В твоих руках дни мои

      Всё начинается утром следующего дня.       Тэхён, спящий прямо в одежде на неразобранной постели, просыпается от громкого звука, с которым на тумбочку приземляется крупная бутыль брендового коньяка.       Хосок нависает сверху, опустив руки по швам, и сначала весьма красноречиво молчит.       Негоциант почти сразу садится, касаясь ступнями пола, и это настоящая мистика, как безобидная пухлая «Хеннеси» не разбивается вдребезги от точной пули прицельного внимания, с каким хозяин дома вонзается в нее острием красных от недосыпа глаз.       Тэхёну не нужно много времени, чтобы осознать значение незатейливого жеста и медленно перевести на друга все тот же заряженный полной обоймой пытливый взгляд.       Хосок не испытывает.       — В начале девятого звонил Каплан. — Вещает, подбоченившись и стоя в метре от босого лохматого босса, сумевшего заснуть только четыре часа назад. — Предупредил, что возвращается в особняк не один. Чонгук вышел из ровера тридцать минут назад. С ним две спортивные сумки и рюкзак. Я спросил его, как он объясняет свое присутствие. Он сказал, что приехал домой. Я велел охране в случае чего не выпускать его из особняка, пока не дашь распоряжения лично. Так что просыпайся, босс, и приказывай. Он выглядит так, будто готов на всё. Я тебя предупреждал: ты взял в мужья дурного на всю голову безумца. Мои поздравления.       Мужчина тратит на осознание четверть часа, уткнувшись губами в собранный кулак и уставившись в ворсистый ковер под ногами.       Хосок дает ему время, уходя переждать в гостиную.       Тэхён долго смотрит на прикроватную тумбу, изжевывая глазами пузырек таблеток для сна и несессер с инъектором, которым так и не воспользовался, чтобы помочь себе заснуть.       Тэхён проходит в кабинет и открывает на мониторе вкладку камер. В нижнем правом углу перебирает лапами время — часы показывают 9:43. Чонгук в верхнем квадрате переступает порог своей комнаты и спускается на кухню, перемещаясь из сектора в сектор, пока не попадает в объятия грудастой главной поварихе Юйхуа, не чаявшей в нем души.       Тэхён опускается в кресло и до боли мнет ладонями лицо.       Всё понятно и без выяснений. Он сам сказал Чонгуку делать, что пожелает. Сам не поставил никаких условий. Всё происходящее — лишь под его ответственность. Сожаления никто не отменял, но это не главная повестка дня.       Главная — время.       Насущная — безопасность.       Поэтому первое, что Тэхён делает, это отдает с десяток разных распоряжений и посылает начальника охраны провести суровый инструктаж с условиями, решая пока не показываться, потому что главная повестка по-прежнему — время. Он обязан дать его столько, сколько упрямцу необходимо. Пускай решает, пускай взвешивает. Если есть шанс, что он передумает, Тэхён не станет отсвечивать, заполняя собой чужую голову. Пусть будет ясной, неодурманенной, пусть поймет, на что себя подписывает, вот так наскоро возвращаясь туда, откуда нужно бежать.       Через полчаса Хосок докладывает, что всё озвучил, обрисовал, навязал — даже лично нацепил браслет с отслеживающим устройством и всунул такой же пусет в ухо — на этот раз техники падали в ноги, клявшись, что брандмауэр этих не взломать и мониторинговую систему не сбить примитивными заглушками. Тот Тэхён потратил баснословные суммы на этот проект, едва получил сообщение-подсказку о похищении и смерти того, кого больше всего стремился защитить.       Чонгук соглашается на всё.       Не рычит, не сопротивляется, не показывает характер — всё выслушивает без споров и нареканий, в конце молчаливо кивая.       Кивает, а потом в течение всей следующей недели никуда не выходит, не выезжает, не отлучается.       Его распорядок прост и понятен. Личная комната, ванная комната, задний двор, кухня.       Два последних дают возможность хозяину дома наблюдать: на кухне есть камера наблюдения, на задний двор выходит окно кабинета. Наблюдение вот уже вторую неделю — это весь список действий, который начинается с бездействия. Тэхён не подходит, Чонгук не заходит. Они не пересекаются, не едят за одним столом, не говорят на одни и те же темы и, уж, конечно, не спят в одной постели.       И все это глупости, потому что Чонгук снова здесь. Под одной крышей. Для всех и каждого — в логове негоцианта.       Иногда Тэхён думает, что все, что он пытался предотвратить, может быть лишь отложено. Порой — что отложенное можно откладывать раз за разом, как любое другое дело в жизни, которое зачастую так и не удается осуществить.       В одной из книг писателя девятнадцатого века сказано, что, если каждую минуту мы можем погибнуть, то каждую же минуту мы можем и спастись. Стало быть, смерть и жизнь — это просто минуты, которые сменяют одна другую, образуя цикличность, надуманную для упрощения цивилизованной жизни. Что-то вроде пояса с уготованными прорехами для защемления. Вот человек родился, затянулся, вот он умер, ослабив ремень, и это как выйти из дома, а потом в него вернуться — одеться, раздеться, все просто, а сложности начинаются с привязанностей. С лишних узлов, верёвок, ремешков, пуговиц. Любить — это примерно как надевать на себя чье-то сердце. То есть снова про «одеваться». Люди говорят, что без любви нет смысла, и это, может, даже правда, ведь, к счастью, любовь бывает разная. К людям, к работе, к животным, да даже к коллекционированию открыток. Простая любовь легко сплетается, легко расплетается. Снял, надел, пошел. Сбросить же с себя чужое сердце — это совсем не так быстро. С чужим сердцем нужно научиться жить. Ходить, просыпаться, заботиться. Ухаживать за сердцем куда сложнее, чем за свитером, коллекцией монет или приставучими пандами.       Все очень просто, когда ты не отягощен. Тяжесть бывает разная. Но сердце — это ноша, которая всегда тянет. Это лишнее. Но, если бы мы рождались исключительно за тем, чтобы довольствоваться лишь собой и тем, что дано исходно, мы бы и не умирали. В конце концов, жизнь — это процесс развития, человек в нем цветок, а вселенная — вода из лейки.       И так как малое — это всегда отражение большего, иногда случается так, что цветы находят себе источники воды друг в друге. По-хорошему, при разрыве таких союзов нужно лишь подставиться под прежний источник — он не обидчив: Вселенная так устроена, что всегда продолжает давать. Но случаются цветы, которые упрямятся. Привередливые цветы. Цветы, которые врастают в одну почву и требуют себе одно конкретное орошение. Это глупые растения, если вдуматься, они часто погибают от бессмысленного упрямства и изобретенных установок собственного мировоззрения.       Но при этом это обычно богатые соком бутоны, готовые цвести круглогодично изо дня в день, если их условия согласятся соблюдать. Глупые цветы, которые сводят все к почве и индивидуальному поливу, скучно настроенные цветы, готовые распускаться только по выставленным условиям. Такие цветы — не примеры для подражания. Но есть очень забавное наблюдение. Если этим цветам дать то, в чем они выбирают всю жизнь нуждаться, они становятся самыми красивыми из тех, что когда-либо видел мир.       Это одна из тех немногих историй, которые Тэхён помнит из уст своей матери. Она говорила, что любой цветок украшает вселенную. Даже тот, что завял.       Негоциант был согласен раньше, остается согласным сейчас, но все это не мешает ему трястись над своим растением больше положенного, каждый божий день обещая самому себе, что никогда не позволит тому увять.       А это не так-то просто, когда это самое растение — привередливое и упертое — всегда и во всем себе на уме.       Из-за этого, и потому что он видел его смерть, и один раз даже безуспешно пытался после нее жить, у Тэхёна появляется небольшая паранойя, связанная с двумя навязчивыми ритуалами.       Он начинает каждое утро и заканчивает каждый вечер тем, что проверяет сохранность хронопласта, открывая и закрывая сейф.       Это второе.       А первое — еще понятнее. Убеждаться в том, что Чонгук дышит.       Утром это легче: достаточно посмотреть по камерам или выглянуть в окно, где мальчишка как раньше облюбовал свой «изолятор», заткнув уши наушниками и обложившись псами. Тэхён смотрит на него через монитор или стекло, наблюдает за подвижными губами, когда тот, забывшись, говорит сам себе что-то под нос, уткнувшись лицом в книгу или выставленный на столе планшет или ноутбук.       Но вечерами все эти дни Чонгук обычно уходит в свою комнату, а зайти туда негоциант пока не решается — главной повесткой так и остается большое весомое время, играющее ключевую роль. По обыкновению мужчина посылает Хосока или Каплана зайти и осведомиться, все ли в порядке и какие у упрямца планы. Упрямец на их вопросы не отвечает, только показывает из раза в раз выставленный перед собой большой палец правой руки и возвращается к тому, что делал, пока его не прервали.       Энси ничего не говорит и не настаивает, но Тэхён видит, что ему от присутствия Чонгука лучше.       От присутствия того на территории особняка меняется даже цвет стен. И освещение. И то, какими шумными становятся ворчливая тетка Ву, хохочущая Юйхуа, теперь вечно тявкающие Фиби с Дунканом и, черт возьми, даже представители охраны, всё-всё, конечно, понимающие еще по старой памяти. Они из-за молодого мальчишки отчего-то все разом смелеют, раскрепощаясь, будто с его приходом кто-то активирует в них спящий потенциал, ответственный за крикливую живость жизни. Будто так она выпадает новорожденными плодами, делая из черного логова кровавого бизнесмена родильную палату, где всегда горит свет, потому что дети не спрашивают, когда им приходить, знаменуя новое начало.       Они просто появляются.       На пороге. На руках. На сердце.       Дети делают что-то даже с кладбищем, где уже все мертвы. Соответственно, там, где все еще живы, они способны сотворить и того больше.       Тэхён не знает и сам, чего ему хочется больше — чтобы их общий ребенок сбежал от него с концами или все же остался, сумев понять и постаравшись простить.       Эта мерзкая дилемма, в которой снова и снова дерутся здравомыслие и тяга, прокусывая друг другу лапы, чтобы потом — в течение следующих суток — каждая из сторон хромала, еле-еле волочась.       Они обе хромают и вторую неделю, пока Чонгук продолжает сидеть в особняке безвылазно, просто пропуская через легкие сменяющиеся дни.       Тэхён уверен, что, если бы он нуждался в нем, если бы хотел поговорить или прояснить какие-то моменты, включающие свое возвращение сюда после всего услышанного, он бы уже заявился сам, как это всегда бывало прежде. Чонгук знает, что ему нужно, и умеет говорить об этом прямо. Именно в этой связи негоциант начинает допускать, что его мальчик еще и сам не до конца определился, что ему нужно и чего он хочет.       Пока идут один за другим дни, мужчине снятся кадры из видео и слишком много кровавых рек.       Снег, кровь, крики.       От криков он просыпается чаще всего и за эти почти две недели сразу после Тэхён вытворяет бездумную отчаянную глупость — бредет босиком по коридору до его комнаты.       Становится у двери и прислушивается, пытаясь уловить то, зачем пришел. Во все разы услышать хоть что-либо не получается. Тогда спелая тревожная лихорадка микросна, болотом затянувшего в очередной кошмар, подстрекает, веля рабу страстей человеческих приоткрывать в жадном нетерпении дверь на считанные сантиметры, не позволяя свету из холла проникать в темную комнату. Только так получается уловить необходимые звуки. Дыхание. Сопение. Даже милый храп, иногда свойственный Чонгуку, уснувшему на спине.       Тэхён думает, что это случается всего пару раз, но на деле — каждую ночь с тех пор, как упрямое создание вернулось домой.       А еще негоциант много чего делает, много куда ездит, и в какой-то момент — очередным утром очередного дня — приходит начальник охраны, уставший молча наблюдать. Приходит и спрашивает, получая простые ответы.       В конце них Хосок усмехается понятливо, сидя в кресле перед письменным столом, и на предложение перекочевать куда-то по умениям как-то очень снисходительно мычит, долго кивая головой.       — Я шел за тобой, а не за незаконным движняком и тремя деревьями на шее. — На нем безупречно выглаженные классические брюки и белая рубашка под черным жилетом. С запястья он стянул часы и играет ремешком, перекатывая тот меж пальцев. — Решил свернуть лавку — сворачивай, решишь иммигрировать в Зимбабве — иммигрируй, захочешь начать плести фенечки — я по-прежнему в деле. Даже швее необходимо думать о собственной безопасности, ее никто не отменял, так что я останусь там, где и пребываю. — Он расслабленно вытягивает ноги, скрещивая те в щиколотках, и вальяжно разбрасывает руки по подлокотникам. — Я начальник твоей охраны, Тэхён. Мое дело — охранять тебя и твою мигрень, чем бы ты или он ни промышляли на этой земле. — Вид у него беспечный только с первого взгляда. Все самое важное — на уровне глаз. Серьезных, пронзительных, честных. И, как и предрекал дед — до мозга костей преданных: — И даю добро снова прострелить мне ноги, если я вас не уберегу. Вас и Кайли.       Тэхён, сидящий за своим столом, слегка щурится, наскоро перебирая знания в своей голове:       — Кайли?       — Ну, которая Одуванчик. — Энси улыбается от уха до уха, игриво тычась кончиком языка в один из белоснежных клыков. — Оказалось, ее настоящее имя — Кайли, прикинь?       Негоциант опирается локтями о столешницу и опускает подбородок на сложенные в кулак ладони, многозначно мыча:       — Твоя леди с улицы красных фонарей?       — Да, знаешь… — Хосок похлопывает ладонями по прямоугольным плоским подлокотникам. — Я забрал ее оттуда. Нравится она мне шибко, ничего не могу поделать, — и ускоряет барабанные дроби, демонстрируя рвущийся энтузиазм человека, который должен был как минимум накуриться, чтобы излучать такую лихую энергетику, — черт бы побрал эту человеческую природу.       — И где она сейчас? — Сам негоциант скашивает взгляд в сторону монитора — за две недели уже привычка. Экран забит квадратами камер, на нижней по центру видно, как Юйхуа, бойко замешивая тесто, в окружении двух помощниц в фартуках что-то эмоционально рассказывает сидящему по другую сторону разделочного стола Чонгуку.       Хосок тут впереди решительно делится новостями:       — Я снял ей квартиру недалеко отсюда.       Тэхён позволяет паузе создать достаточный смысловой антураж для насущного закономерного вопроса:       — А дальше? — Симпатия друга к девушке с улиц для него не новость. Он спрашивает, чтобы понять серьезность его намерений. — Если решим перебраться в Зимбабве, возьмешь ее с собой?       Энси пожимает плечами:       — А возьму. — И до безобразия полоумно скалится — он после возвращения Чонгука в эти стены все время какой-то нездорово улыбчивый. — Папкой стану, может! Ну, в перспективе. А чего? Мне тридцать пять скоро, раз с уголовщиной заканчиваем, надо энергию в другое русло направить, Лонгвей вообще сказал, что, если я потороплюсь, он еще успеет лично чему-нибудь обучить моего сына. Или дочь. — Одурманенный душевным подъемом друг задумчиво подносит ладонь к лицу и, хмуро почесав указательным пальцем уголок верхней губы, изрекает: — Хочу дочь. Платьица, заколочки, папина принцесса, все дела, а потом Лонгвей ее научит, как кости ломать извращугам всяким, и я буду спокойно отпускать ее в большой мир. А если не будет любить платьица и заколочки — тоже норм, будем за один движ топить и собирать раритетную камаро девятого года. Каплан, кстати, — он тычет все тем же пальцем в своего босса, — тоже к твоему папаше не передислоцируется, это я тебе сразу говорю, у него Эмме рожать через два месяца, она ему каждый раз в уши льет, что эти два года, что ты его из печки перекинул на охрану, самые спокойные в ее жизни, а он подкаблучник, и вообще уже привык, ты это и так знаешь. Лонг, могу ручаться, тоже останется. Ему в «Гонзо» работы выше крыши. — Часы падают на колени, обе ладони зависают в воздухе, пока Хосок загибает пальцы: — Ставлю на Чжоу, Айки, братьев Мо, Пивовара, Магистра и Бая. Они останутся на своих местах.       Чонгук на экране улыбается болтливой тете Юй и, запивая свежевыжатым соком, жует медовый арахис в глазури. Едва стало понятно, что мальчишка перешагнул порог не на один день, хозяин дома лично дал распоряжение закупить по списку всё, что любил есть этот строптивец во времена, когда Тэхён еще не знал, что скучать в отъезде — это пустяковая нелепица в сравнении с бессрочной скорбью, которая ждала его впереди.       — Хорошо. — Он выслушал, он понял, он услышал.       Здравомыслие и тяга все еще кусают друг другу лапы, но обе не могут отрицать простой истины — ему, Тэхёну, от его присутствия рядом тоже неоспоримо легче. Поэтому негоциант, слушая и глядя на разболтавшегося друга, разрешает себе улыбнуться. Пусть даже одним уголком губ. Пусть даже спрятанных за прижатым к лицу кулаком.       — Ну вот и разобрались. — Хосок доволен. Прыгает бровями вверх-вниз, бодает воздух подбородком: — Твои дальнейшие планы, босс?       Планы просты и закономерны.       Следующий пункт — визит к отцу.       Оскорбления, угрозы, плевки, снова оскорбления, опять угрозы, потасовка, выскобленные из-за пазухи пистолеты, направленные в грудь друг друга.       — Ты поехал головой, Тэхён.       — Не намерен это слушать. — Решение принято, задача озвучена, траектория выбрана. Нет ничего правильнее в сложившихся обстоятельствах, чем это. — Пришли мне того, кому доверяешь, и больше ничего от тебя не требуется.       Оскорбления, угрозы, плевки, выстрел в стену, оскорбления и заключительный козырь:       — В твоих интересах подсуетиться, отец. Даю тебе один день, если твой человек не приедет, продам все Каннингему, мне уже все равно, а тебе подгадить буду только рад.       Козыри кроют любые карты. Это старые правила.       Времена идут, века сужаются, отцы недовольны своими сыновьями. Тоже старые правила.       Тэхён, в отличие от своего мужа, не большой любитель всякого старья, но в данном вопросе выбора ему не дали.       Так что он уезжает, поставив условия, и ждет, пока отец набесится, ровно установленные сутки.       Планы просты и закономерны.       Следующий пункт — дождаться.       И негоциант дожидается.       В день, когда это происходит, они сталкиваются с Чонгуком в холле первого этажа. Тот тормозит у лестницы, прижав к груди ветровку и планшет с мелкими вещами. На нем черные кеды и серый спортивный костюм из мерча инди-рок группы «Cras», чуть ли не единственных современных артистов, чью музыку он слушает. Эксклюзивная серия брендированной продукции, помимо логотипа и названия бэнда, усыпана короткими латинскими фразами: на просторных брюках, суженных к щиколоткам, вертикальная надпись «Absit invidia», на короткой футболке — взрывной бум из коротких Cave!, Cuique suum, Eo benefaciendo, Homo res sacra, Amor omnia vincit, Fidelis et forfis, Nemo sine vitiis est и In Daemone Deus!       Тэхён добыл этот лимитированный комплект в подарок на Рождество четыре года назад, и в день рождения Иисуса, пока Санта-Клаус гонял курьером, а американский народ пек сахарные печенья, один преданный фанат «Cras» был так нездоро́во взбудоражен щемящим приступом благодарности, что сначала вцепился намертво объятиями, а потом в приказном порядке велел заполнить его без лишних прелюдий, властно приспустив Тэхёну брюки с бельем и усевшись верхом.       Они тогда были на диване в гостиной второго этажа, и Хосок, зашедший без стука, чтобы сразу как ошпаренный ретироваться, потом целые сутки шипел, плюясь матом, что он увольняется и ноги его больше не будет в этом доме, городе, стране и континенте.       Травмированный Энси драматизировал, на секунды растерявшийся Чонгук краснел. Тэхён же убирал влажные волосы ему за уши и любовался, ласково шаря ладонями под несуразным рождественским свитером, который Чонгуку связала Юйхуа. Импульсивно своенравный упрямец выводил бедрами медленные восьмерки, скуляще сопя мужу во влажную щеку, пока негоциант в прилипшей к груди рубашке горел, обильно под ним потея, и аморально думал о том, что стер бы с лица земли все дома, города, страны и континенты, если бы кто-то дурной и слабоумный вздумал прервать их, отрывая друг от друга, до того, как Чонгук кончит, доводя свою инициативу до удовлетворяющего конца.       К счастью, тот тогда кончил, и все остались живы, особенно — Тэхён, который сейчас ловит чужой взгляд через пространство холла, пока в ушах хрустящим шепотом распятых одышкой слогов повторяются все слова, которые Чонгук сказал тогда, продолжая принимать его в себя после общего оргазма.       «Я хочу, чтобы каждое Рождество без исключений происходило четыре вещи. Рождался новый бог, люди возвращали любимых из мертвых, выздоравливали неизлечимо больные, и ты трахал меня вот так вне зависимости оттого, где мы окажемся. Не потому, что я удачный вариант, который всегда рядом, а потому что, даже если Санта-Клаус доставит тебе посреди ночи секс-икону, отвечающую всем твоим фетишам, ты спровадишь ее домой, даже не соблазнившись, потому что всё, чего тебе действительно будет хотеться, это сонный лохматый я, спящий в твоей постели. Сегодня все загадывают желания. Пусть это будут мои. Хочу, чтобы ты любил меня всегда. И хотел всегда только меня. Был здоровым и довольным. Уезжая, всегда возвращался живым и невредимым. И всегда… всегда, Тэхён, был рядом. Со мной».       Чонгук смотрит до тех пор, пока не отвлекается на входную дверь, впускающую начальника охраны. И за мгновение до того, как он отводит взгляд, выпадая на улицу, с силой сжимая в пальцах нейлоновую ткань ветровки, Тэхён понимает. Интуитивное предчувствие, подсказка, ключ. Разорванное воспоминание пережил не он один. Оно было совместным. И очевидно остается таковым после исчезновения друг друга из поля зрения, как остается шлейф духов или эхо мелодии, в отличие от последних вживаясь под кожу навсегда без возможности забыть, изъять или стереть.       Тэхён не Санта-Клаус, но он действительно пытался.       И если вспоминать озвученные желания, в исполнении упустил лишь две детали.       Ту, что касалась довольства. И произнесенную последней. Про «всегда быть рядом».       Если анализировать, выяснится, что у слова «рядом» имеется корень, суффикс, но нет окончания. Приземленно это значит, что рядом — это основа слова. А возвышенно — что у настоящей близости нет ни конца, ни края.       Речь, конечно, не про секс.       Речь о присутствии. О такой, которая в словарях: в непосредственной близости, по соседству, один подле другого.       Бывают разные виды соседства. Вынужденные, добровольные, нейтральные, натянутые, снисходительные, выгодные. Можно ещё долго, но среди всех существует и особенно странный: его можно назвать прицельной дальностью. Двое в таком случае обычно находятся на попечении лишь одного выхлопа, необходимого для того, чтобы точка вылета пересеклась с линией прицеливания. Тут важно все: траектория, направление сопротивления и сила тяжести. Все это знает любой стрелок. Тэхён осведомлен тоже. Но в его случае есть ещё уйма всего. Страх, переживания, воспоминания. И все — не за себя и не о себе.       Но, как и в случае с прожитым воспоминанием, двое — это больше, чем один, а значит и решать, когда сдвигаться с мертвой точки тоже — обеим сторонам, а не какой-то одной.       Ускорителем выхлопа, необходимым для того, чтобы точка вылета пересеклась с линией прицеливания, становится Клара Доусен, приносящая с собой цокот высоких каблуков и цветочно-мускусный аромат парфюмерной воды.       Она заходит в кабинет без стука днем следующего дня. Ровно под конец срока, выделенного Леснику на то, чтобы перебеситься и пойти на поводу.       Тридцать девять лет. Отец — канадец, мать — китаянка. Расчетливый аналитический ум шахматиста, сногсшибательные внешние данные кинозвезды. Первый подарил должность правой руки Кэсина, вторые — место в его постели.       Они говорят о деле два с половиной часа, подписывая соглашение выпивкой.       Женщина покидает свое место у переговорного стола, подцепив бокал белого вина, и проходится по кабинету легкой воздушной поступью, безукоризненно держа спину и разглядывая интерьер с обманчиво праздным любопытством.       Тэхён сидит в своем кресле, закрывая последнюю папку и складывая ее к башне других на краю стола, когда Клара останавливается возле барной стойки и, отпивая глоток за глотком, долго рассматривает что-то на заднем дворе через правое окно, по бокам окаймленное серыми шторами.       — Это он, значит. — Теперь, когда разговор о делах закончен, ее голос возвращается к привычным певучим интонациям, свойственным особо уверенным в своей природной энергии женщинам. Кокетливый тон с легким налетом манерного снисхождения. — Мальчик, которого ты подобрал с улицы, а потом сделал своим мужем. — Тэхён оборачивается, поймав мимолетный смеющийся взгляд черных глаз, искусственно увеличенных посредством удачного безукоризненного макияжа. — Это же его мне благодарить за повышение, правильно я понимаю?       Клара отворачивается обратно к окну, отводя ладонь с бокалом в сторону для лучшего обзора. Ее вторая рука — согнутая в локте — замирает параллельно животу в грациозно вычурном жесте дам из высшего общества. Образу отлично подыгрывает облегающее стройную фигуру бежевое платье ниже колен, приталенный персиковый жакет с рукавом ¾, длинные перчатки в цвет и безупречно уложенные волосы, приподнятые на затылке особым начесом. Всё в лучших классических традициях стиля 50-х.       — Твой отец был в бешенстве, когда узнал, что ты вступил с ним в брак. — Губы с розовым тинтом растягиваются в легкой ироничной улыбке. — Он был красный, как вареный рак. Назвал тебя самым большим разочарованием своей жизни.       Тэхён хмыкает, поднимаясь с места вместе с бокалом. В несколько шагов пересекает пространство и встает рядом, открывая себе тот же вид за окном.       Там, во дворе, в привычном месте недалеко от закрытого тентом бассейна есть участок, окруженный кустарниками из туи, барбариса, спиреи и самшита, усеянный каменными клумбами тетки Ву. Изначально он задумывался как место для барбекю с типичным садовым столом со скамейками, но назначение сместилось в тот же год, когда Чонгук появился в особняке и почти сразу приватизировал это место как отличное логово для тех, кто жаждет отгородиться, залезть в свою скорлупу и изолироваться.       Хосок называл его «средой обитания дикобразов», а Джаггер — «изолятором», просто потому что никто особенно туда не совался, единогласно приняв правила игры подрастающего подростка, нуждающегося в личном укрытии.       Сейчас Чонгуку уже не те бунтарские шестнадцать. И даже не ластящиеся восемнадцать. Ему двадцать четыре года, но он душераздирающе привычно сидит за столом, уткнувшись в выставленный перед собой планшет, и жует абрикосы, не глядя таская из большой тары, доверху заполненной фруктами заботливой Юйхуа, по старой памяти притащившей тарелку прямо на улицу.       Снаружи двадцать два градуса, но бессолнечно и ветрено — на Чонгуке та фиолетово-черная ветровка и накинутый на голову капюшон. Белые лианы проводных наушников тянутся к корпусу планшета, пока челюсть движется, язык периодически облизывает губы от фруктового сока, а пальцы складывают косточки в небольшую кучку рядом с пачкой сигарет и смартфоном.       Доберман Дункан умиротворенно спит в траве рядом, пока его сестра носится вокруг стола, агрессивно сражаясь с виниловым мячом, скаля зубы до блестящих десен.       — На самом деле Кэсин ненавидит его, потому что воспринимает как своего соперника. — Клара делает очередной глоток — отпечаток помады остается новым слепком на бокале. — Он привык, что ты, хоть и самостоятельный и волевой, все равно всегда прислушивался к нему и не шел против его слова. А тут раз — и узурпатор, — женщина кивает в сторону подхватившего очередной налитый желтизной абрикос Чонгука, — сместил короля, захватив власть. Твоему отцу уж очень ненавистна мысль о том, что для его сына есть кто-то авторитетнее его самого.       Негоциант раскручивает свой бокал в ладони, не отрывая взгляда от человека, живой подвижностью которого никогда уже не сможет налюбоваться.       — Очень сомневаюсь, — до отца ему нет никакого дела, но побросаться репликами, раз от него так ждут участия в светском диалоге, он совершенно не против, — что он подвержен подобному сентиментализму.       — Мм, — Клара мычит, раскатывая отпитый алкоголь во рту, и продолжает особенно звонко сразу же, как проглатывает, — поверь, лишь тот, кому он знаком, будет со слюной изо рта уличать в нем других.       Тэхён не берется спорить.       Кэсина он давно оставил за плечами. А сегодня окончательно отстегивается, и это не та волшебная пилюля, что призвана решить все потенциально возможные проблемы в будущем, но, раз уж Чонгук упрямо компрометирует себя, показательно вернувшись под крышу дома негоцианта, тот обязан минимизировать риск максимально и всеобъемлюще. Подобное даже не за чем обсуждать. Так он и сказал отцу вчера, прежде чем тот вытащил пистолет и назвал сына «тупым педрилой, у которого вместо головы — деформированная толстая кишка, а вместо мозгов — дерьмо». До того, как был окрещен «никчемным дегенератом, которого в два захода обольстил малолетний щенок, помыкающий им, как баба — бесхребетным и жалким подкаблучником».       Клара допивает вино и протягивает пустой бокал с хищной улыбкой елейного флирта:       — Обновите даме.       Мужчина отставляет свой виски на барную столешницу и выполняет просьбу.       Принимая бокал обернутыми в перчатку пальцами, женщина кокетливо подмигивает и, замерев губами в миллиметрах от стенки фужера, выдает с напускной простотой интонации:       — Ванхо как-то спросил твоего отца, почему он не уберет Чонгука сам. Тихонько и так, чтобы ты не узнал. — Она снова устремляет взгляд к окну, опять раскатывая напиток во рту. Хлопает роскошным объемом ресниц и растягивает паузу, словно проверяя чужую реакцию. Негоциант прекрасно знает, что это провокация скучающей светской львицы, и не собирается никак ее поощрять, однако, даже с учетом того, что возможные мысли и планы отца для него никогда не были зашифрованным манускриптом, простое звучание гипотетического «уберет», равное просторечному «убить», внутри вызывает утробный рык и клокочущий адреналин, призывающий атаковать первым. — И Кэсин сказал, что ты, как оказалось, сопляк, но голова у тебя в него — рабочая. Сказал, ты все равно узнаешь. А как узнаешь, так придешь мстить. — Изящные пальцы отбивают ленивый ритм по стеклянному бокалу — из-за ткани перчаток получается лишь глухой мягкий топот. Фиби там во дворе переключается с мяча на ухо своего брата. — Считает, ты за этого сиротку не постесняешься лишить жизни собственного отца. Сказал, что тогда вы непременно схлестнетесь, и для собственной безопасности ему придется тебя ликвидировать. — Дункан вскакивает, кусая Фиби за лапу, и лезет под стол к ногам Чонгука, чтобы улечься подальше от доставучей сестры. — А он не хочет. «Сын у меня один». Так он сказал. Вот и не трогает твое сокровище. — Сокровище чувствует движение под столом — отрывается от планшета и тянется свободной рукой погладить пса. Клара наблюдает, беспечно улыбаясь. — Но люто презирает. Я это слышу раз в неделю стабильно. Ненавидит страшно. Но не трогает. Сантименты, друг мой, никуда от них не деться.       Тэхён убирает руки в карманы, замечая, как губы Чонгука шевелятся, пока он, очевидно, что-то говорит устроившемуся рядом с ним Дункану.       Хосок рассказывал, что, когда в этой реальности они расходились два года назад, строптивец порывался забрать собак с собой, утверждая, что Тэхён их не достоин. Он в тот день очень много чего утверждал, содрогаясь в истерике, а когда та стихла, уступив надменной злобе, мальчишка просто сбежал прочь, сфокусированный на собственной боли настолько, что места для заботы о двух собаках в нем уже не осталось.       — Вот и ты скажи мне, Тэхён. — Женщина складывает руки на груди, умудряясь удерживать бокал на уровне облаченного в персиковую перчатку локтя. — Мне просто непонятно. Кэсин прав? — Она отворачивается от окна, стреляя пристальным взглядом через острое плечо. — Ты убил бы собственного отца, подстрой тот его смерть? Поднялась бы рука?       Чонгук там за окном улыбается. Потому что Фиби, почуяв, что Дункан получает слишком много ласки, запрыгивает передними лапами на скамейку и начинает нагло бодать лбом хозяйское плечо, требуя немедленно переключить на нее внимание.       Любящий их одинаково человек обхватывает пальцами настырную пасть и не брезгуя целует в мокрый нос.       Тэхён отлично помнит, как Чонгук впервые увидел этих двоих в питомнике.       Они жались к противоположной стене, лежа бочком друг к дружке — его мальчишке нужна была лишь минута, чтобы заметить эти два комка с еще опущенными ушами. Завороженный, он тогда замер у самой решетки вольера, позабыв моргать, пока процесс накатываемого восторга заполнял выпученные глаза обворожительным блеском. А потом те категорично сверкнули, когда, развернувшись к стоящему позади Тэхёну, строптивец провозгласил, что брать они будут двоих, выглядя и звуча при этом так решительно, что не оставалось сомнений — если мужчина ему запретит, соглашаясь лишь на одного, мальчишка демонстративно залезет в вольер и поселится там до тех пор, пока протест не возымеет результата и негоциант не сдастся своеобразным манипуляциям.       Чонгуку тогда исполнялось девятнадцать. Щенки доберманов стали подарком ему на день рождения.       А потом, на следующий день после покупки, Тэхён лично явился к отцу и впервые сказал ему слова, которые тот, исходя из слов Клары, всё же очень хорошо запомнил.       У его спонтанного визита были две веские причины, корнями уходящие в два события, следовавшие одно за другим еще до того, как Чонгуку исполнилось девятнадцать.       Первое случилось через два дня после возращения негоцианта из Лас-Вегаса и того серьезного разговора на террасе второго этажа.       Кэсин приехал обсудить ситуацию с бизнесом в Неваде, и разговор вышел на удивление продуктивно мирным, а скатился к первым росткам самого грандиозного и неразрешенного разногласия между отцом и сыном, когда первый собрался на выход и открыл дверь кабинета.       Одновременно с Чонгуком, оказавшимся с другой стороны вместе с миской лапши, желанием, разбавляя скуку, традиционно почавкать своему мужчине на ухо и незнанием, что он в тот момент был в кабинете не один.       Гость застыл на пороге, стерпев столкновение только для того, чтобы с хищной медленностью опустить голову себе на грудь.       Бульон от лапши стекал по его голубой рубашке, пропитывая шелк грязным масленым пятном и въедливым запахом вареной курицы.       Кэсин громко сопел.       Чонгук извинился.       Тэхён медленно поднялся с кресла.       И, оперативно преодолев расстояние до порога, успел перехватить отцовскую руку, которой тот успел замахнуться для карающей пощечины, сила которой негоцианту была известна как никому другому.       Они так и замерли. Поднятая в воздух рука главы «Сенлин» и пальцы его сына, смыкающиеся на запястье поверх голубого манжета, содрогаясь от напряжения, с которым приходилось удерживать ее сопротивляющееся давление.       Густые брови Кэсина тогда подлетели к самой линии роста волос, пока он вопросительно глядел на сына поверх поднятого предплечья, не скрывая непонимания и замешательства.       Тэхён тогда подумал: удивляйся на здоровье, из миллиарда возможностей повелевать сыном, показывая свою авторитетность, ты впервые напоролся на ту единственную, воспользоваться которой я никогда не позволю.       Чонгук не щуплый беззащитный мальчик, он вполне может за себя постоять, и именно в этом и состояла проблема. В том, что это импульсивное темпераментное создание непременно ударит в ответ. Непременно вспыхнет, не думая, что враг ему не по силам. Еще не научившийся различать.       Еще не понимавший, что для борьбы с такими у него есть Тэхён.       Кэсин всматривался в чужие горящие решимостью зрачки недолго.       Склонил голову к плечу и утробно прогремел, одевая буквы хрустом трупных мешков:       — Ты забыл, как я поступаю с твоими питомцами?       Сын предостерегающе сжал пальцы на чужом запястье:       — К счастью, я их больше не завожу.       — Правда? — Отец наигранно захлопал глазами, как пустоголовая девица. Выждал полминуты накатываемого напряжения и борьбы взглядов. А после сбросил театральность сменившейся надменной гримасой, грубо выдернув руку из чужой хватки, и дернул подбородком в сторону упрямо стоявшего на месте Чонгука: — А это тогда кто?       У Тэхёна был ответ.       Давно признанный, окончательно удостоверенный, совершенно ультимативный.       Звучал он коротко. Одними губами ровной твердостью звуков:       — Jiārén.       Кэсин басисто засмеялся, запрокинув голову так, что крупный кадык издевательски перекатывался под кожей на обозрение всех наблюдателей.       — Надеюсь, ты это не серьезно, дорогой сын.       Тэхён дождался, когда Кэсин опустит голову и посмотрит ему в глаза:       — Не ты ли говорил, что надежда — удел плохих стратегов?       — Рад, что ты меня слушаешь. — Мужчина кивнул, мгновенно меняя насмешливую гримасу на леденяще строгую — морщины вокруг прежде смеющихся глаз испарились, будто накрытые серой глиной. — Хорошо бы ещё не разочаровал.       — Взаимно, отец. — Негоциант сделал шаг вперед, вставая аккурат напротив отца и тем самым демонстративно закрывая собой Чонгука, чтобы подкрепить слова подчеркиваемой конкретикой жестов: — Мне бы тоже не хотелось в тебе разочароваться.       Глаза Кэсина зажглись пожаром лютого презрения.       Слова выпали шипящими углями:       — Глупый дурак.       — Это одно и то же.       Ответ был простой до жути и вырвался сам по себе, минуя привычные фильтры, которые Кэсин годами прививал сыну жестким солдатским воспитанием.       Тэхён отлично помнит тот разговор. Хотя бы потому что он никогда не чувствовал столько внутренней силы перед собственным отцом, как в тот вечер. Потратив всю юность и вдоволь изведя себя попытками сопротивляться, еще молодой негоциант был вынужден признать, что в защите самого себя он был обречен проигрывать родителю пожизненно, и если бы кто-то в те годы сказал взрослеющему парню, что силы противостоять единственному тирану родятся в нем сами собой через несколько лет, явившись вместе с кусачим ребенком посреди кладбищенской сырости и глубокого ножевого ранения, Тэхён, конечно же, скептически изогнул бы бровь, не поверив ни слову.       И как же хорошо, что вера в этом вопросе не играет никакой роли.       Это ведь как с богами: если уж они есть, то не потому что в них непременно верят, подпитывая существование молитвами.       — Этот щенок предаст тебя в тот же день, как его поманит пальцем рыба покрупнее. — Кэсин изжевал царапающими глазами решительного сына и пренебрежительно скривил губы: — Вот тогда я посмеюсь, а потом плюну тебе в лицо, потому что ты так ничему и не научился.       А следом случилось то, что, наверное, стоило предсказать.       Упрямое, непокорное создание, задетое последней репликой, напомнило о своем существовании хлестким сцеженным:       — Себе в тарелки плюйте.       Сначала отец с сыном замерли, продолжая цеплять друг друга взглядами. Кэсин словно бы читал по чужому лицу реакцию, ловя даже краткое движение мышц, очевидно пока не свыкнувшийся с неожиданным отпором.       Потом глава «Сенлин» очень медленно вдохнул, моргнул, словно была вероятность, что происходящее — лишь мираж полудремы или выкрутасы паленого алкоголя.       Короткий анализ возможных положений закончился выпрямленной шеей и крутым смещением заостренных зрачков поверх сыновьего плеча.       Тэхён молча ждал, незаметно заведя руку за спину, касаясь пальцами убранного за пояс пистолета.       Отец провел языком по ряду зубов под верхней губой и, кажется, ни разу не моргнул.       — Он будет тебе так же сильно нравиться, когда я отрежу ему язык? — Голова хищно склонилась к плечу, как бы выглядывая из-за сына, чтобы пройтись от макушки до кед дерзкого мальчишки. — Он им, наверное, хорошо работает, когда ты опускаешь его на колени. — Кэсин вынул язык и грязно показательно провел им по нижней губе, обильно увлажняя блестящей слюной. — Как ты считаешь, может, мне тоже стоит его попробовать и наконец понять, в чем прелести голубизны? — Пальцы негоцианта обхватили холодный металл рукоятки, сжимая до побеления костяшек. — Может, он так хорошо сосет, что это поможет мне понять, отчего тебе так голову снесло и ты забыл все, что я тебе говорил? Как т…       Договорить ему не позволили.       Тэхён и дуло пистолета, которым он ткнул отцу под ребра, свободной рукой схватив того за шею, приближая чужое лицо ближе к своему грубым рывком:       — Я помню всё, что ты делал. Всё, что говорил. — Угрюмый неулыбчивый подросток не мог бы предсказать, что через пятнадцать лет будет сжимать отцовское горло, как тысячи раз в детстве делал то же самое тот, левой рукой душа мелкую живность, а правой фиксируя шею сына, чтобы тот не смел отворачиваться. — И это тоже не забуду. Если ты хочешь сохранить мир между нами и не нажить врагов там, откуда никогда не ждал, запомни одну вещь. — Кэсин скрипнул зубами, когда Тэхён сильнее надавил дулом ему в живот, подчеркивая необратимость произносимых слов: — Wèile tā de bózi, wŏ huì níng nĭ de bózi.       Потом негоциант почувствовал две вещи.       Как внутри разрослась беспроглядными джунглями дремучая беспощадная решимость никогда и ни за что не отказываться от своих слов.       И как теплая ладонь стоящего позади Чонгука опустилась ему на поясницу. Без давления или просьбы. Простым жестом беспокойства, поддержки и сопричастности.       Отец смотрел из-под опущенных ресниц, вынужденный задирать голову. В его глазах не было ничего хорошего, только черная брезгливость, спелое разочарование и злоба задетого эго.       — Уверен, мне и не придется. — Слова лились из него ядом проклинающего колдуна. — Когда все поймут, какое значение ты придаешь этой собаке, желающих переломать ему шею и без меня будет немало. — Он не стал доставать свое оружие. Пули ничего бы тут не решили. Кэсин нашел инструмент значительно эффективнее: — Удачного ожидания потери, сынок.       Это было жестоким напоминанием истинной природы сложившихся вещей.       Это было предсказание.       Но Тэхён свое безвинное существо окружил защищающей броней, и она исправно работала четыре года, пока не дала трещину.       Отец же был непримирим.       И не успокоился.       Через неделю после того разговора он подъехал к воротам особняка и велел охране позвать Чонгука, знаменуя тем самым второе решающее событие.       Страж у ворот был достаточно услужливым, чтобы, увидев перед собой главу организации, на которую работал, не задаться второстепенными вопросами и выполнить просьбу большого босса с безукоризненной точностью.       Чонгук, в тот момент проводящий время в своем изоляторе, пошел к воротам сразу же, как его нашел один из охранников, но он-то был наиболее далек от слова «услужливый», поэтому по пути позвонил Тэхёну объяснить, что он на кой-то черт «понадобился твоему повернутому на всю голову папаше».       Негоциант, конечно, велел ему разворачиваться и идти в дом, только вот Чонгук, само собой, был не только в корне своем неуслужливым, он еще и по сей день отличается тупоголовым упрямством и считает постыдным трусливо прятать хвост тогда, когда кто-то страшный зовет встретиться лицом к лицу.       Так что, естественно, этот непослушный баран вышел за ворота к Кэсину и, не убирая телефона от уха, встретил отца будущего мужа дерзко приподнятой бровью и слабоумно-отважным «Чем могу быть полезен, господин Ван?».       Господин Ван дал знак своему человеку — тот обошел машину, открыл багажник черного кроссовера, вынул из него большую корзину, накрытую бархатным покрывалом, и опустил ту у самых ног мальчишки. Поверх ткани лежала черная открытка со следующим содержанием: «Печенье с предсказанием для Чон Чонгука».       Надпись тот прочел вслух, негоциант на том конце линии приказал отойти от корзины и зайти обратно на территорию особняка. Его голос пронесся по всему пространству, ударив Чонгука в спину — он обернулся, поняв, что Тэхён почти достиг ворот, не преминув перейти на бег.       В этот момент человек Кэсина наклонился к корзине и дернул за покрывало, сбрасывая.       Тэхён вылетел за ворота и дернул Чонгука за плечо — тот от неожиданности выронил телефон, но не успел даже возмутиться. Его грубо и резко развернули, впечатывая в себя грудью, и оперативно накрыли ладонью шею, чтобы не вздумал оборачиваться.       — Как недальновидно скрывать от мальчика его же будущее, дорогой сын. — Взгляд Кэсина горел возмездной жестокостью. Он махнул рукой, веля своим людям рассаживаться по машинам. Один из черных пиджаков открыл дверь боссу, тот схватился за дужку оконной рамы, напоследок глянув на сына поверх плеча: — Счет высылать не буду. Пусть будет подарок. Стиль, шарм и утонченность. У меня отменный вкус, не благодари.       Хлопнули дверцы, завелись моторы, Тэхён поймал взгляд выглянувшего из-за плеча Хосока.       Тот все понял без разговоров. Оперативно стянул с себя пиджак и, опустившись перед корзиной на колени, закрыл содержимое вместо покрывала, что шестерка Кэсина предусмотрительно увезла с собой.       Чонгук не успел увидеть и потом допытывался весь чертов день, что же там было в этой треклятой громадной корзине.       Тэхён сказал просто: жестокая смерть тех, кто беспомощен в мире черствых силовиков.       А потом — восемь месяцев спустя — когда Чонгук без пяти минут девятнадцатилетней шпалой носился как ребенок по двору с двумя тявкающими щенками, негоциант отправился в резиденцию к отцу и поставил его в известность относительно бескомпромиссно постановленной резолюции, не знающей ни откатов, ни пересмотрения, ни обратного действия:       — Если ты сделаешь что-то с ним, его собаками или тем, кто есть или будет ему дорог, я тебя убью. Сначала разрушу все, что ты годами строил. Затем опозорю перед всеми, кого ты годами превосходил. Потом медленно и изощренно уничтожу тебя самого через тюрьму, позор, надругательства и боль. Смерть станет казаться тебе благословением, если ты причинишь ему любой, даже самый незначительный в твоем понимании вред. Это всё, что я хотел тебе сказать. Не лезь в эту сторону — и до конца твоих дней у тебя будет сын.       В момент, когда он произносил свой монолог, у него перед глазами были лишь смеющийся Чонгук, чье лицо облизывает полуторамесячный щенок, и стеклянные бусины глаз, принадлежащие мертвым котятам, вскрытым словно лабораторные лягушки до разворошенных кишок посреди меха, вместо шершавых розовых язычков облизанного вытекшей засохшей кровью. В корзине их было больше десяти. Серые-рыжие, просто рыжие и как минимум четыре трехцветных.       Так что, когда Клара спрашивает, поднялась бы его рука на собственного отца, он не думает ни мгновения, давая четкий, далеко не сегодня установленный ответ:       — Поднялась бы.       Женщина внимательно смотрит, с прищуром разыскивая что-то в чужих глазах, а когда не находит, осуждающе покачивает головой, вновь обращаясь взором к предмету разговора, сейчас снова вернувшему внимание экрану планшета.       — Что в нем такого, что ты с ума сошел и все ориентиры спутал? — Она задумывается о чем-то, склонив голову к плечу — в отличие от ее босса и любовника этот жест выходит у нее красиво и безобидно. — Мы ведь не в бульварном романе живём. У нас другие законы. И душ толком нет. Так, одни щупальца.       — Отец мне враг, Клара. С раннего детства. — Тэхён отвечает, не выжидая подходящего момента. Говорит как есть. — Но я никогда бы не поднял на него руку, потому что есть долг. Кодекс. Токсичное давление словосочетания «член семьи». — Он отходит от окна, возвращаясь к столу, и присаживается на край, так и не вынимая рук из карманов зауженных чиносов. — Но давай представим, что в семье отец бьёт ребенка, а мать, пытаясь защитить, разбивает о его голову бутылку. — Клара встречает его взгляд через плечо, не прерывая, несмотря на разбросанные смысловые паузы. — Или, нащупав пистолет, стреляет в состоянии эмоционального стресса, желая сделать лишь одно — защитить свое дитя. Они оба — и муж, и сын — члены ее семьи, но ее поступок понятен и вопросов не вызывает. Так чего ты задаешь мне свой? — Тэхён вальяжно пожимает плечами, сразу же их расправляя. — У тебя же есть дочь. Ты бы за нее убила, если бы узнала, скажем, что твой отец, который, как мне помнится, сидит за распространение материала с детской порнографией, надругался над ней, разрушив безвозвратно психику и навсегда загубив жизнь твоего ребенка?       Клара оборачивается лицом к хозяину дома и прислоняется бедром к небольшому подоконнику.       — Ты проводишь странные параллели. — Она подносит бокал к губам и глядит на собеседника поверх стекла. — Говоришь о своем муже как о сыне, примеряя на себя роль если не матери, то отца. Не очень здоро́во, не думаешь?       Негоциант мычит, снисходительно кивая:       — Не очень здоро́во отцу трахать свою дочь, а матери прыгать на члене сына. А говорить о своем муже, ставя себя на роль его отца, это лишь способ показать остальным — в данном случае тебе — хотя бы примерный уровень глубины моей привязанности, за который так презирает меня отец. — Тэхён больше опирается о стол, скрещивая ноги в щиколотках. Его голос ровный и плавный — это не дилеммы касаемо правильных решений в отношении безопасности Чонгука, это его убеждения, в сущности и семантике которых мужчина давно и беспринципно уверен: — Материнская любовь — в истинно здоровой ее форме — самое сильное чувство среди всех нас, полудуш, утыканных щупальцами. Самый лучший способ описать степень любви в разговоре с женщиной — это, зная, что она хорошая мать, сравнить свои чувства с ее материнством. Ты хорошая мать, Клара. Я выбрал для тебя самый понятный вариант ответа на поставленный вопрос. — Мужчина переводит взгляд к окну, способный и без реальной картинки воспроизвести в сознании то, что видел всего пару минут назад. — Что в нем такого? — Помимо черной челки, выглядывающей из-под капюшона? Татуированных кистей с натянутыми на пальцы рукавами ветровки? Влажных от фруктового сока губ? Бьющегося сердца под слоями ткани, мышц и костей? Горячей крови, ползающей в туннелях словно электричество по проводам, чтобы в этом черном-черном мире, наводняемом чернухой жестокости, непременно были и источники света, рожденные в качестве меток-ориентиров? Да, черт возьми, буквально всё и ничего. Разве не это самое удачное определение самой жизни? — А в твоей Лейле что, раз ты за нее глотку даже самой себе перегрызла бы? Скажешь: «она моя плоть и кровь», а я скажу то же самое. Разница только в том, что Лейла произошла от тебя буквально и причинно-следственно, я же — наоборот — происхожу от Чонгука фигурально и самопроизвольно. Можно сказать, метафизически. По крайней мере он, — голова коротким кивком указывает направление к окну и ниже, — однажды назвал это так. — Светлая улыбка тенью трогает глаза, без стеснений демонстрируя всю свернутую клубком нежность к тому, кто целует собак в нос, чудовищно пахнет потом после игры или тренировки и смешно храпит, заснув на спине. — Если вдуматься, ты связана с дочерью на физическом и духовном уровне. Я с Чонгуком тоже. Просто характер физического несколько иной. Более широкий и… раскрепощённый, если угодно. — Тэхён разводит руками, не вынимая те из карманов — просто легкий говорящий сам за себя жест. — Как видишь, крепкая связь всегда состоит из одних и тех же элементов. В сравнении просто чуть проще понять.       Клара покачивает бокал, наверное, целую минуту, задумчиво изучая чужой воротник.       — У этого есть свои минусы. — Свободной рукой она проводит по левой стороне лица, ласково коснувшись собственной жемчужной сережки, задержав ту меж пальцев. — Ты его слишком подпустил к сердцу. Если потеряешь, это здорово по тебе ударит. Считай, ты себя заочно ослабил.       — Поверь, Клара, — подобный прием у них с Кэсином, очевидно, общий: бить словами лучше ножей и огнестрельных, — мне это известно лучше многих.       Женщина усмехается чему-то своему, выпрямляясь.       — Что ж. — Осушает фужер, отставляет тот на подоконник и принимается педантично поправлять перчатки, поочередно натягивая их на локти. — Мужчина красивый, разговор занятный, вино отличное, сделка заманчивая. Мне всё нравится. Ю Бэй, иди сюда! — Большому высоченному мужчине с рюкзаком за спиной и хвостом жидких волос на затылке приходится чутка согнуться, чтобы не задеть макушкой верхнюю балку дверной рамы. — Упакуй вот те папки и поехали.       Мужчина послушно слизывает материалы со стола, леди изящно подхватывает с него же черный кейс, следуя за Ю Бэем по коридору.       — Рада была повидаться, милый. — Клара тормозит на крыльце, манерно сбрасывая локоны с плеча за спину. — На свадьбу ты не позвал, но, будь уверен, на похоронах погуляем. А чьих — моих или твоих — жизнь покажет, так ведь? — Она встает вполоборота и растягивает губы в наигранно извиняющейся улыбке: — Мы теперь с тобой на разных сторонах уголовного кодекса, но все равно до скорого, законопослушный гражданин, береги свое дитя и не слишком ненавидь отца. Ну, — леди игриво пожимает плечами, — по возможности.       А потом, едва делает шаг вперед, разворачиваясь к каменной тропе, вдруг звонко хмыкает, не размыкая губ, когда замечает появившегося из-за угла Чонгука.       Тот минует квадратно стриженные самшитовые кусты, прижимая к груди планшет, и его рука, выставленная так, чтобы на ходу гладить макушку увязавшейся гиперактивной Фиби, так и зависает в воздухе, когда он стопорится, настороженно сверкая глазами, анализируя увиденное.       А увиденное круто сменяет вектор, когда хмыкнувшая леди, заметив мальчишку на мгновение раньше, оперативно оборачивается к нему спиной и, подступая совсем близко, приближает лицо к хозяину дома, чтобы чмокнуть его сжатые губы.       Тот, естественно, такого не ожидал, отчего успевает сориентироваться лишь наполовину – в последний момент отворачивается, вынуждая Клару ткнуться розовым блеском лишь в самый уголок рта.       Она же, мгновенно отстраняясь, собой бесконечно довольна, все равно получая планируемый эффект, — со стороны Чонгука ракурс в любом случае выглядит достаточно неоднозначным.       — Милые бранятся — только тешатся. — Клара упирается кончиком языка в особенно острый белоснежный зуб у самого уголка губ, изучая безэмоциональное выражение лица невольного соучастника ее шалости. — Так ведь?       И подмигнув, с торжественным озорством удаляется, разбрызгивая по двору цокот и кокетливо махнув Чонгуку на прощание рукой.       Тот сжимает свободную руку в кулак и пригвождает к бедру с резкостью активированного магнитного поля. Его шумный выдох через нос Тэхён слышит интуитивно и предсказывает по подвижным крыльям носа.       Опущенный подбородок, блеснувшие болезненной яростью глаза, запорошенный рваной челкой лоб. Вкупе с затемняющим кожу лица пространством капюшона даже фоновые хлопки дверьми и рев двигателя служат подстрекающей иллюзией чего-то предостерегающе опасного, глубоко мрачного, по одним только ощущениям безнадежно мучительным.       Негоциант впитывает чужое настроение всеми радиоволнами озабоченной души и потому, глядя неотрывно в чужие сверкающие зрачки, строго заявляет:       — Это провокация. — И с особой смысловой медлительностью качает головой, подчеркивая: — Не ведись.       Чонгук не может не.       У него все на лице написано.       Черт возьми, да даже в волосах. Негоциант готов поклясться, что пряди на лбу будто бы электризуются, собирая над собой грязно-серые тучи.       — Чонгук… — Зов рикошетит во внешние колонны крыльца и цепляет только поток ветра, с которым импульсивный, не идущий на контакт упрямец проносится мимо, залетая в дом и оставляя за собой этот примиряющий с действительностью запах мяты и цитруса.       Тэхён звучно вздыхает, вынимая из кармана пачку сигарет.       Опирается плечом о колонну и закуривает, наблюдая, как хвосты машин Клары исчезают из поля зрения.       Охрана суетится у ворот, плотные облака пожирают солнце — ноябрьский ветер пробирается под тонкую ткань черной заправленной в брюки рубашки.       Внутри нет ни единого зерна тоски или сожалений о сделанном пару часов назад. Женщина только что вывезла из его дома почти всё, что он коллекционировал годами, а у него в плечах лишь ощущение приятной пустоты после сброса бетонно-помповых погон, а на уме только ревнивое экспансивное существо, снова заполнившее своим запахом каждую щель этой помпезной берлоги, как и ее хозяин, без присутствия конкретного человека совсем-совсем бестолковой.       Пару месяцев назад всё хотя бы было очевидно и однозначно. Держаться подальше и не подвергать опасности. Отдалить, не подпускать, увеличивать расстояние. Все вектора внутренних метаний соединялись в одной точке, произрастая из нее же. Ни шагу влево, ни шагу вправо, руки при себе, сердце на замок. Терпеть и жить. Жить и терпеть.       А что теперь?       Теперь-то что…       Сигарета заканчивается очень быстро.       Тэхён прикуривает вторую.       Он думал, что поступает правильно. Что вдали от него Чонгук будет жить, расти, покорять мир. Был уверен, что так и должно было быть изначально. Что он встретил его тогда посреди дождливой ночи, чтобы помочь встать на ноги, отпустить, не загубив, и дать шанс пройти путь не на четвереньках. Казалось, разбив их и раскидав по разным углам, всё будто бы сбалансировалось, встав на свои места — кто-то где-то подправил неудачи, скорректировал траекторию, задал новые параметры. И всё для него. Для мальчика, который дружит с Богом. Быть пешкой в чьих-то незримых руках сильных мира сего? Тэхён готов покорно склонить голову, смирившись, если так надо для Чонгука. Если так у того больше шансов быть здоровым, счастливым и… живым.       Только вот… ни кто-то где-то, ни сам негоциант по всей видимости не учли одной важной детали, которую выносить за скобки оказалось большой недальновидной ошибкой.       Они не учли Чонгука и то, что у него, конечно, есть своя воля.       И предприимчивая голова. И неугомонное сердце. И радикальные требования. И свой взгляд на все на свете. Включая свою жизнь и свою судьбу. Упрямая, горящая, непокорная душа с невыносимо строптивой внутренней философией, чертовски категоричными принципами, до безумия толстолобой концепцией жизни на этой чертовой планете.       Чужие решения пошли вразрез с его личными, и он взорвался контратакой, как взрываются скрытые противопехотные мины при вторжении неприятеля. Ни шагу влево, ни шагу вправо. Тактика этого упрямца очень проста. Ограниченный чужими поступками просидел в плену два года. Попытался сбежать раз, попытался сбежать два. Узнал, что клетка — лишь в его голове. Радикально освободился через самоликвидацию.       Его тактика дурная и безрассудная.       Отвратительно глупая. Растрата ошеломительного потенциала, личного стержня, большого будущего, доброго сердца, светлой головы, редкой души.       Возможно, Тэхён не прав, маринуя его целый день, ожидая действий.       Что придет сам кричать и кусаться.       Или попытается сбежать, разочаровавшись.       Хосок проверяет того каждый час и всё пытается понять, чего Тэхён хочет добиться.       Тому несложно ответить, всё очень просто и до смешного бестолково: он дает им обоим время до вечера, будто способен отпустить Чонгука теперь, когда он мог сделать неправильные выводы и вспыхнуть саморазрушительной энергией, совершая самоподжог.       У негоцианта все еще есть работа. Его ждут в офисе уже третий день, но сегодня он снова точно никуда не едет, потому что Чонгук обязательно об этом узнает, а сажать в его голове новую рассаду предубеждающих выводов касательно того, где и с кем он проводит время, — это последнее, чего мужчина хотел бы добиться.       Поэтому все насущные вопросы он решает электронным образом, пользуясь услужливостью технологий, и заканчивает только в начале первого, потому что его поставщик драгоценных камней для инкрустирования ювелирных изделий живет в другом часовом поясе.       Полоска света из комнаты Чонгука тусклая и сумрачная, но то, что тот еще не спит, выдает приглушенный звук работающего телевизора.       Тэхён отстукивает костяшками пальцев дважды, интуитивно понимая, что отвечать по ту сторону не будут.       Запах, который окутывает его сразу же, как он открывает дверь, переступая порог, ударяет мягкой волной в живот, кольцуя теплым поясом безопасности и спокойствия, отобранного у него на целых два года.       Здесь сразу много всего. И основа из мяты и цитруса, и что-то приторно сладкое вроде вишневого джема, и характерный порошковый шлейф, свойственный недавно стиранным вещам.       В комнате пахнет жизнью.       Сердце этой жизни сидит на полу по-турецки возле дивана и, упираясь локтем в мягкое сиденье последнего, подпирает кулаком щеку, утомленно уставившись на закрепленный на стене телевизор.       Хоккейный матч вместе с крикливыми комментариями диктора накрывает узорчатое полотно колкого замечания:       — У меня тут есть нож, и спешу вас обрадовать — я им не воспользовался. — Он говорит флегматично без налета раздражения, даже не глядя в сторону двери. — Сделайте милость, прекратите проверять меня каждый час, я не пациент лечебницы.       Тэхён бессознательно шарит глазами по полу.       В комнате выключен верхний свет и горят лишь настенный светильник над диваном рядом все с тем же плакатом Half-Life, радужная клавиатура в противоположной части комнаты, голубая неоновая кайма стеллажа с коллекцией кроссовок и экран работающего ноутбука, стоящий возле правого колена хозяина.       Там же — вокруг него — точечно различимы смартфон, чехол от наушников в форме банки кока-колы и глубокая тара с горой черешни, которую сюда наверняка опять же притащили по просьбе тетки Юй и к которой Чонгук очевидно не притронулся. Как и к тостам, сложенным на подносе вместе с банкой джема и упомянутым десертным ножом.       Тэхён прикрывает за собой дверь, ступая на ковер в мокасинах, так и не сменив утренний костюм на что-то свободное перед сном. Щелчок двери скребет по ушам, словно звук осечки, свидетельствующей о пустой обойме. Патронов действительно больше нет. Он здесь, потому что, вне зависимости оттого, что хочет услышать или сказать Чонгук, негоциант совершенно точно готов говорить и слушать.       Пара шагов к дивану остаются незамеченными, но потом законный обитатель комнаты заметно подбирается. Его плечи каменеют, а грудь раздувается — втягивая в легкие воздух.       Тэхёну теперь ясно и без объяснений: Чонгук узнаёт его по одеколону.       Узнает и поворачивается, отняв голову от опорной руки, выпрямляясь.       Взгляд снизу вверх получается густым и в первые секунды совершенно невинным.       Неуверенность, удивление, растерянность.       В полумраке цветные блики с экрана суетятся на его сверкающих широко открытых глазах испуганными насекомыми.       Пока Тэхён подходит ближе, чужая голова задирается еще больше, неотрывно отслеживая последовательность его вторжения. Строптивец с такого ракурса опять кажется непозволительно юным даже с этими его широким разворотом плеч и татуировками, стекающими черными струями к костяшкам пальцев, без труда просматриваясь из-под тонкой футболки всё того же лимитированного костюма.       Непозволительно — потому что, будь Тэхён больше отягощен нравственными и этическими нормами, непременно постыдился бы того, как велико в нем желание ложиться с этим «ребенком» в одну постель, чтобы посреди ночи привычно ощущать, как тот — совершенно голый и бархатно теплый — прижимается к нему во сне со спины, беззастенчиво соприкасаясь всеми точками разом — от допустимо целомудренных до непотребно развратных.       Серо-белый велюр дивана, на который он позволяет себе присесть, почти касаясь плеча Чонгука коленом, закидан сбившимся к ногам одеялом, прижатой к подлокотнику подушкой и смятой беспечно брошенной ветровкой.       Тут не такой жуткий беспорядок, который Тэхён наблюдал в комнате общежития — очевидно, сил соответствовать своей натуре вечный чистюля пока не отыскал, но негоцианту было бы плевать, даже встреть его гора пустых упаковок от снеков и запах кучи давно нестиранных вещей. Подобное несложно исправить. Всё исправить — смешной пустяк, пока Чонгук живой, свободно дышащий и невредимый.       Пусть и такой вот предсказуемо переменчивый.       Мужчина только спокойно замечает, смотря в подвижные одухотворенные зрачки:       — Ты ничего не поел.       А там уже по щелчку трансформируются, сменяя расстерянность гримасой острой озлобленности.       Его челюсть прорисовывает контуры стискиваемых зубов, тонкая линия сжатых губ дергается стягиваемой петлей невидимого шва. Упрямец буквально осекает самого себя, резко отворачиваясь обратно к телевизору. Ладони собираются в кулаки, вжимаясь в колени, и вся обманчивая асана при такой внутренней вибрации выглядит, как воздушный шар, наполненный водой, которому нужно лишь наколоться на любой самый тупой угол, чтобы взорваться.       Тэхён опирается левым локтем о колено, поверженно улыбается, подмечая, что второе все-таки касается плеча Чонгука, и тот, при всей своей насупившейся отчужденности не спешит отстраняться.       В точке их соприкосновения как-то психоматически горячо, и языки расходятся выше по мужскому бедру, по всей тропе к животу оставляя огненные следы быстро вспыхивающей сухой травы.       Под звуки лезвий, разрезающих лед, и нарастающий гомон зрителей транслируемого матча негоциант мажет глазами по открывшейся шее, поднимается выше, замечает, что волосы у Чонгука мокрые, на загривке особенно влажные. Кадры с экрана разливаются по черным вихрям неровными пятнами, неуложенные пряди высыхают фрагментами, распушаясь в разных местах, скрывают уши, завитыми короткими лентами наверняка щекочут виски и брови. При такой близости особенно чувствуется выразительный запах шампуня, зубной пасты и фруктовые ноты геля для душа.       Такая бытовая простота деталей затапливает наблюдателя убийственным сочетанием сожалений, восторга и скорби, вливая коктейль нахрапом, побуждая втянуть воздух и повести плечами, лишь бы сбросить невыносимый эффект пихающейся толпы беспардонных эмоций.       Он же, черт возьми, полтора года жил без него. Без даже ничтожного плевка надежды когда-нибудь снова, вот так зайдя в эту комнату, найти его тут в окружении своих вещей, почувствовать, что он недавно вышел из душа, дедуктивно определить, чем был занят до, чем планирует заняться после, увидеть эти его влажные волосы, эти родинки на шее, эту пылающую темпераментность, это умение обижаться, дуться, брыкаться, выводить из себя, играть на нервах и всегда — всегда без исключения — выигрывать даже тогда, когда ему самому кажется, что проиграл.       Проигрывал всегда один лишь Тэхён.       Сейчас, очевидно, проигрывает тоже.       Когда ничего не может с собой делать, когда даже не сразу осознает полностью, что подносит ладонь к чужой шее и вплетается пальцами в волосы, совершенно не контролируя бесшумный выдох, срывающийся с собственных губ.       От пальцев, мгновенно окутываемых влажным паром, по фалангам проходит искровой разряд, треск переизбытка ощущений ударяет хлыстом по затылку, побуждая покорно склониться и уткнуться носом в волосы чуть левее затылка.       Тэхён шумно вдыхает, прикрывая глаза.       По телу под ним проходит крупная дрожь.       Мужчина впитывает ее, перенимая словно фрагмент колыбели Ньютона, и, совершенно распятый отнятой у него роскошью, прижимается губами, целует волосы, замирая выдохом рваного дыхания на эшафоте собственной несдержанности.       Чонгук дергается вперед, уходя от прикосновений, только через минуту или больше.       Он не оборачивается, когда слова протискиваются сквозь его зубы, выпадая взыскательным холодом:       — Кто она такая.       И очень плохо сочетаются с дрогнувшим голосом и учащенным дыханием.       Тэхён понятливо убирает руку, опуская себе на колено:       — Временный бизнес-партнер.       Чонгук бессознательно дергает плечами:       — Раньше ты никогда не назначал бизнес-партнерам встречи в особняке.       — Это особый единичный случай.       Истец размыкает кулаки и вцепляется пальцами в собственные колени:       — Трахал ее?       Этого Тэхён ждал.       Из всех возможных тем для разговора мужчина зашел сегодня в эту комнату, нарушив собственный план ожидания действий другой стороны, только чтобы вытряхнуть лживое представление, с которым оставила Чонгука Клара.       — Нет.       Шайба на фоне влетает в сетку, поднимая шквал криков толпы и хриплое одобрение диктора.       — Почему нет?       Тэхён ловит посторонние звуки периферийно, глазами цепляясь лишь за чужой затылок и напряженные пальцы, кривыми паучьими лапами обхватывающие колени.       — А я обязан?       Чонгук шумно сопит, выплевывая сгусток давно застоявшейся обиды:       — Когда я спрашивал тебя, почему ты выставил меня из дома, ты спросил, готов ли я жить тут и наблюдать твоих любовниц и любовников.       Справедливо. Всё до последнего слова.       Тэхён здесь, чтобы говорить только правду:       — Это был риторический вопрос, заданный лишь с одной целью — отвадить тебя от меня, заставить ненавидеть и держаться подальше.       Чонгук втягивает воздух через нос и накрывает звуки матча звучной, болезненной усмешкой, невольно горбящей ему плечи.       Он качает головой, после опуская ее так, что Тэхёну становятся отчетливо видны выпирающие позвонки в основании его шеи. Желание припасть к ним губами мужчина в себе подавляет.       — Какой же ты… — разбитый голос едва слышен среди шумной пены обреченного выдоха, — жестокий.       Да. Тэхён максимально далек от образа образцового человека, друга, опекуна, любовника, мужа. Тэхён — маленький человек с кровавыми руками и скупой концепцией существования. Он уверен, что не заслуживает ничего хорошего от него. От всех остальных в мире — безусловно. Негоциант убежден, что стоит миллиардов людей на этой грешной планете. Но он не стоит Чонгука. Никто не достоин его мальчишки. Его жертвы, его головы и всех привилегий, что тот готов вручить.       — Еще один повод для тебя задуматься, правильное ли решение ты принял, возвратившись.       — Так ты пришел снова сказать мне что-нибудь отвратительное, чтобы я сбежал?       Но он, черт возьми, вручает. Определенно и недвусмысленно остается с ним — маленьким человеком с кровавыми руками и скупой концепцией существования. Всего себя жертвует вот так простодушно, просидев целый день в своей комнате со всей этой горячностью подстегивающих мыслей и червями неприятной предубежденной чепухи.       — А ты сбежишь? — Тэхён, возможно, никогда еще не задавал столь риторических вопросов.       — А ты скажешь?       Миллиард первое по счету осознание уже не прошибает. Мягкой приятной тяжестью самой желанной ноши накрывает плечи в сокрушительном повиновении.       Маленький человек с кровавыми руками и скупой концепцией существования любит. Он любит, как способны любить лишь большие боги, которым любовь дана, чтобы распространять ее на всех разом, стало быть у него — крохотной души в теле простого смертного — весь потенциал сошелся в одном заполошном и кусачем мальчишке, чтобы иметь возможность конкурировать с богами в случае, если кто-то из них вдруг задумает его у него отобрать.       — Нет. — И, наверное, самое время признать, что любит Тэхён с бесстыжим эгоизмом, в котором желание уберечь Чонгука в целом и жажда сберечь в частности для себя одного обитают в нем, скалясь, совершенно на равных, и сколько бы они ни сражались изо дня в день, их снова и снова ожидает лишь ничья. — Не скажу.       Чонгук группируется, подбираясь — руками тянется к груди и обхватывает себя за локти.       Почти сразу из него рвется злое и грубое:       — Вот и замолчи.       Что ж.       Колючий и заполошный. Всё как и было сказано.       Здесь Тэхён не ошибся.       Но есть вероятность, что напортачил с другим. С тем, что решил, будто пришел вовремя.       Может, стоило действительно дождаться, когда Чонгук явится сам — уж точно настроенный на разговор.       Может.       Но все это нестрашно. Ничего не страшно, кроме его страданий, боли и смерти. Самое главное негоциант сделал — развеял возможные неправильные выводы, а с остальным можно и подождать. Попробует завтра. Или послезавтра. В любое удобное для Чонгука «или».       Куда им торопиться, если уж оба здесь — под одной крышей с заочным сообщением о сопричастности, которой не хватает только гармонии и честного диалога.       — Когда будешь готов поговорить, дай мне знать.       И последнее, что мужчина делает, прежде чем встать, это снова касается — мягко опускает ладонь на влажную макушку, плавно стекая лаской к затылку и застывая невесомым фиксирующим захватом пальцев на шее.       Лишь на пару секунд.       Чтобы потом убрать руку и подняться, направляясь к двери.       Он успевает сделать три шага и схватиться за ручку двери, когда в спину, разрезая воздух, влетают острые наконечники слов:       — У тебя совсем нет совести?! — Тэхён застывает. Отчаянное эхо взлетевшего к потолку крика пригвождает его к месту, как электрический нейлер — безропотный гвоздь. — Пришел погладить меня по голове, как маленького соседского мальчика, которого подселили к тебе пожить, пока его родители в отъезде? Я ждал твоих действий две недели, и это то, с чем ты ко мне пришел после всего, что рассказал?!       Тэхён хмурится, отпуская ручку двери.       — С чем ты хотел, — заключительная фраза Чонгука дезориентирует, как какого-то несмышленого провинциала, ступившего на незнакомую землю, — чтобы я пришел?       За спиной сначала шорох, фоном ему шумное сопение — оно разлетается, царапая спину, громче гранаты, зарождая в груди щекочущее предзнаменованиe.       С ответом медлят лишь секунды.       Рваный крикливый приказ режет лезвием затылок:       — Прикоснись ко мне нормально!       Тэхён прикрывает глаза.       Приказывает себе быть сдержаннее. Не поддаваться.       Он оборачивается лишь наполовину, сразу же врезаясь глазами в чужие — Чонгук уже успел вскочить на ноги, теперь он смотрит в упор, их лица на одном уровне — в бело-голубом сумраке комнаты иглы мерцающего пойманного взгляда — как яма с копьями: чувство неизбежного падения ощущается колющим онемением в коленях.       Тэхёну, черт возьми, тридцать три года, он взрослый сильный духом мужчина, но эта ватная дрожь во всех двух с лишним сотнях костей от одного чужого отчаянно взбешенного вида — просто как пресловутое серебро для бессмертного вампира.       И это до ужаса странное ощущение — осознавать, что один и тот же источник делает тебя греховно могущественным и до стыдливого безволия уязвимым одновременно.       — Для начала тебе нужно успокоиться, Чонгук. — Мужчина оборачивается полностью, неспособный отдаваться лишь наполовину. Он старается звучать ровно и правильно. — Ты должен проанализировать все детали, всю картину того, на что ты себя бездумно подписываешь, тебе нужно осознать в полной мере, что я не шутил и не преувеличивал. — Пауза застывает на губах жирно выделенным фундаментом следующей фразы: — Я не договаривал. Всё очень серьезно. Мне кажется, на данном этапе тебя слишком сильно сжирают эмоции, тебе определенно нужно время, чтоб…       Скандальный рык перебивает с дерганьем сжатых на уровне бедер кулаков:       — Время для чего?       Тэхён бесшумно вздыхает, пряча руки в карманы брюк, чтобы создать хотя бы видимость внутреннего стержня:       — Чтобы внять доводам рассудка, Чонгук.       Жажда сберечь для себя и желание сохранить в целом в очередной раз разлетаются по углам ринга с равным счетом.       Непробиваемый упрямец сплевывает ядовитой обидой:       — Я всему уже внял!       Тэхён буквально чувствует на расстоянии, как тот потеет от собственного же внутреннего пожара.       — Перестань злиться.       — Я перестану потом! — Крик почти цепляет за хвост, подавляя собой толпу, диктора, удары клюшек и зачастивших сердец.       Негоциант свое слышит в ушах дробями.       — Чонгук.       Он пытается строго, но не успевает произнести ничего больше, лишь размыкая губы.       Потому что Чонгук весь вдруг дергается, будто от удара током, его колени словно подгибаются — Тэхён даже не замечает, как бессознательно дергается вперед, когда Чонгук с пугающей резкостью оседает на диван.       — Дотронься до меня… — Шепот едва различим за бестолковой болтовней комментатора, но негоциант улавливает, ощущая волну шипучего потока вдоль всего ряда позвонков. — Дотронься… — Чонгук вскидывает голову, не глядя сжевывая пальцами свободную ткань своих брюк. Широко распахнутые глаза находят другие, опаляя сумасшедшим коктейлем распятой мольбы и злого упрека. — Дотронься, черт тебя дери! — Его голос хрипит, слишком стремительно гоняя звуки от шепота до истеричного крика. — Тэхён, прикоснись, я тебя прошу!       Мужчина разрывает выдох на целый улей неровных фрагментов.       Керосин стекает по спине к бедрам — по ощущениям каждый его вздох — как щелчок зажигалки.       В кипящей властности приказов нет ничего удивительного.       Как и сугубо физического.       Он не чужой ему, он его чувствует как самого себя — от и до. Распятая команда продиктована нуждой всех видов. Не только одной — ментальной. Чонгук нуждается в Тэхёне на физиологическом уровне, и это самое объяснимо закономерное, что только может быть. Тело материальное, а материя — это сразу много всего: слух, обоняние, зрение, осязание. Мы охотнее верим во что-то, если видим это собственными глазами, и по-особенному преданны впечатлениям, если получаем возможность прикоснуться.       Чонгук хочет успокоиться, хочет вернуть те же условия, в которых чувствовал себя понятно, конкретно и однозначно. Он стремится развеять сомнения, убить их все разом, подкрепив самым рабочим способом — через рецепторы на коже, данные собирать информацию и получать ответы.       Он нуждается в ответах.       Он так по ним томится, что, наверное, даже не замечает, как дрожит и нервно дергает головой, не сводя с Тэхёна пытливого требовательного взгляда.       Ледяные пальцы понимания сжимают шею над позвоночником так же грубо, как когда-то давно отец, заставляя смотреть на смерть пищащих и беззащитных.       Сравнение такое гадливое, что почти сразу тошнит, но оно… работает, подстрекая: тянет, толкает быстрее подойти и опуститься на корточки, не раздумывая обхватывая чужое вспотевшее лицо, несильно фиксируя. Прикасаясь. Он может и иначе. Он жаждет иначе, и, если бы не жил месяцами в терзающей гнили скорби, взял бы вот прямо сейчас, выполняя команду, но он жил в терзающей гнили скорби, он был с ней так болезненно повенчан, что, даже разорвав кровавую свадьбу, остался с погребом издержек, теперь лязгающих внутри цепями при каждом жаждущем рывке к хозяину.       — Ты зол на меня. — Чонгук хватается за ткань рубашки на боку, натягивая, не жалея силы. Подтверждая: зол. Зол. Чертовски зол, растерзан, истощен, распотрошен, мечется зрачками по так неожиданно врученной близости чужого лица, не может замереть в одной точке, пожирая молочными зубами вымазанных бликами ресниц. — Обижен на меня. — Руки стекают с лица на шею, собирая проступивший пот, обхватывают доспехами плечи, растирая мягким усмиряющим давлением. — То, что ты просишь, не затушит всё это. Только всколыхнет.       — Мне плевать. — Чонгук склоняется ближе, выдыхая осекающе коротко. Тэхён ощущает его холодящий выдох со вкусом зубной пасты на собственных губах.       — Не плевать мне.       Буйное существо в его руках замирает на мгновение. Его мерцающие глаза так близко, что Тэхён может разглядеть в них все серпантиновые ленты, собирающиеся хаосом дрожащих спиралей в каждом из зрачков.       Желание прижаться губами к векам почти пожирает все его псевдообразцовое нутро, затапливая подвал издержек, но сбивает курс чужим шумным выдохом:       — Ты не хочешь… — Чонгук стискивает зубы и спихивает мужские руки со своих плеч, резко отстраняясь. Цветные зрачки поглощает болото острой нагой боли. — Тебя даже не тянет. Ты такой спокойный, ты…       — Чонгук. — Тэхён сверкает глазами, упираясь одним коленом в ковер для равновесия. Он слегка опускает подбородок, плохо справляясь с недовольством. Чужое необдуманное предубеждение вызывает острое желание встряхнуть и спросить, чем он его слушал и на кой черт жал столько раз на пробел, тормозя и перематывая видео. — Присмотрись получше.       Чонгук не присматривается.       Он начинает дышать так часто и тяжело, что впору испугаться.       Тэхён не успевает.       Чужой воздушный шар, наполненный водой, напирается на угол, взрываясь лавиной рваных выкриков:       — Я прожил два года, думая, что больше тебе не нужен! Я спал и видел все, что у нас с тобой было, каждый чертов день, каждую долбаную ночь! — Он хватается пальцами за собственную футболку и грубо тянет, ударяя себя кулаком по груди. — Я схожу с ума, накручивая себя изо дня в день, переваривая по сотому разу все, что ты рассказал и показал мне в кабинете, пытаюсь найти подтекст, зацепиться хоть за что-то, чтобы найти объяснение тому, почему ты ко мне не приходишь! Почему не заходишь! Почему, черт возьми, не прикасаешься, не разговариваешь со мной! — Голос уже садится, сбитой пластинкой съезжая на хрип. Чонгук сглатывает, морщась, со свистом заполняет легкие до предела: — Я, блять, изнываю по тебе! Я жду каждый день, что ты подойдешь ко мне наконец, скажешь, кто я теперь, какой у меня статус в этом доме, нужен ли я тебе еще, а ты… ты… — его рука взмывает вверх — к голове, трясется согнутыми пальцами у виска, — ты просто стоишь, говоришь, держишь дистанцию, а я как пес скулю и прошу меня погладить! — Он не замечает, как брызжет слюной, как она собирается блестящей густотой на нижней губе. — Как чертова бездомная псина! — Тэхён обхватывает чужие колени ладонями, фиксируя, чтобы прекратил так лихорадочно трясти ими, придавливая босыми пятками плодящихся муравьев нервного тика. — Если бы у тебя, черт возьми, были те же чувства, что есть у меня, ты бы и секунды не выдержал, читая мне свои лекции!       Что ж.       В том, что он у него колючий и заполошный Тэхён не ошибся.       Ошибка состояла в другом.       В том, что решил, будто надо ждать, держась на расстоянии, и не усугублять, давая возможность осознать в полной мере.       В том, что тянул, дожидаясь, когда Чонгук настроится на разговор.       А тому не это было нужно.       Не время.       Чонгук ждал Тэхёна.       Тэхён ждал его.       Очень показательная ситуация.       Юный, молодой, зрелый или пожилой — чепуха все это. Глупости — как бактерии: встречаются почти во всех земных местообитаниях, населяют почву, водоёмы, радиоактивные отходы, глубинные слои земной коры, тела растений, животных, людей и — главное — как и они, вероятно, являются одной из первых форм жизни на Земле. По крайней мере, это очень многое на ней объяснило бы.       Мужчина замирает взглядом на чужой часто вздымающейся груди. Очередная мысль о его дыхании накрывает теплым мехом, до боли сжимая что-то прямо под ребрами — в месте полученного шрама.       Ладони обжигает.       Он несильно сжимает пальцы на чужих коленях:       — Думаешь, нет чувств?       — Я не хочу думать! Я хочу знать! Ты же знаешь! Всё знаешь! По мне же всё видно! Я трясусь, как ненормальный, меня сводит с ума то, как я желаю тебя! Как хочу себе, хочу, как было, хочу чувствовать, что ты мой, хочу знать это, как знал раньше! Ты думаешь, мне не страшно? Думаешь, я не испугался! Да я в ужасе! — Слова звенят отлетающими в стороны гильзами, шипят на раскаленной сковороде, как сброшенные луковые кольца, осыпая брызгами обжигающе горячего масла кожу сразу обоих. — Но что я могу поделать, если без тебя мне не живется? Что я могу с собой сделать, если люблю тебя как долбанутый на голову псих?! Что мне сделать, чтобы ты увидел во мне то же, что видел раньше? Что нужно, чтобы ты полюбил меня опять? Что, Тэхён! Как сделать так, чтобы ты никого не водил, ни к кому не уезжал? Чтобы я снова стал тем, кого тебе хватало?       Он замолкает, и на мгновение в ушах остается лишь монотонный звон.       Потом стучат о лед клюшки.       И тонкий писк ощетинившихся нервов рассекает голову взрослого мужчины, который с чем-то подобным из уст Чонгука мириться никогда не умел и учиться не собирается.       Нечто подобное — бурлящий кипяток по вискам.       Нечто подобное — рой подкожного зуда холодными щипцами отторжения.       Мужчина даже не контролирует тон, когда голос становится тяжелым, как крупная тектоническая плита:       — Готов клянчить и унижаться?       Чонгук в тот же миг ощетинивается, подбираясь.       — Ну же. — Тэхён дергает подбородком, будто грубо пихает, подгоняя. — Готов? Я тебя правильно понял? — Упрямец напротив щурится, выдерживая сталь чужого взгляда. Тэхён не щадит. Тэхён суров как никогда. — Я тебе список составлю. Раболепский. Будешь выполнять пункты, пока я не решу, что удовлетворен, и не позову тебя взять у меня в рот?       Чонгук всё понимает. Он прирожденный строптивец, так что сразу же бьет ощутимой ершистостью гримасы:       — Нет.       — Нет?       Губы сбрасывают давление шипящей резкостью:       — Нет!       Негоциант еще не закончил, его голова так и застыла в предостерегающем суровом наклоне:       — Даешь заднюю?       Противоречивое импульсивное существо сверкает своими глазищами, глядя неотрывно, и рычит:       — Даю!       — И чего же? Пару минут назад, если верить твоим словам, был готов ползать в ногах.       Мальчишка звучно выдыхает через нос, раскидывает руки по сторонам от бедер, вжимается костяшками в мягкое сиденье и склоняется корпусом вперед, чтобы сцедить слова рваной тяжелой цепью, выдыхая в чужое лицо:       — Я. Не. Буду. Ползать. Ни. У. Кого. В. Ногах.       Тэхён ослабляет хватку на его коленях, не отдаляется, выдерживая близость:       — Уже передумал, выходит?       — Выходит.       — И чего вдруг?       Чонгук не думает ни секунды. Лишь мажет своими цветными по чужим угольно черным, перепрыгивая через переносицу. Его голос звенит твердостью тугоплавского металла:       — Ты учил никогда ни перед кем не унижаться.       Мужчина не скашивает глаза к губам, он лишь машинально облизывает свои:       — Что еще?       — Не пресмыкаться, не раболепствовать, не подлизываться, не подхалимничать, не выслуживаться. — Между их лицами сантиметров десять, температура в этом крохотном пространстве будто бы идет смазанной рябью, как накаленный воздух над горящими поленьями. — Иметь чувство собственного достоинства и уважать себя при любых обстоятельствах.       Пальцы на коленях снова сжимаются — на этот раз бессознательно:       — Тогда какого черта ты позволяешь себе клянчить?       — Потому что это ты.       Вот так просто. Снова не думая ни секунды.       — И что это значит?       Чонгук не отвечает.       Он показывает. Мерцающие глаза смаргивают ожесточенную оборону, ударяя вблизи сильной волной разоблаченной, готовой ко всему… покорности. Она высыпается на зрачки бурным потоком зерна из намеренно порванного мешка — сполна выдавая характер содержимого.       Вспышка чего-то темного во второй раз грубо хватает за шею.       Тэхён не железный. У него искорежено нутро, дважды разбито сердце и единожды треснута душа. Ему тяжело быть образцовым.       Он внезапно и закономерно в равной степени приходит к тому, что злится.       На себя — за то, насколько податлив и безволен рядом с ним, злится на Чонгука — за его очевидно полнейшее игнорирование собственной безопасности, злится на мир — просто потому что тот причастен ко всему, здесь происходящему, злится даже на отца — оттого, что острое желание выплеснуть всю свою озлобленность обычно всегда рисует в сознании образ именно этого человека. И если бы тот был сейчас где-то поблизости, негоциант не упустил бы шанс броситься на него бешеной собакой до первой крови и простреленной конечности.       Потому что Тэхён безбожно далек от статуса святого агнца. У него много проблем, но сейчас особенно ощутима та, что касается отсутствия поблизости отца, на котором можно было бы выместить весь этот шторм диких эмоций, чувств и ощущений, фокусируясь на негативных и подавляя до безобразия пылкие. Те самые, что прямо сейчас готовы падать к чужим, так и зажатым коленям, раскрывая покорно рот, и расслаблять стенки горла в демонстрации самой грязно радикальной формы распятого повиновения.       Мужчину совсем не отталкивает своя внутренняя услужливость. Его выводит из себя мысль о том, что Чонгук с его подачи готов легко погрузиться мыслями в эту же пучину, когда как его голова должна хоть немного, черт возьми, работать в сторону собственного благополучия и ментального здоровья.       Забота и озабоченность — добрые родственники, которые отлично ладят в трезвости, но захмелевшие до высказывания всех радикальных взглядов, обычно неминуемо впадают в необоснованную агрессию.       Именно поэтому Тэхён, с головой залитый болезненной тягой вбить в чужую голову инстинкт самосохранения, делает то, что делает. Выплескивает дикий микс эмоций на того, вокруг кого они все и вращаются.       Он отстраняется непредсказуемо резко, пользуясь секундами чужой растерянности, хватает дезориентированное существо за локти и, не церемонясь, разворачивает к себе спиной, заставляет сползти на ковер коленями, тут же придавливая собой. Скупой растерянный выдох неподготовленной души уходит эхом по пищеводу раздваиваться вибро-волнами к ребрам, но мужчина не поддается — быстротой обманчиво решительных движений вульгарно и потребительски спускает к бедрам лимитированные спортивные штаны вместе с бельем и, прижимая вертикально выставленную руку поперек чужой спины, демонстративно брякает пряжкой своего ремня, проезжаясь по ушам визгом растегиваемой молнии.       Подтверждение ранее пришедших выводов опаляет новым приступом злой досады.       Этот невыносимый дурной ребенок не сопротивляется.       Послушно уткнулся лицом и сжатыми ладонями в вельветовую обивку и смиренно учащенно дышит.       Не прерывает, не пытается вывернуться, даже, черт возьми, не дёргается.       Как мужчина и предсказывал, ощущая чужое раздетое прямодушие, Чонгук не только не против взять всё, что ему захотят дать, что ещё хоть сколько-нибудь втискивалось в рамки здравомыслия. Он, наглухо отмороженный, беспрекословно готов дать Тэхёну всё, что тот может возжелать с него взять.       Даже если вот так.       Даже если без церемоний и здорового снисхождения любовника, который привык быть ведущим.       Это он имел в виду?..       «Потому что это ты» значит «тебе я покорился и всегда буду покоряться»? Глупо, слепо, аморально?       Рука бросает показные манипуляции.       Тэхён отстраняется, дергаясь, как от огня, и вскакивает на ноги, чтобы отступить куда-то к двери, едва не навернушись об открытый ноутбук.       Раскрытая ладонь с хлопком влетает в раму, залитую бликами голубого неона, вымещая скопившийся гнев. Сотни мелких игл усеивают кожу мгновенно сработанной кармой.       Тэхён ее не замечает.       Он отчаянно хаотично подлетает немеющей рукой к лицу, чтобы накрыть нижнюю челюсть и дерганно стиснуть, застывая так на пару тягучих секунд.       — Ты даже не сопротивляешься. — Взгляд бесцельно застывает где-то на уровне переливов радужной подсветки в другой части комнаты. Голова качается медленно-медленно. Разочарованно? Нет. Просто само собой. Тэхён лукавил. Он всегда знал, что значит «потому что это ты». Просто никогда не был согласен со всем масштабом значения. — Ты готов позволить мне просто, блять, разорвать тебя без стыда и совести.       Шорох и движения сбоку дают понять, что Чонгук спокойно натянул брюки с бельем обратно. А потом он находит пульт — и фоновые звуки подстрекающих криков и беспрерывных ударов дерева о лед и резину дохнут один за другим, оставляя на миг лишь посмертное эхо.       — Ты думаешь, я совсем конченный? — Голос Чонгука влетает в висок, заставляя обернуться.       Мальчишка сидит там же, где и сидел. Колени расставлены. Плечи слегка горбятся. Руки по бокам от бедер. Черная краска изображений стекает вниз. Волосы все в том же пушащемся беспорядке. Как и глаза. И голос. И душа. И судьба, черт бы ее побрал.       Тэхён отнимает руку от лица, разворачиваясь полностью, взгляд сверху вниз толкается в чужой строгой апелляцией:       — Ты мне скажи.       Чонгук бесстрашный, безбашенный, вылепленный по собственному абсурдному эскизу. Он смотрит в упор — недовольный, обиженный, задетый.       И не тем, видите ли, что сделали.       А тем, что сказали.       — Я никогда и никому не позволял и не позволю то, что позволяю тебе. — Он рыкает с ясно прописанной обидой. — Потому что я люблю тебя и этой, сука, долбанной любви к тебе во мне больше гордыни или чувства собственного достоинства. И я хочу, чтобы так и было! Я такой! — Он тычет острой ладонью себе в грудь. — Мне так нормально, это моя суть — выбрать и отдавать. Если бы ты был недостоин этого, я бы не дал тебе и половины того, что даю, я бы никогда не вернулся в этот дом после того, как меня отсюда выгнали. — Чонгук пружинится, волосы налетают ему на глаза, слова рвутся сгустками надрывного хрипа затянувшегося спора. — Но я даю всё, и возвращаюсь, и буду возвращаться, и буду, сука, клянчить, потому что в моем случае это один из миллиона способов показать, что ты для меня значишь, это способности моей души закреплять сделанный выбор, это моя сущность, и я буду ей верен, нравится тебе это или нет! Это моя жизнь. Я сам решаю. Не ты, Тэхён! — Он выдыхает, облизывая губы, мечется глазами по ковру, цепляется, тянется к чудом не опрокинутому стакану с соком и вливает в себя содержимое торопливым взвинченным движением. — Я не сопротивляюсь, потому что чувства не делают меня безмозглым идиотом! — Он отставляет пустой стакан обратно слишком резко и не глядя — тот кренится и прокатывается по металлической пластине подноса. — Любовь к тебе не выбила мне мозги, представляешь? Я по-прежнему умею думать и анализировать. Удивлен? — Эмоции скачут запущенными теннисными мячиками из автоматической машины для метания. Сарказм. Злость. Обида. Ирония. Возмущение. Раздражение. — Ты жонглировал своими чертовыми шарами, чтобы дважды обратить мою смерть. По-моему, это очевидно, что последнее, что придет тебе в голову, это насиловать меня, прекрасно зная, что последствия этого постепенно меня убьют. Ты слишком печешься о моей жизни, чтобы брать меня силой. Даже если бы тебя возбуждала боль, ты бы никогда не поступил так со мной. Это называется «сложить два и два», Тэхён! «Сначала думай, потом пугайся». Твои уроки! Похвали, я выучил их на ура!       Выучил.       Подумал.       Проанализировал.       Как Тэхён и говорил: из них двоих только Чонгук обладает особым умением обижаться, дуться, брыкаться, выводить из себя, играть на нервах и всегда — всегда без исключения — выигрывать даже там, где сначала всё выглядит так, будто именно он совершенно точно терпит поражение.       — Инстинкт самосохранения никто не отменял, Чонгук. — Поверженным негоциант себя не чувствует, так уж повелось изначально — его победам, даже если те прорастают из нездорового абсурда, Тэхён способен лишь радоваться. — Ему надлежит работать всегда и везде.       — С остальными он и работает! Если хочешь, я научусь опасаться всех на свете, но не пытайся заставить бояться тебя! — Непробиваемый мальчишка супится и выговаривает, как будто в нем самом нет ничего выходящего за рамки. Не вписывается в норму всё, но только не его установки. Все, но только не он! — С твоей стороны это просто, блять, позор — проверять меня таким проигрышным образом. Либо за два года, что меня с тобой не было, твои умственные способности упали на пару ступеней, негоциант, либо ты серьезно считаешь меня пустоголовой куклой, в чью задницу ты совал свой член, и лучше бы, блять, первое, Тэхён, потому что это будет не так унизительно для меня! — Слова летят из него все теми же теннисными мячами, но видно невооруженным глазом, что даются с трудом. Ему тяжело. Он мучается. Изводится. Но продолжает, вбивая слова в стены метательными ножами. — Чего ты хочешь добиться? Показать, насколько доверчивым и уязвимым делает меня моя слепая привязанность? На что ты рассчитываешь? Что для меня это станет открытием и я сбегу отсюда, не оглядываясь? Я принял решение, Тэхён, и, если ты хочешь, чтобы я сбежал, скажи мне, что любишь меня, а потом приведи в дом и трахни на моих глазах кого-то, кто не я. Вот это сработает так, как ты того желаешь! — Чонгук морщится от собственных же формулировок, но продолжает звучно вдыхать воздух, словно исполнитель перед куплетами, и захлебываться бесконечным потоком мысли, которую он жаждет облачить в слова и выдернуть из себя впервые за все эти дни, недели, месяцы и мучительные два года. — И не бойся, что я наложу на себя руки в таком случае. Я не наложу. Я буду жить дальше. Потому что я теперь боюсь. До невозможности нормально спать боюсь, что, если умру, ты опять воспользуешься своим камнем, обернешь все вспять, а я даже не узнаю, даже не пойму, что стал для тебя неудачным уровнем в игре, который можно без конца переигрывать, воскрешая персонажа и пробуя новые тактики. Я не твой игровой персонаж, Тэхён, и меня бесит мысль, что все выглядит так, будто я только заставляю себя так думать! Не надо оставаться подле меня, опасаясь, что в противном случае я резану вены. Я не стану. Я же вены тогда порезал, да? Так вот больше не буду. И стрелять себе в голову. И с крыши прыгать. Ничего не буду. — Его лицо искажается болезненной гримасой совершенного отвращения: — Если бы ты только знал, как мне противна мысль о том, что ты не гонишь меня и говоришь то, что говоришь, только чтобы я не вздумал подохнуть, портя тебе карму.       Негоциант против воли морщится, резко дергая подбородком. Это даже звучит так далеко от правды и настолько режет по ушам, что вызывает только мышечные судороги.       А потом — почти сразу — тут как тут бьет указкой по доске услужливый рассудок.       Выхватывает фразы, потрошит значения.       Громкие шепотки очередных потуг никуда не исчезнувшего страха заставляют отвернуться, вскинуть руку, прижимаясь запястьем к стене для опоры и сжать ладонь в кулак, чувствуя уже знакомую внутреннюю борьбу здравого рассудка с нездоровым сердцем.       Чонгук только что сказал, что не убьет себя, если Тэхён прочертит между ними черту и спровоцирует его уход из этого дома уже с концами. Ясно, что тут могут говорить эмоции, но при этом трудно избавиться от мысли, что это очень похоже на последний шанс переиграть, пользуясь чужими правилами и условиями.       Негоциант шумно вдыхает его запах, прикрывая глаза, и прислоняется лбом к напряженному кулаку, ощущая, как рубашка липнет к спине от выступившего пота.       Очевидно одно: сколько бы ни крутилась рулетка жизненных развилок, из себя и Чонгука мужчина намерен снова и снова непоколебимо делать выбор в пользу последнего. Именно так он желал прожить жизнь до последнего ломкого часа, в конце пути надеясь получить шанс напоследок оглянуться, посмотреть на него — его взрывоопасного, здорового, счастливого и живого — издалека и упиться чувством верного решения, утяжелить шею наградой за выдержку, ощутить, как густой сладкий сироп разрешенных внутренних битв и дилемм подсластит вкус, что был бы до этой минуты скупым и пресным.       Да, так Тэхён и намеревался жить. Так он решил. Такую стратегию он избрал, не подумав о том, что в любом союзе есть две стороны, и в решениях принимать участие надлежит каждой в равной степени.       Как там сказал его мальчик? Позор? Позор. И очень грубая ошибка, нарушившая весь так ладно-складно запланированный строй. Один глубокий изъян в плане выбил несущие стены с пары пробных толчков.       В дуэте голос дан каждому из участников, так что Чонгук при каждом обороте игрального шара тоже делал свою ставку одновременно со ставкой Тэхёна, и второй из них — как следствие — был заведомо обречён, потому что это вполне понятный факт — взрослый человек перед молодым богом хронически и необратимо беспомощен: его ставки по умолчанию и силе происхождения всегда есть и будут менее преимущественными в сравнении со ставками бескомпромиссного упрямца, чью голову умастили елеем, чашу преисполнили, а душу одарили чарами.       Тэхён никогда и не хотел тягаться. Не хотел переиграть или подчинить. Его поступки были определены лишь жаждой защитить и уберечь. От черноты мира, от зла людей, от тьмы самого себя.       И в чем был смысл, если Чонгук опять здесь? В стенах этого дома, под крышей запачканного логова, за воротами одного из многих филиалов ада.       В чем был смысл, если шарик словно бы испещрен скрытым магнитом — скомпрометирован и обречён прикипать к одному и тому же сектору, числу и цвету, как бы крупье его ни раскручивал и сколько бы оборотов юркая сфера ни успевала сделать в напряжённые мгновения ожидания, когда кажется, что ещё ничего не решено.       В чем был смысл, если получается, что любой выбор Тэхёна ведёт Чонгука к смерти, потому что последний так решил. Уравнял шансы, подтасовал, скорректировал условия, вынуждая поменять ход игры.       Как бы Тэхёну хотелось, чтобы все это действительно можно было бы назвать игрой и легко распорядиться ей со здоровым духом соперничества и мудрым принятием возможного проигрыша.       Но даже несмотря на то, что Чонгук сравнил его попытки обернуть время вспять с переигровкой неудачных раундов в видеоигре, это далеко не она.       Тэхён готов ко всему в мире относиться цинично, подбирая более упрощённые сравнительные обороты, но не к этому. В этом вопросе для него все слишком серьезно. В этом вопросе он впервые без подготовленного самоуверенного ответа.       Мужчина не знает, как правильно. Ему известно лишь, что неправильно по всякому. Выставить упрямца прочь или оставить под боком — все об одном и том же. Да, Тэхён показал, что врал, дал понять, что его обманули, и мог бы теперь надеяться на то, что Чонгук уйдет с новым знанием и сможет подзарядиться им достаточно, чтобы посмотреть на жизнь под другим углом и постараться увидеть горящие светоотражающими знаками возможности для счастья. Он все ему рассказал, был совершенно честным, помня свою прежнюю ошибку, и что в итоге? Мальчишка собрал сумки и молча вернулся под крышу этого дома, будто бы не ему поведали, что даже ассоциироваться с его владельцем — уже подводить себя под треклятые страдания и невообразимую опасность.       Что ещё Тэхён может сделать? Как ещё повлиять на того, кто делает такой необоснованный выбор, пока на одной чаше весов ни что иное как жизнь и безопасность? Как он долж…       Тэхён от неожиданности вскидывает вторую ладонь, опираясь о стену, чтобы не впечататься в нее лбом под давлением внезапного натиска.       Его всё прижимается грудью к спине, убивая всякое пространство.       Обхватывает двухуровневой башней собственных рук, отчаянно фиксируя на уровне солнечного сплетения, и вжимает в себя с такой силой, что кожа под рубашкой сразу же отдает стянутым жгутом колючей боли.       Боли, которую негоциант считает вполне уместной. Даже желанной. Она такое ничто в сравнении с тем, что приходилось испытывать Чонгуку. Мальчишке, который сейчас жмется, стискивая, будто тянет бессознательного утопающего со дна, тычется губами в мужской загривок и сопит… сопит… сопит так шумно, так рвано и отчаянно, словно не знает, как урвать, как поглотить, как взять от момента всё, что в нем есть между строк, сквозь слои одежды и прослойку воздуха. Тэхёну кажется, будто тот дрожит, или вибрирует, или сотрясается разрядами лихорадки, кажется, что от чужих рук на груди расходятся молочные кусачие молнии, оставляя на органах узоры раскаленной иглы дымящейся пирографии.       Тепло тела любимого узурпатора мгновенно простреливает позвоночник, градом сквозных пуль вылетая через группирующиеся мышцы живота, оставляя в нем кратеры вытекающей густой лавы.       Мужчину накрывает совершенно необузданной реакцией каждой части своего собственного тела, каждой безвольной клетки, каждой томящейся молекулы. Он не железный. Он не титан. Он не бог. Просто человек, который путается в показаниях и пытается оставаться цельным, чтобы сберечь того, кто ему дорог. Этот кто-то такой своенравный, такой бесхитростно упрямый, такой невозможно упертый, что любое сражение с ним превращается лишь в последовательное поражение, к которому можно только подготовиться, но не противостоять. Дерзкая искренность — это даже не стратегия или метод ведения битвы, это чертов пулемет, стреляющий громко, нахраписто, без какой-либо грации или утонченности, чистой бесцеремонностью всего заложенного потенциала, грубой силой бесконтактного прицеливания, из зоны обстрела которого уйти невозможно.       Тэхёну вот не удалось нисколько.       Сейчас не удается тоже.       Чонгук такой теплый, такой мягкий, такой свой, он так откровенно прижимается к затылку щекой, совершенно беззастенчиво ластясь, словно бы втирая себя маслами в чужие сухие волосы.       И Тэхён… млеет. Тэхён изнывает. Любимое существо так бурно дышит ему в затылок, что кожа там уже покрылась липкой разогретой влагой, руки негоцианта зудят от желания накрыть чужие ладони над животом, вгрызаясь пальцами, а бедра… без преувеличения сводит судорогами магнитного притяжения, нашептывая пошлые голодные приказы сдать тазом назад и наконец соприкоснуться везде и сразу, выжимая по максимуму кнопку жадного слияния.       Это невыносимо.       Чонгук невыносимый.       Он продолжает напирать всем собой разом и… вдруг приводит в действие канаты рук, медленно сползая сдавливающим прессом ладоней вниз. Чтобы замереть веревкой левой руки на животе, а правой, задевая ремень брюк, бесстыже спуститься к чужому паху, накрыть ладонью скрытый тканью член и тут же безвольно разорваться снарядом тягучего выдоха, горячим шарфом кутая шею взрослого мужчины.       Мужчины, который распускается бесхребетным подкожным зерном по всему телу, и вспыхивает таким крышесносным желанием, какое не знал уже два года, сдавленный скорбью, тоской и треклятыми сожалениями. Желанием, которое оставалось лишь бережно хранимым воспоминанием среди многотысячной армии точно таких же, связанных с человеком, сейчас несмело ласкающим его своими мокрыми губами и дрожащими пальцами.       В каждом его движении, даже в том, как он сейчас дышит, без труда, без шифрования, без двойного дна читается лишь раздетая мольба о принятии.       Чонгук лучше всех в мире знает, кто и что ему нужно. И он не отступает, он выпрашивает. Словами, выдохами, руками. Он не стыдится, не тушуется, не ущемляется. Голая простодушная искренность — единственное, с чем он приехал. Единственное, что у него есть, и он владеет ей в совершенстве.       И пока это решительно настроенное существо не зашло дальше, мужчина разворачивается наэлектризованным волчком и снова пользуется секундами чужой растерянности, на этот раз меняя их местами, чтобы, нажав на горячую грудь, мягкой настойчивостью прислонить Чонгука к стене.       Что бы Тэхён ни пытался, как бы ни изворачивался, какому бы плану ни следовал, есть предел даже у самых весомых аргументов.       — Скажи, как есть. — Чонгук высокий, крупный, мускулистый, плечистый. У него самые красивые в мире глаза с самой удивительной душой, смотрящей через них всегда обнаженно и честно. — Если ты… если ты рассказал мне все и подпустил обратно только из страха, что я умру или наложу на себя руки, тогда так и скажи. — Он устал кричать, его голос сел, упрямец звучит тихо и растерзано. Уязвимый, беспомощный, распятый и напуганный приближающимся вердиктом. Ему нечего скрывать. Он как оголенный нерв. — Не смей мне врать. Я лучше сразу уйду и больше сюда не вернусь. Я не смогу быть просто маленьким соседским мальчиком, которого ты оберегаешь и греешь на груди, потому что у того больше никого нет. Я не смогу жить рядом и смотреть, как другие целуют тебя или выходят из твоей спальни. Я не смогу, не смогу, Тэхён, слышишь? — Тэхён слышит. И понимает. И хочет сберечь. Он всегда будет этого хотеть. Но когда Чонгук смотрит с такой обиженной искренностью, сверкая соленым упрямством, когда просит уперто, и громогласно, когда толкает словами, скидывая их как карты, наплевав на ставки, когда трясется от страха быть где-то далеко, когда он в восемнадцать и двадцать четыре одинаково твердо верен своему выбору, когда стучит бешенным ритмом сердцебиения Тэхёну в спину — в прямом смысле пару секунд назад, прижимаясь так близко грудью, и в переносном — все это время, прося лишь об одном — впустить… как, черт возьми, Тэхён может ему не открыть?.. — Я приехал, потому что хочу быть с тобой, я согласен даже безвылазно сидеть дома, или имплантировать тысячу маячков, я согласен на три сотни Капланов, окружающих меня кольцом, я готов на все условия, меня не пугает, я приспособлюсь, я умею приспоса…       Тэхён не даёт ему договорить.       Они обговорят условия потом.       Потом у них будет много времени.       Уж негоциант об этом позаботится.       А пока обхватывает чужое лицо ладонями и вгрызается в губы, мгновенно ввинчиваясь языком. Буквы захлёбываются в смешанной слюне и гортанном выдохе удивления, на котором Чонгук несильно стукается головой о поверхность стены.       Месяцы, недели, дни и часы какой-то там стратегии, какого-то планирования, каких-то там ходов схлопываются, с жаром фанатика отдаваясь в бесполезную жертву трем секундам.       Именно столько Чонгуку требуется, чтобы понять, что происходит.       Меньше двух, чтобы вцепиться в ворот Тэхёновой рубашки и сжевать мертвой хваткой пальцев.       Меньше одной, чтобы толкнуться языком в другой и тут же заскулить, замычать, захныкать в чужой рот, жадно отвечая на страсть схожими пожирающими движениями изголодавшихся губ.       Со стороны это не выглядит красиво. Со стороны это грязно, неряшливо, разнузданно и глубоко настолько, что иногда Чонгуку приходится замирать, вжимаясь затылком в стену, чтобы чужой настойчивый язык мог беспрепятственно достать до его горла, прежде чем снова сместиться к нёбу и вытолкнуть скопившуюся слюну к уголкам рта и увлажненному подбородку.       Тэхён целует так, что челюсть начинает ныть почти сразу же, совершенно неподготовленная.       Целует так, что костер внутренних ощущений сжигает напрочь кости, лишая твердости ступни, ощущения материальности — пальцы: мужчина их почти не чувствует, когда смещает за уши и вплетает в чужие густые волосы, царапая ногтями влажную кожу.       Тэхёну тридцать три года, он не поэт, не романтик, не утопист и не сказочник, но ему не впервой признавать, что поцелуи, которые он разделял и снова может разделить с Чонгуком, ровно как и секс с ним, это несусветная мистика нераскрытых загадок этой чертовой планеты, которую негоциант согласен принимать, только пока по ней ходит вот это часто-часто дышащее существо, что сейчас жадно мнет ладонями его шею, переползает к груди, шарит по спине, на очередном грязно-бешеном чавканье мокрых языков рвано и нетерпеливо выдергивая рубашку из-под пояса и ныряя ладонями под ткань, чтобы подняться горячими пальцами к лопаткам и обжечь, вжимая в собственное тело, совершенно себя не щадя.       От провокационного толчка Тэхён ожидаемо врезается бедрами в чужие, несдержанно рыча в поцелуй, — ощущает, насколько Чонгук очевидно и распято возбуждён до глухого почти даже болезненного стона, влетающего вибрирующим комком в тэхеново горло в момент соединения бедер.       На спине появляются красные полосы беспощадно скребущихся ногтей, когда Чонгук спускается ладонями, чтобы накрыть чужие ягодицы и впаять в себя, увеличивая давление заряда в особенно чувствительных точках.       Челюсть кричит о пощаде уже сотый раз, и Тэхён наконец немного внимает, прикусывая чужую нижнюю губу, всасывая ртом, и тут же смещается к мокрому подбородку, с жадностью вылизывая, не давая продоху, Чонгук под ним снова тянет руки к спине, на этот раз накрывая в окольцованном плотном объятии, горячо выдыхая через рот в экстренной попытке восстановить дыхание.       Тэхён же громко сопит, ныряет носом к шее, засасывает адамово яблоко, кожу под ним, над ним, слева, справа, замирает на несколько секунд, чтобы вдохнуть запах в выемке в основании шеи — цитрус, мята, соль, сама жизнь в ее самой спелой и богатой форме. Язык слизывает вкус в два захода, только после смещается, рисуя влажную полосу к изгибу, откуда пожирающе торопливо поднимается к участку за левым ухом, чтобы почти сразу исщекотать кончиком мочку и толкнуться им в ушную раковину, срывая с губ Чонгука звучный хрустящий выдох, к концу скатывающийся в низкий стон.       Получивший свое упрямец дрожит в его руках, не может устоять на месте, сам тычется губами Тэхёну в ухо, висок, щеку, несильно прикусывает зубами и сразу же утыкается в укус носом, опаляя неровным порывистым дыханием.       Тэхёну тридцать три года, он не поэт, не романтик, не утопист и не верующий, но он готов поклясться, что у него болит сердце, и сводит пальцы, и совсем уже мутнеет в голове оттого, как много он чувствует к тому, кто сейчас сотрясается истомой в его руках. Он готов поклясться, что сделает для этого существа всё на свете, выполнит все его прихоти, совершенно противореча себе, своим возмущениям, реву настойчивых аргументов, всему чертовому миру и всем без исключения богам, если его мальчик прав и они там где-то глядят на все это, кусая губы в растерянности от собственной бесполезности.       Он не даст его в обиду — ни другим, ни себе, не оставит без себя, не оставит без желания жить, к чему-то устремляться, чего-то ещё желать, он вернёт ему любовь к учебе, к хоккею, он будет у него на выпускном, когда тот наденет мантию и эту несменяемую веками академическую шапку с кисточкой, будет сидеть на трибунах на всех матчах, чтобы ловить его горящий взгляд в момент, когда Чонгук стянет шлем и найдет его в многоликой толпе, убеждаясь, что он не один на этой большой-большой арене, где спортивное состязание — всего лишь структурированная пародия на вечный поединок и бесконечный марафон хомо сапиенсов, считающих, будто бы цивилизация надёжно утрамбовала их первобытные замашки. Не один на ринге, не один на поле боя, не один в открытом пространстве, усыпанном видимыми и невидимыми минами подрывать саму идею человеческой жизни.       Не один.       В паре.       Чтобы всегда знал и никогда больше не сомневался, что эта пара, совершив ошибку однажды, усвоила урок и никогда впредь ее не повторит.       Эта пара, ощущая, насколько чужая потребность к прикосновениям только разгорается сильнее, ничуть не уступая ее собственной, делает то, что и нужно было изначально.       Покоряется.       — Нет, нет, — почувствовав, что мужчина отстраняется, убирая руки с взлохмаченной головы, Чонгук вцепляется в его запястья, отчаянно прижимая те к собственной груди, — я тебя прошу, не отходи, не прекращай, не поступай так со мной, м…       — Тшш. — Негоциант касается любимого лица ладонью, накрывая пылающую щеку. — Не прекращаю. Ты просил, чтобы я прикоснулся. — Прижимается подушечкой большого пальца к горячей нижней губе, собирая влажный блеск. — Я прикасаюсь.       — Не нужно, — а сам неприкрыто тянется, ресницы трепещут, сражаясь за право глаз зажмуриться от восторженного удовольствия, — если так ты делаешь мне одолжение.       — Правильно, — Тэхён улыбается, приближаясь, чтобы мягко захватить зубами чужую губу и провести по ней языком, снова смачивая слюной, — имей чувство собственного достоинства.       Прижимается еще раз коротким мокрым поцелуем — медленным и неглубоким.       А потом делает то, что и хотелось изначально.       Опускается на колени, чтобы продемонстрировать самую грязно радикальную форму распятого повиновения.       Чонгук смотрит сверху вниз, забывая моргать, его волосы нависают, обрамляя лицо, и глаза среди обилия черных лент горят расплывчатым блеском как два маяка посреди черно-серого тумана.       На этот раз с него бережно и аккуратно стягивают белье со штанами, и Тэхён отчетливо видит в чужих зрачках еще не до конца сформированное осознание, трогательную растерянность, ничем не запятнанную чистоту восприятия.       Он не растягивает миг, обхватывает обнаженные бедра горящими ладонями, шарит ими по мягкой коже, будто на ней тьма карманов, и он забыл напрочь, в какой положил что-то тонкое и с трудом ощутимое. Прикосновения к желанному телу впиваются в ладони иглами, и Тэхён нажимает сильнее, больше, быстрее, силясь удвоить ощущения боли на воспаленных макушках нервных окончаний.       А потом совсем уж неуместно думает про рыжего беспардонного Тейта, который много болтал и не знал — собственно, как и сам Тэхён — что видит «добротный член» временного любовника в последний раз, потому что теперь и отныне единственный, кто будет его видеть и толкать за щеку, уже сидит перед Чонгуком на коленях и толкает, собирая кончиком языка привкус вязкой предсеменной жидкости.       Чонгук над ним задыхается.       Первую минуту он проводит в ступоре неверия, а потом Тэхён расслабляет стенки горла, нанизываясь до предела, погружается носом в небритый лобок, вдыхает смешанный микс соли и геля для душа, и замирает, сглатывая.       Чонгук над ним предусмотрительно не двигается, сначала лишь открывает рот в немом стоне, содрогаясь нижней челюстью, а потом горбит плечи и протяжно воет, переходя на сдавленный писк.       Его мужчина жмурится, не в силах справиться с эффектом отнятого у него на годы звучания. Этих простых окликов его удовольствия.       Глаза слезятся по множеству причин, физически брать с лету такие нагрузки больно и тяжело, и Чонгук, конечно, тоже об этом знает, поэтому подается слегка назад, вжимаясь голыми ягодицами в стену, чтобы покинуть предоставленную глубину и просто осесть на горячем языке. Тэхён ласкает его рукой по шву мошонки, втягивает щеки, раскатывает до звонкого хлюпанья слюны, толкается языком, принимая брызги предэякулята, ритмично двигает головой, пока уголки губ не начинают неприятно покалывать и шумный скулящий Чонгук не заходится в предоргазменной дрожи.       Тогда негоциант отстраняется, лишая язык тяжести и, поднимая глаза, велит:       — Повернись спиной.       Его беспрекословно слушаются, предварительно лишь сглотнув. Движение адамового яблока на чужой крепкой шее Тэхёну снизу видно незаконно хорошо. Желание снова накрыть его губами и почувствовать языком давит когтистыми лапами прямо на низ живота, но он на коленях, у него множество других возможностей и так много ослепляющих вспышек желания обладать и ублажать, что, едва Чонгук оборачивается, мужчина утыкается носом ему в поясницу так горячо и отчаянно, что, не рассчитав силу, по неосторожности толкает мальчишку вперёд — на миг того пригвождает к стене, он успевает выставить опору из рук совершенно интуитивно, весь явно утопая в накрывшей волне участившегося дыхания.       Тэхён извиняюще гладит бока, ласково стекая ладонями к бедрам, ведет согнутыми пальцами, приятно царапает, слушая, как Чонгук обрывочно мычит, распято и беззащитно шмыгая.       От очередного отнятого на годы звука Тэхён загорается нездоровым огнем, с шумом и свистом втягивает воздух, тычась носом в копчик, чувствует, как кожа под ним грубеет, покрываясь мурашками, тут же припадает губами и пробует мелкую россыпь выпуклостей мокрым языком. Чонгук дёргается и снова мыкает. Коротко, обезоруженно, по-родному. Тэхён от его отзывчивости, и соленого вкуса во рту, и электричества на кончиках пальцев, сминающих внутренние стороны бедер, на миг или больше даже как-то совсем подростково чуть не захлёбывается в ощущениях, отчаянно жмурясь и ловя цветные вспышки под веками. Нетерпение, желание, томление, тревога и обожание собираются во рту густой слюной и просятся на законное место, требуют смазать каждый участок, каждый изгиб, каждую щель и каждую подкожную складку. Мужчина прикусывает копчик, а после по бокам от него, и снова по центру, тут же зализывая, и укусы — несильные, но слишком резвые, торопливые, пропитанные слюной и обжигающе горячей жадностью — наверняка оставляют за собой красные отметины, их в полумраке не видно, зато слышны эти глухие, трескающиеся постанывания, выпадающие горячим воздухом на чудом не воспламеняющиеся обои.       Желая испить все без остатка, Тэхён смазывает слюной губы и спускается ими ниже вдоль уходящей во тьму расщелины сразу под основанием позвоночника, юркает в нее кончиком языка, толкается лакающими движениями по всему узкому шву, кусает ягодицы — от центра в стороны, хаотично бесцельно сверху вниз, лижет складки перехода в бёдра, возвращается обратно, захватывая упругую кожу зубами, выбивает из Чонгука выдохи высоких нот, пожирающе метит без разбору всё и сразу.       От его мальчишки сейчас едва уловимо пахнет гелем для душа, чем-то махровым и природной солоноватостью кожи. Он на ощупь как безе, а на вкус — как карибский ликер на основе горького апельсина, цедры и померанцевых цветов. Тэхён пьянеет настолько, что не замечает, что… урчит. Он так невыносимо его желает. Всего его, черт возьми, во всех смыслах, какие только придуманы мировым сознанием. Хочет с его характером, глупостями, импульсивностью, дерзостью, сумасбродством, нездоровой верностью личным установкам. Хочет себе, для себя, хочет до трясучки, до сухости во рту и влаги под нижними веками, хочет больше всего на свете, хочет брать и давать, делая ему приятно до конца своих чертовых дней в этом гребаном мире и всех его скрытых и неизведанных клонах. Ему мало времени, дыхания, терпения, кислорода и часов в сутках. В голове мешаются образы, но он пресекает страшные, шипит в ответ звенящим «живойтеплыйотзывчивыйстонущиймой», и все вокруг немного плавится, разъедаясь текучими красками, капает воском, простреливая краткими ожогами возбуждающей боли.       Ему сейчас так хорошо. Вот с этими ноющими коленями, редким светом в конце коридора, пятнистыми тенями на полу и взрывным градом нежнострасти, бьющим льдистым шквалом на взрослую макушку.       Чонгук в руках совершенно податливый, до безобразия доверчивый, сокровенно раскрытый. Он очень теплый, он мягкий, он прямо здесь, и от мысли, что это, возможно, мираж всё той же полуторагодичной скорби, сердце заходится в жалобном вое, и это совсем не метафора, это голая откровенность. Грудь сжимается до размеров психопомпа, потухая кристаллическим ядром, и Тэхён замирает, тормозит, пока окончательно не останавливается, прижавшись носом к покрасневшей, уже горящей ягодице. Он дышит невыносимо часто, словно грудь надувается экстренно и собственными силами, реанимируя бестолковое тело.       Мужчина рвано вдыхает и шумно выдыхает.       Ведёт носом на пару сантиметров вправо, чуть-чуть влево, собирает кончиком все те же гусиные выпуклости, ползет ладонями по внутренним бедрам: вниз — до коленей, вверх — пока пальцы не задевают грубые завитки волос на горячей углями промежности.       Чонгук молчит. Он, наверное, все понимает. Дышит вслух — мышцы живота бурно сокращаются, сглатывает, просто стоит, прижимаясь ребрами кистей и кулаков к стене, покорный, такой же нуждающийся, до взрывного огня в животе соскучившийся.       Тэхён не из тех, кто будет щипать себя, чтобы убедиться в реальности происходящего. Конечно, ему и раньше снились сны, в которых Чонгук как прежде оказывался в его руках, морщил свой нос, неаккуратно ел, бурчал что-то недовольно, бил клюшкой по льду, кричал от особо глубоких толчков, теряясь в спорном коктейле двуличия ощущений.       Тэхён всегда понимал, где дымка сна, а где пьяный угар. Они разные и посылали отличные друг от друга образы. Сон одевал Чонгука, заводил механизм погибших будней, рисуя даже морщинки в уголках глаз, всегда так свойственные его мальчишке в моменты широких улыбок или смеха. Дурман же крепких напитков Чонгука всегда раздевал, бросая на простыни, и перемещал с одной стороны кровати на другую, как если бы кто-то прикрывал сначала правый глаз, а затем левый. Из-за этого Тэхён никогда не мог его поймать. Только смотреть на странную сцену, в которой его самого собственное же угарное сознание стирало подчистую, оставляя молодого обнаженного парня сливаться в соитии с кем-то невидимым.       Были сны, где Чонгук с ним разговаривал. Были, где ругал. Был дурман, в котором Чонгук рвал на себе одежду так грубо, что та оставляла кровавые полосы на коже.       Но не было ни сна, ни дурмана, где Тэхён бы имел возможность к нему прикоснуться.       Вот как сейчас.       Все так же кисточкой носа из стороны в сторону, руками вверх-вниз по уже взмокшим бёдрам.       Тэхён распахивает глаза и поднимает их, слегка отстраняясь, чтобы окончательно убедиться, что не пьянствует и не спит. Подол черной лимитированной футболки качается, разнося запах порошка, обволакивает узкую талию, блестящее от его слюны основание позвоночника. Мужчина убирает руки с бедер и ныряет одной ладонью под ткань, находя пальцами спрятанные под кожей позвонки. С лёгким упорным нажимом ползет выше, ощупывая, словно сосредоточенный доктор, пока вторая ладонь, царапнув ногтями мягкий бок, хищной поступью оказывается на животе, сразу же пачкаясь чужим предъэякулятом. Густота лобковых волос щекочет кожу руки, вызывает желание зарыться пальцами, собирая соленый пот.       Он так и делает, в очередной раз щадящей волной осознания убеждаясь в том, что… живой.       Совершенно точно настоящий.       Вот мышцы сокращаются под накрывшей низ живота ладонью. Вот издает раздетый сухой выдох. Вот отстраняет одну руку от стены и накрывает Тэхенову ладонь своей, ощупывая костяшки, скатывается в ямки между фалангами — негоциант ловит момент, чтобы сжать их и согнуть, сплетаясь общим кулаком в душном парнике волос.       Вот шепчет, срывая с губ, надломленное, кисло-сладкое, откровенное:       — Я люблю тебя… Я… не могу без тебя жить.       И прежде чем Тэхён успевает что-то ответить или сделать, стекает по стене вниз, разворачиваясь на коленях, чтобы уткнуться губами Тэхёну в щеку и засопеть, повторяя едва слышно это упрямое «люблю, люблю, люблю».       Кожа лица сразу же покрывается влагой — негоциант понимает, что Чонгук плачет. Беззвучно, остатками нервного срыва, нахлынувшим откатом рвущих нутро эмоций.       Тэхён хочет обнять, закутать в себя, исцеловать лицо, но упрямец замирает неподвижными губами на щеке, вслепую шарит руками, набредая на высвобожденную пряжку ремня и расстёгнутую ширинку, проникает пальцами под белье, захватывает чужую твердую плоть и ласкает… мнет… мучительно приятно сдавливает, приподнимаясь на коленях выше и хватаясь свободной рукой за края выдернутой рубашки. Сопит в висок, набирает обороты, сам скулит и сжимает чужое бедро между своими, потираясь пахом о ткань брюк.       Тэхён выдыхает полустоны, дает делать, что хочет, только накрывает ладонью загривок и направляет, проникая в чужой рот языком, целует глубоко, жарко, но медленно-медленно, с вибрациями стонов, которые умножаются сразу же, как свободной ладонью он обхватывает изнывающий член своего мальчишки и надавливает большим пальцем, массируя чувствительную щель.       Чонгук кончает первым, содрогаясь и гортанно выстанывая ему в рот.       Тэхён через две минуты после, забрызгивая чужую ладонь, и потом из Чонгука будто кто-то вынимает стержень — он падает вперед, прислоняясь щекой к мужской груди, еще часто вздымающейся после оргазма.       Они сидят так пару минут, пока не начинают ныть колени и охрипшее истерзанное существо не бурчит во влажную ткань рубашки:       — Я очень хочу тебе отомстить за то, на что ты нас обрёк, но пока не придумал как.       Тэхён расчесывает пальцами взмокшие волосы на его загривке. Сперма на другой руке уже засохла и стягивает кожу.       — Как придумаешь, дай знать.       Негоциант склоняется, прижимаясь щекой к влажной макушке.       Мысль о том, что Чонгук без преувеличения и излишней вычурности любовь всей его грешной жизни, ощущается привычно без оскалов и внутренних циничных споров.       Ночь цветет приближающимся рассветом, остаточным воспоминанием ноет челюсть, Чонгук смотрит строго в упор, пока потоки воды из душа омывают их рваным водопадом линий. Он молчит, пока они вместе неспешно ополаскиваются. Молчит, когда шелестят в запотевшей ванной комнате полотенцами. Молчит на пороге спальни, уставившись странно враждебно в сторону постели, застеленной горничными черным выглаженным бельем.       За окном уже заметно светает, когда Тэхён, натянув боксеры, ловит чужие мягкие шаги и оборачивается, чтобы найти Чонгука у двери в гостиную.       — Я не буду здесь спать.       Тэхён не спрашивает почему.       По чужим глазам видно, что там целая буря очередной сотни раз перемолотых мыслей. Никто из них к ней сейчас не готов. Им нужно хотя бы немного поспать.       — Хорошо.       — Я лягу в своей комнате.       Этого негоциант не ожидал, но и здесь не спорит.       У него и в мыслях не было, что произошедшее полчаса назад кардинально изменит настроение их общения по мановению волшебной палочки или мистического психопомпа. Он не просто так говорил, что прикосновения, о которых просил Чонгук, не затушат ни его злость, ни его обиду. Для этого нужно время. Про время он тоже говорил.       — Хорошо.       — Ты ляжешь со мной? — Упрямец хотел сказать это четче и так же ультимативно, как и всё до этого, но к последнему слогу голос подводит, выдавая внутренние страхи вопросительной интонацией.       Диван в комнате Чонгука очевидно у́же двуспальной кровати, и спать вдвоем там будет без сомнения неудобно, и для Тэхёна сон вне своей спальни напрямую ассоциируется с годами, что он провел в душераздирающей скорби, которая гнала прочь из дома, лишенного самого важного элемента.       Негоциант частью себя все равно по-прежнему еще там, во тьме неутихающей боли, но отказать все равно не может. Только кивает, выуживая из комода спальные брюки и черную майку. Одевается и, захватив смартфон, следует за Чонгуком, шлепающим по полу босыми ногами в одних только домашних штанах в клетку.       На полу по-прежнему хаос неподходящих ковру предметов. Негоциант переносит поднос и тару с черешней на письменный стол, а потом наблюдает, как его мальчишка закрывает ноутбук и складывает с прочими гаджетами подальше от дивана. Потом тот выпрямляется, смотрит несколько секунд, на миг заметно учащаясь дыханием, а после лезет под уже расправленное одеяло, максимально прижимаясь спиной к спинке, и замирает, явно выжидая с этим пристальным сверкающим взглядом в другой конец комнаты.       Тэхён его не испытывает.       Просто любуется.       Просто собирает каждую черту под прямым белым свечением настенного светильника.       Просто фантомно болят щеки от пощечин никуда не исчезающих кадров из видео и комнаты с кровавой ванной.       Просто любит его, соревнуясь с богами. То есть так, как любить очень и очень опасно.       Просто подходит ближе, ложится рядом, касаясь пальцами ног чужих под хрустящим одеялом. Просто медленно заносит руку над головой и щелкает выключателем — светильник тухнет, погружая комнату в мягкий рассветный бархат, лениво смазанный неоновыми бликами.       Чонгук мечется зрачками по его лицу, у него все еще слишком красные губы после поцелуев и заметно воспаленные глаза.       Очень пахнет гелем для душа и застывшими недосказанностями.       Он размыкает губы, собираясь то ли сказать, то ли спросить, но так ничего и не произносит.       Тэхён понимает и без слов.       Придвигается совсем вплотную, просовывает правую руку под чужой головой, другой накрывает голые плечи и прижимает к себе, опускаясь подбородком на еще мокрую макушку. Чонгук тотчас обхватывает его талию, податливо припечатываясь еще теснее, и с шумным удовлетворенным выдохом зарывается носом в ключицы, через пару секунд так и застывая окончательно.       Он проваливается в сон без малого пять минут спустя.       Тэхён собирается подумать обо всем им сказанном, но не успевает.       Впервые за два года, едва прикоснувшись головой к подушке, он просто засыпает собственными силами без бестолкового лежания с закрытыми глазами и дополнительных ухищрений в виде таблеток или инъекций.