Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

Глава 91. Радость встречи (Здесь мне пришлось использовать кусок авторского текста, обозначенный кавычками. Изложить это своими словами я не берусь ввиду разницы весовых категорий.) "- Регламент! Королевский голос сухо и деловито прозвучал под сводами зала заседаний Дворянского собрания. Очередной докладчик сбился на полуфразе. - Я не закончил! - возмущенно заявил он. - Регламент - пять минут. Вы предъявили мне следующие обвинения: предательство, нарушение союзного договора и уступки террористам. Это было все? - Все, - неохотно признал докладчик. - Освободите кафедру. - Его величество дождался, пока его распоряжение будет выполнено, а затем произнес тем же сухим и деловитым тоном: - По всем предъявленным обвинениям могу сообщить следующее. Обвинения ложны. У кого есть вопросы, прошу задавать. В зале поднялась буря негодования. Хладнокровно переждав ее, король повторил: - У кого-то есть вопросы по существу? Но повторяю - по существу. Безобразие, которое вы, господа, сегодня учинили, больше напоминает бунт, чем законное разбирательство. И повторный беспорядок в зале окончательно утвердит мои подозрения. Дворцовая стража пока подчиняется мне, так что настоятельно рекомендую воздержаться от провокаций. Устроить повторный беспорядок никто не успел. Внезапно за окном стемнело, в парке кто-то панически завизжал, одно из огромных окон зала осыпалось цветными стеклышками и в помещении появился еще один подданный короны. Огромная гребенчатая голова с раскрытой пастью ворвалась сквозь разбитое окно, разметав по сторонам несколько рядов кресел и носом сбив с ног одного из стражников. Сквозь хор не подобающей дворянам ругани и стонов все расслышали очень знакомый голос, хорошо поставленный и донельзя разгневанный, который прокричал где-то снаружи: — Ты, урод криволапый, крылья оборвать за такую посадку! Говорили тебе — тормози!" Им удалось остаться наедине только поздней ночью, когда муж оставил свои бесчисленные государственные дела, которые в принципе не имеют конца, а его всегда хладнокровная жена вконец извелась и была близка к нервному срыву. Она испытывала ужас от мысли, во что обошелся мужу и союзной стране ее поступок, но точно так же знала, что не сможет больше подчиняться запретам, толкнувшим ее на эту эксападу. Это был не каприз, не минутное помрачение - она действительно не имела сил так больше жить. Шеллар в это время сидел в кабинете и с ужасом чувствовал, что боится идти к жене. Он не знал, что ей сказать. Никогда в жизни ему не приходилось высказывать столь тяжелых упреков человеку столь близкому, но равному. По закону она была всего лишь одной из его подданных, но король знал, что, раз указав жене на это, навсегда ее потеряет. Слова, приходившие ему в голову, были либо чересчур жестокими, либо откровенно умоляющими. На его месте другой выставил бы ей счет за то, что из-за ее детской выходки он почти нарушил союзнический долг, фактически пожертвовал жизнью друга, поставил страну на грань переворота и чуть не сошел с ума. Но взрослая его часть порывалась просить у нее прощения за то, что, слепо положившись на суждения придворного целителя, он связал ее по рукам и ногам, запретил жить и дышать, и то, что это было сделано из заботы, ничуть его не оправдывало. Когда мэтр Истран пытался ограничить его собственную свободу, он отлично умел постоять за себя, а здесь сдался удивительно легко. Не потому ли, что в глубине души боялся не столько за нее и ребенка, сколько за свой собственный душевный покой? Король резко встал из-за стола, вышел и захлопнул за собой дверь. Войдя в супружескую спальню, он быстро, не давая себе времени на отступление, подошел к жене, стоящей у окна, обнял ее и прижал к себе.