Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 1.

Это был очень странный подвал. Здесь не было не только окон, но и дверей, и даже на нары его фантазия поскупилась. Он сидел прямо на каменном полу и гадал, откуда берется этот слабый рассеянный свет, позволяющий видеть хотя бы на длину вытянутой руки. Сегодня двойник явился, непринужденно пройдя сквозь стену, и опустился на пол рядом с ним. - Ну как ты тут? - спросил он. - Отстань, - ответил Серхио, не глядя, - я все равно не вернусь. - Какой ты скучный. Серхио, ожидавший чего угодно - уговоров, скандала, обвинений в трусости - потрясенно обернулся. - А ведь ты был другим, - невозмутимо продолжал двойник, - в детстве ты был совсем другим. Бойким, крикливым, болтливым. Обожал рассказывать всякие истории, лишь бы нашелся слушатель. Ты даже сам их сочинял, да с такими подробностями, что взрослые только диву давались. Ты любил хвастаться. Любил шалить. А еще ты был любопытным, совал нос в каждую щель, мог любого замучить расспросами. Когда же ты успел так состариться? - Какое тебе дело? - ответил Серхио, - нашел время говорить о такой ерунде. Ты что, не видишь, что творится? Западная стена рухнула, под завалами остались люди, может, там живые лежат вперемешку с мертвыми. Трупы выложены рядами во дворе. Орландо убит. Кантора так и не нашли. Лазарет переполнен. А ты тут несешь пургу о том, каким я был в пять лет? - Я говорю не об убитых и раненых, а о тебе, - ответил двойник. - Ты остался в живых, но не хочешь жить. Неужели тебя ничего там не держит? Я помню тебя другим. А ты сам? Помнишь ли ты еще, какой ты на самом деле? - А что толку? - закричал Серхио. - Да, я был таким. Ты еще забыл сказать, что я любил приврать, был очень рассеянным и вечно все путал. Я часто и смеялся, и плакал. И мне все это было можно. Мне все это прощали. Отец говорил матери, что я слишком избалованный, непослушный, что она растит из меня девчонку. Мне было пять, когда ее не стало. И всё, что раньше было моим, как мое имя, лицо, голос - оказалось запрещено. Рассеянным быть стыдно, лгать грешно, плакать недостойно мужчины, громко смеются только слабоумные. Никому не интересны мои выдумки, нечего лезть к старшим со своими глупостями. Умный человек не кричит, не бегает, не шалит и не хвастается. Я должен был стать человеком. И в конце концов я им стал. Я научился держать себя в узде, как норовистую лошадь. Я сам себя объездил, укротил и стреножил. Я бы что угодно сделал, лишь бы он меня похвалил! - И что теперь? Ты доволен? - Нет, - прошептал Серхио охрипшим от крика голосом, - оно того не стоило. Двойник встал с пола. - Так идем, - сказал он, протягивая руку, - идем отсюда.