меня готовенького свой член. Такое, если хочешь знать, нужно заслужить.       Вопрос, который сразу же бьет по затылку, мужчина задает негромко и совсем-совсем ласково — так, словно гладит ладонью по заостренному плечу:       — И чем же в свое время заслужил подобное я?       Чонгук сдувается.       Когда отвечает, голос у него тихий и поверженный:       — Ты сказал «хорошо».       Тэхён дает себе пару секунд проанализировать, но так и не берет в толк:       — Когда?..       — Когда я попросил никого больше не трахать. Ты сказал «хорошо» и выполнил просьбу. — Осознание накрывает резко, а потом оседает мягким шелестом воспоминаний. Его истерика. Его крики. Его красные глаза. Его слова. Собственное чувство смятения вперемешку с неверием. Только Чонгук по сей день и умеет удивлять того, кто еще за пару минут до роковой встречи наивно думал, что он уже всем в мире впечатлился. — Ты — взрослый искушенный мужчина, который привык к богатой сексуальной жизни. Обменял всё это богатое на одного восемнадцатилетнего неопытного профана, который к тому моменту даже нормально не держал свой собственный член, потому что мать мне с детства долбила в уши про то, что мастурбация — это грех. Вот тогда я подумал, что ты заслуживаешь. Всего. И все годы после у меня никогда не возникало желания изменить что-то. — У «взрослого искушенного мужчины» сдавливает грудь. Сладкой болью и свинцовыми стяжками. Чтобы захваченное дрожью сердце никуда не свалилось, будто электронный гаджет, вибрирующий на краю стола. — Мне нравится принадлежать тебе. Нравится ощущать внутри. То, что я чувствую в этот момент… я просто… — его мальчик вздыхает, договаривая на выдохе, — очень люблю это. Обожаю отдаваться тебе. Впускать так глубоко. В момент, когда ты входишь, здесь, — Чонгук подносит руку к груди и тычет костяшкой большого пальца в солнечное сплетение, — сжимается и разжимается, и потом всё горит. Я пытался придумать сравнение и не нашел ничего банальнее аналогии с электрической вилкой и розеткой. Пусть и звучит совсем по-дурацки.       Все его слова, формулировки, то, как он это говорит, с каким решительным блеском в глазах… все это страшно Тэхёна распаляет, как подростка, пуская возбуждение вбиваться вниз живота густыми комками, утяжеляя пах.       — Вовсе нет. — Но губы все равно трогает целомудренная скромная улыбка. Так улыбаются не высмеивающие. Так улыбаются по уши влюбленные. — Я в этом уравнении электрическая вилка?       Упрямое существо наконец оборачивается, являя румяное лицо. Глаза соединяются с другими мягким, но весомым толчком:       — Ты в этом уравнении электричество.       Тэхён смотрит неотрывно и вбирает каждую деталь.       Кожу рук фантомно покалывает, храня отпечатки чужого нутра, слюны и пота. Мысль о разводах семени, скрытых под футболкой. Отсутствие под той белья. Даже эти блестящие от масла пальцы. Испещренная засосами шея. Эти приоткрытые красные губы… Всё стекает тягучей массой обжигающего воска, твердея и сжимаясь в то же мгновение, как оседает. На всё сразу. От кончиков волос до грубых ступней.       — Я очень скучал по этому твоему взгляду. — Чонгук говорит тихо, но четко. — Когда кожей чувствую, что ты хочешь меня. — Его взгляд царапает чужой недвусмысленной водянистой плетью. — Я сейчас доем, а потом очень хочу, чтобы ты взял меня сзади. Как раньше, когда ты начинал кусаться. Я иногда, когда дрочил, корябал себе загривок ногтями, представляя, что это твои зубы.       Тэхён вдыхает резко.       Очень шумно и очень тяжко.       — Ешь, пожалуйста, Чонгук.       Тот улыбается озорно и красиво-красиво. Ослепительно, черт возьми. Наповал. Так, что у бедного мужчины с полувставшим членом вдобавок ко всему еще и совсем опасно заходится сердце, отбивая истошный кулачный грохот в уши.       — Насчёт хоккея. — Причина всего и вся останавливает руку с очередным ломтиком возле рта и делает это особо наигранное лицо человека, который изводит, намеренно оттягивая время.       — Так. — Тэхён взрослый сдержанный человек, у него было ожидание куда мучительнее и безнадежнее. Это в сравнении с ним — отрадное и даже до сладкой неги в груди упоительное.       — Тренер меня не возьмет. Он давал мне шансы. — Чонгук все-таки цепляет хлеб зубами и говорит с набитым ртом. — Ненадефные люди ему не нуфны. Он не помефяет своего мфения.       Негоциант человек деловой, у него даже с твердеющим и предвкушающим не барахлит режим ведения сделок:       — Другая команда? — Упрямое существо сразу же решительно мотает головой. Тэхён переходит к другому пункту переговоров: — Давай с другого начнем: ты еще хочешь играть в хоккей? Теперь, когда условия соблюдены и у тебя есть то, что нужно тебе в первую очередь.       Чонгук отпивает пару глотков спрайта, задерживая банку в чистой от масла руке, барабанит указательным пальцем по жестянке, смотрит чуть с прищуром:       — Ты будешь ходить на матчи?       — Буду. — Тут не обсуждается.       — И у нас будет вознаградительный секс, как раньше, после игры? Если принесу победу?       Тэхён считает, что логическая цепочка связи с заданной темой лично для него уже утеряна, но на вопрос отвечает честно и без прикидок в уме:       — Будет секс, даже если потерпишь поражение.       Чего тут прикидывать, да?       Он ему никогда ультиматумы не ставил, просто это Чонгук такой — нравится ему придумывать для себя рабочие стимулы.       — Тогда да, хочу.       Негоциант не сразу распознает замыкающий лязг до этого потерянной логической цепи. Брови мужчины очень многозначительно поднимаются к линии роста волос:       — Теперь я понимаю, почему твой тренер не хочет иметь с тобой дело. — Как ни посмотри, у них после секса всегда были очень продуктивные разговоры. Вот сегодня Тэхён не только Майкла частично понял, но и тренера, назвавшего его дуралея грубым хлестким «дебил», вдруг немножечно понимает тоже: — Люди годы отдают тому, чтобы оставаться в спорте и отстаивать свое право выходить на лед, а ты делаешь выбор, исходя из того, будет ли твой муж ходить на твои игры и трахать тебя после них?       — Каждый отдает годы тому, кому или чему решает самостоятельно. — Чонгук вяло пожимает плечами, закидывая новую порцию хлеба в рот. — Я решил по-своему и не собираюсь осуждать других, это дело каждого.       На все-то у него есть ответ.       Ему откровенно комфортно в своих приоритетах и жизненных принципах. Он и в восемнадцать такой был. Сразу, как принял свои чувства к порочному мужчине, что старше него на девять лет. Всегда верный самому себе. Всегда себе всецело доверяющий. Никаких сомнений, никаких колебаний. И это с учетом того, что его воспитывали с детства с точностью до наоборот — в ярой попытке привить навязанное, убив в зачатке любую возможность самовоспитания.       У него — вечно упрямого и сумасбродного, несмотря на массу радикальных установок — есть чему поучиться.       — Я могу поговорить с твоим тренером.       — И что ты ему скажешь? — Чонгук облизывает губы. — Приставишь ствол ко лбу?       — Правда считаешь, что это и есть мои методы?       — Конечно, нет. Ты дремучий дипломат, твое оружие — слово. — Фыркает и — вот те раз — закатывает глаза, весь такой освоившийся, успокоившийся, знающий, что его любят до беспамятства и до мурашек по внутренностям хотят. — Но давай-ка я лучше сам. Поговорю с ним в смысле. Придется, наверное, сказать ему все как есть. Ну, ну не про то, что я у… — он вовремя смыкает губы, предотвращая наверняка что-то вроде легкомысленного «я умер, а муж меня воскресил, и теперь я снова хочу играть, возьмите меня в команду», быстро перестраивается, — короче, про семейные обстоятельства. И к Эллейн сходить пару раз, чтобы понял, что я настроен серьезно.       Тэхён вытягивает руку и касается пальцами чужого обнаженного колена. Просто чтобы убедиться, что вот он — живой, теплый, болтливый. И нет никаких «умер», есть только «я снова хочу играть»:       — А ты настроен серьезно?       — Я просто настроен.       — Уже хорошо. — И это правда. Мужчине и этого уже достаточно. Всё на свете лучше, чем «очерстветь», «спасаться не хочу», «убей меня» и «дороги назад нет». — Давай дальше. Что с учебой? Доучиваться будешь или не хочешь?       — Если я у тебя буду необразованный, сильно расстроишься?       Какие глупости, боже. От таких даже тянет морщиться.       — Я расстроюсь только в одном случае. — Но мужчина не морщится. Он смотрит строго и так, чтобы серьезность окрашивала радужку. — Если тебя у меня не будет вообще. В остальном у тебя полная свобода действий.       Чонгук жует задумчиво несколько минут, а потом просит подать ему телефон. Тэхён протягивает свой, а потом просто ждет, наблюдая, как, застыв с хлебом в одной руке, его любимый самодур прыгает указательным пальцем чистой ладони по экрану, расположив смартфон на коленке, потом медленно что-то скролит, пытливо изучает, не отвлекаясь, соскребает зубами только корочку, медленно разжевывает, а потом наконец выпрямляется, блокирует, отбрасывая телефон рядом, и заключает:       — Я не был на парах уже два с лишним месяца и не оплатил семестр, но писем и предупреждений пока нет, так что думаю, я все еще не отчислен. — Он кладет кисти на колени пресловутой частью позы лотоса, отводит взгляд, рассеянно мажа по предметам в комнате, явно прикидывает и размышляет. Тэхён же молча наблюдает. Жадно ловит движение каждой мышцы, каждый взлёт ресниц, всякие мелочи, вроде слегка оголившегося плеча или особенно налившегося малиновым следа от его засоса на шее с левой стороны. Не прерывает ход мыслей. Любуется, впитывает, учится просто быть рядом без опасений, сожалений и претензий к самому себе. — Ты дважды вернул меня к жизни. Я, наверное, буду совсем неблагодарным, если не стану делать что-то полезное?       — Я бы не стал рассматривать это именно в таком ключе. — Ход мыслей он не прерывал, но и что он свернет в такие закоулки, не ожидал тоже. — Ты никому ничего не должен.       А у его вечного символа самодеятельности и персонального взгляда на всё и вся своя логика:       — Жизнь ведь всегда будет провальной операцией, на которую мы постоянно соглашаемся, стремясь что-нибудь изменить, да?       — Определенно. — Уж кто-кто, а Тэхён, на глазах которого насиловали и убивали самое дорогое, что у него есть, спорить с озвученным определением не будет. В жизни слишком много ужасов, а он человек прямолинейный: в нем не хватит лицемерия, чтобы хоть кому-нибудь предложить ее полюбить.       — И я не обязан ее любить, нужно лишь что-то с ней делать, так?       Мужчина улыбается.       Вот несмотря на весь этот сумрак жизни, благодаря ему улыбается.       По разным причинам, но сейчас — потому что тот всё-всё знает и сам, мудрый и рассудительный не по годам.        — Ты уверен, что я нужен тебе для поддержания этого диалога? Ты уже и так всё решил сам.       — Да, Тэхён. — Его рычалка пыхтит и кусается, хмуря брови: — Ты нужен мне для поддержания этого диалога. Я, может, тебе демонстрирую пример того, как нужно сообща принимать решения. — И в боевой готовности отбрасывая челку с глаз, жирно выделяя слова: — Ты понял намек?       Тэхён-то, конечно, понял.       И он не будет поправлять, указывая на то, что, по его скромному мнению, есть разница между решениями, которые касаются двоих, и теми, что затрагивают лишь одного. Пусть его мальчик дерзит. Пусть распушает хвост. Что угодно пусть, лишь бы сидел вот так рядом живой, невредимый, взбалмошный, фонтанировал энергией и что-то там рассудительно планировал на будущее.       Потому что будущее оно… будет.       Здесь и хронопласт не нужен для прыжков вперёд.       Для будущего всего одного условие. Простое как одноцентовый пенни: надо только продолжать жить.       Хотя бы для того, чтобы узнать, что у Хосока родится дочь — гиперактивная манипуляторша с бешеной страстью к быстрым машинам.       У Каплана — сын, и он отличится бешеной страстью к гиперактивной манипуляторше.              Чонгук получит диплом, но ещё много лет будет играть, попав в команду штата, забьет спину и избалует чужих детей до способности тех препираться со старшими в точности как он сам.              У него будет тьма друзей и всего один лучший друг из числа людей. Он познакомится с ним через три года, когда водитель подержанного Форда царапнет бампер подаренного мужем Мерседеса, неудачно сманеврировав на забитом перекрестке. Оба участника дорожно-транспортного повылезают из машин, Чонгук увидит, что другой везёт родителей и сестру в университетской мантии выпускницы и отпустит без разбирательств, не желая омрачать людям такой важный день. Они договорятся встретиться на следующий день, чтобы разобраться и оценить ущерб, а когда встретятся, то почему-то разговорятся — по большей части о психопомпах, и будет такое чувство у обоих, что они уже прежде где-то встречались.       Владелец Форда окажется ученым-специалистом, работающим в лаборатории университета сверхъестественных явлений, он будет замкнутый, порой нудный, иногда излишне занудливый с большой страстью к наставлениям, но они крепко подружатся, чертовски поладят, станут выпивать по пятницам, обсуждать свои философские теории и все время отказывать желающим познакомиться: Чонгук — молчаливо поднимая ладонь с кольцом, друг — с ходу заявляя, что повенчан с наукой и отношения не входят в сферу его интересов.       Последнее не помешает ему ещё через три года позвать Чонгука на свадьбу, а первому — самовлюблённо счесть это частично своей заслугой. Истории про чудесную девушку, пару раз в месяц продающую учёному другу виноград, слушать каждую пятницу он замучается уже через полгода аккурат в сочельник и лично съездит на рынок, найдет нужную точку и, объяснив что к чему, попросит для приятеля номер.       Тэхён в тот день будет с ним и неизменной охраной в радиусе пятнадцати метров, молчаливо подождёт в сторонке, выкуривая сигарету, а потом Чонгуку приспичит купить живую ель к Рождеству, они поставят ее в своей закрытой гостиной и будут наряжать до ночи, по классике вступят в прения, потому что Чонгук привычно найдет слово, чтобы к нему прицепиться, а закончат тем, что совершенно безбожно и вульгарно займутся любовью прямо на ковре под ёлкой, потому что пробьет двенадцать, схлопнув сочельник, а это, согласно установленным когда-то самим Чонгуком правилам, будет традиционно означать, что муж должен взять его там же, где стоит, и желательно не один раз.       Ещё это из года в год будет значить, что должен родиться новый бог, люди — научиться возвращать любимых из мертвых, а неизлечимо больные — выздоравливать, и да, эти чудеса не такие надёжные, как его уверенный в себе Тэхён, но Чонгук все равно будет это загадывать каждый раз с присущим ему упрямством, потому что если Бог слушает, кто его знает, может, если подсказывать ему из раза в раз чисто по-дружески, он рано или поздно придумает, чем нам подсобить, чтобы люди больше плакали от счастья и меньше от скорби по тем, кого потеряли?       Может.       А может и нет.       Юнги вот как-то скажет в одну из пятниц, что Бог Чонгука ленивый, инфантильный и бесполезный, и что, если уж в кого и верить до фанатизма, так это в человека. Тот куда надёжнее и предприимчивее любого из богов.       Чонгук согласится с последним, но вступит в долгий спор касательно всего остального. Потому что он упертый и верный до каждой фибры своей непоседливой души.       Больше всего об этих его чертах знают лучшие друзья и любимый человек, и ему — упрямцу — очень важно, чтобы так оно и оставалось.       Ориентировочно, вовеки веков.