Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

Бывает так - тебе тридцать один, и ты боец. Причем хороший, иначе бы не дожил до своих лет. Таким ты был не всегда. Детство было счастливым. Родители тебя любили. Мама уже тогда была великой актрисой, красивой, веселой и очень, очень сильной. Она умела одним взглядом и парой слов повелевать полным залом, и ты мечтал когда-нибудь тоже этому научиться. Когда в семь лет у тебя обнаружили голос, она начала сама с тобой заниматься. Правда, сразу же запретила есть мороженое, которое ты очень любил. Ты бунтовал, возмущался, но мама была непреклонна. В конце концов пришлось смириться и в качестве компромисса согласиться на кофе с пирожными в соседней кондитерской. В двенадцать ты поступил в консерваторию сразу на отделения вокала и гитары. Мать растила тебя одна, но отец часто навещал, носил подарки, вы вместе играли, он учил всяким интересным вещам. Он был алхимиком и придворным магом королевской семьи. Как положено магу, носил длинную черную косу и черную мантию. В карманах мантии всегда находилось что-нибудь красивое и необычное - магический осветительный шар, или кусок нетающего льда, или игрушечный глиняный человечек, который целых полчаса мог ходить и выполнять простые команды. Правда, потом он рассыпался в пыль. Позже ты много раз слышал от людей, что растить мужчину сильным надо с детства, тогда никакие испытания его не сломят. Но, не умея объяснить, просто чувствовал, что это неправда и что именно твое детство, веселое и согретое родительской любовью, дало тебе силы выжить после всего, что случилось потом. В семнадцать, так и не отыграв выпускной концерт, ты вместе с матерью спешно уехал за границу, потому что случился очередной переворот. Всю жизнь ты подозревал, чего ей стоило вытащить тебя из камеры предварительного заключения, и от этого хотелось орать в голос и биться головой о стену. С отцом ты попрощаться не успел. Говорили, что он убит. Через восемь лет, после победоносного шествия по континенту, прославленный, любимый, с хинской татуировкой в виде дракона на правом плече, называемый теперь маэстро Эль Драко, ты вернулся на родину. Импрессарио, мудрый и тертый голдианец господин Пуриш, чуть ли не на коленях умолял тебя этого не делать. Ты не понимаешь, говорил он. После каждого переворота они объявляют амнистию, свободу, равенство и братство. Наивные эмигранты прут толпой на родину, а легковерные подпольщики выходят на свет. А потом ловушка захлопнется. Мама плакала. Она не говорила ничего. Очень скоро ты убедился, что Пуриш был прав. Сперва были встречи со старыми друзьями и подругами (уцелели не все), безумные вечеринки, домашние концерты, официальные концерты, опять слава, цветы, народная любовь. Потом тебя пригласил на личную аудиенцию сам президент. Вернее, он больше помалкивал и кивал, цедя коньяк и не снисходя до разговора. Зато советник Блай говорил за двоих. Маэстро, примите наше искреннее восхищение. Вы - наша национальная гордость, золотой голос Мистралии, и тэ дэ и тэ пэ. Не соблаговолите ли сочинить новый гимн? Вот тут несколько пожеланий... Взглянув на лист бумаги, где были перечислены пожелания, ты плавными красивыми движениями порвал его на кусочки. А потом показал господину президенту и господину советнику два пальца, сложенные особым образом. И хлопнул дверью. Назавтра маэстро Карлос вызвал тебя в кабинет, налил коньяка (той же марки, что у президента, но подешевле) и, пряча глаза, объяснил, что тебе лучше уйти из театра. По собственному желанию. Накануне перед президентом ты хорошо держал лицо, но такого предательства от своих не ожидал. Распсиховался, ушел, опять хлопнув дверью, а потом прислал с посыльным свой портрет, чтоб служил вечным напоминанием. Бедный Карлос. Через неделю тебя взяли. В четыре утра, не дав проснуться и до конца застегнуть штаны. Тюрьма, трудовой лагерь, побег, снова арест. Дальше вспоминать не хочется. Теперь ты живешь сегодняшним днем, а память о прошлом запер за железной дверью и выбросил ключ. Потом ты встретил Ольгу. Она очень хорошая. Она действует на тебя, как умеренная доза фанги - успокаивает, веселит и одновременно возбуждает. Из-за конспирации ты можешь встречаться с ней только время от времени и недолго. Так же, как в детстве встречался с отцом. Отца ты с тех пор так и не видел. Глава 8. СТИМУЛЯТОР - Мануэль, у меня просьба. Мануэль, он же первый заместитель вождя, маленький, сухощавый и седой как лунь, без всякого энтузиазма оторвался от бумаг и покосился на дверь в кабинет, за которой отдыхал от своего ораторского подвига субтильный товарищ Пассионарио. Какими именно средствами данный товарищ приводил себя в нужное для выступления состояние, было известно одному заместителю, и тот от души надеялся, что для всех прочих это навеки останется тайной. Магическая защита от наркомании вещь хорошая, но чем боги не шутят. Торо терпеливо ждал, когда другу надоест его игнорировать. - Что там у тебя? - сдался наконец тот. - Мне нужно в столицу. - Телепортом? Ты с ума сошел. - Когда я тебя в последний раз о чем-то просил? - Что угодно, но не это. Инструкцию знаешь - только для тяжелораненных и прямо в госпиталь. - Мануэль, у меня на попечении сын близкого друга, - заявил Торо, слегка покривив душой. Пусть не сын, добавил он мысленно, если сказать "приемыш", кто тебя станет слушать? Мы, мистралийцы, вообще никогда не врем, мы просто немного подгоняем сущее под желаемое. - Нет, - отрезал заместитель, - начальство и так рвет и мечет. Хочешь, чтобы нам вообще доступ перекрыли? - Хорошо, - подозрительно легко согласился Торо, - жаль, но ничего не поделаешь. Попрошу Кантора. - Что тебе от него нужно? - насторожился заместитель. - Ничего особенного. Увидеть моего друга во сне. Так он получить ничего не сможет, но хоть посоветоваться... - О чем? - О Серхио. Два сильных приступа за два дня. Уго предупреждал, что может быть плохо, но ни о чем подобном не говорил. - У него что, нет амулетов? - Нет. Мы тут поспрашивали народ, собрали с миру по нитке. Все, что есть, перепробовали, не помогает. Уго так и не смог подобрать нужный. Пусть Кантор с ним поговорит, может, хоть купировать эти приступы можно, он его дольше знает... - Хорошо, а я тут при чем? - Кантор говорит, нужен стимулятор. Заместитель изменился в лице. - Через мой труп. - Не преувеличивай. - Кантор тебе фиалок за уши насовал, а ты и поверил. Он просто хочет приторчать за счет партии. - Так у партии есть стимуляторы? - У партии есть неприкосновенный запас для анестезии. - Теперь это так называется? - Ты о чем? Торо выразительно посмотрел на дверь кабинета. Заместитель посмотрел туда же. Повисла пауза. - Мануэль, - напомнил о себе Торо. - Черт с тобой, - сдался тот, - дам один шарик. Отвернись. Не товоря ни слова, Торо выполнил приказ и долго ждал, пока не прекратится скрежет, шуршание и снова скрежет за спиной. - Поворачивайся, - разрешил Мануэль. Он держал на ладони темно-зеленый шарик с резким запахом. - Под твою ответственность. - Спасибо, - сказал Торо, заворачивая шарик в бумажку и опуская в карман куртки. - О, фанга! - обрадовался Кантор, развернув бумажку, - а то здесь хрен достанешь. - Ты и правда ради нее все затеял? - не выдержал Торо. - Нет, - ответил Кантор совершенно серьезно, - это действительно помогает. У каждого свое. Вот Плакса голодом себя морит по неделе, тогда у него сразу видения. А речи толкать - опиум... - Какой Плакса? - Любимый вождь и учитель. Неважно. Тебе результат нужен или лекция о пользе наркотиков? - Ладно, - вздохнул Торо, - давай, он уже наверняка спит. Кантор засмеялся, закинул шарик в рот и разжевал. Потом улегся на свой топчан и завозился, устраиваясь поудобнее. - Ты хорошо его помнишь? - Не волнуйся. Падре Уго, улица Мистиков. Живет один, доход скромный, держит служанку. Как ее... Анита, тощенькая такая, пугливая... - Не отвлекайся. Найдешь его, изложишь дело, спросишь, можно ли чем-то помочь. - Помню. Эмпатические приступы, на восприятие, один вчера и один сегодня. Обморок. - Все верно. Давай, сладких снов.