фармпром

      Место встречи изменить нельзя. Так и сейчас только вышедший из своего до неприличия долгого отпуска Чонгук размеренным шагом пересекает зал кафетерия, привлекая к себе внимание всех сидящих за столиками коллег. Некоторым он кивает, с некоторыми здоровается и даже останавливается поговорить, держа свой легкий поднос в руках и мысленно сетуя на то, что уже хочет привалиться где-нибудь и спокойно пообедать, а не отвечать на многочисленные вопросы о том, как провел отпуск. Замечательно провел. Лучше не придумаешь. Настолько, что они с Тэхёном сегодня приехали в здание компании как кошка с собакой, успев поругаться еще в лифте своего дома. Кажется, никого совсем не удивляет тот факт, что вышли из отпуска они в один день, хотя позволили себе такой отдых впервые лет за пять. Риск большой, потому что за месяц их обоюдного отсутствия компания могла развалиться на глазах, но все обошлось. Хосок с Чимином, на удивление, не подвели, да и совет директоров особо не бунтовал, так что все благоволило к тому, чтобы спокойно отдохнуть в компании друг друга, но… Ким, мать его, Тэхён умудрился заболеть. Уже на третий день его болезни, когда он почти мертвым тюленем лежал в постели, Чонгук заметил за собой начавший дергаться глаз, грозящий перерасти в настоящее расстройство — нервное тиканье. Потому что здоровый Тэхён — это полбеды, но больной… как будто вернулись на десять лет назад в стены реанимации, когда Ким умудрялся доводить до белого каления самых стойких и невозмутимых людей, соглашаясь вести себя хоть немного скромнее только наедине с Чонгуком, ставшим его личной сиделкой. Увы, сейчас не срабатывали даже чары бывшего реаниматолога, потому что Тэхён перекатывался по постели туда-сюда, вечно дергался, просил то укрыть его одеялом, то убрать все куда-подальше, будто у самого рук не было, то принести попить просто воды, то чая, потом уже и кофе… и все только с рук Чонгука, который уже и не помнил, когда его в последний раз могли так загонять. И все равно на то, что в доме была все причитающая тетушка Кан, боявшаяся попасться под горячую руку в прямом смысле этого слова, но которая могла сделать это все за Чонгука. И все равно на их дворецкого, которого Чонгук с утра пораньше отпустил домой, потому что Тэхён бы довел и славного старичка. Пришлось самому справляться с чужими капризами и потакать всем прихотям. — Лапулик, а ты принесешь цветочки мне на могилку? — Все наследство тебе, лапулик… все отпишу тебе… — На кого же я тебя оставлю, молодого вдовца… «Да ты меня и с того света достанешь, королева драмы», — беззлобно думал Чонгук, продолжая ухаживать за своим больным мужем. Любит же его, даже такого невозможного, и не может не жалеть, переживая все горести болезни вместе с ним. Первую половину отпуска это была какая-то инфекция, которая абсолютно внезапно подкосила Тэхёна, а вторую — вызванные ею осложнения, настолько неприятные, что и по сей день Ким страдает от суставных болей, одолевающих его и без того покореженную ногу. Соответственно раздраженный Ким Тэхён — это невозможный Ким Тэхён. — Поругались? — заботливо спрашивает Хосок вместо приветствия, когда Чонгук доходит до их привычного столика, ставя свой полупустой поднос: от этого всего разболелась голова и пропал аппетит. Чимина еще нет на месте, но Чонгук краем уха слышал, что тот застрял в своих лабораториях, собираясь сделать внеочередное открытие на благо их кошельков и здоровья населения. Чонгук дергает плечом, даже не пытаясь обвести зал кафетерия глазами, потому что нутром чувствует, что Ким Тэхён где-то здесь и, вполне возможно, прожигает его спину убийственным взглядом. — Как понял? — вопросом на вопрос как-то устало отвечает Чонгук, с подноса подвинув ближе к себе стакан с апельсиновым соком. Не здоровые коктейли Чимина, но тоже неплохо. — Господин Ким даже не взглянул на тебя, — просто говорит Хосок, кивнув куда-то Чонгуку за спину. Видимо, там и засел гроза всея фармкомпании. — А обычно провожает восторженным щенячьим взглядом, — уже проработав в этом адском котле доброе количество времени, Хосок перестает бояться так говорить о своем начальстве. Заражается какой-то самоуверенностью от Чимина и Чонгука, но у последнего хотя бы есть щит от чужого скверного слова. Который почему-то начинает рушиться на глазах. — Что случилось? Чонгук долго сидит и хмурится, пытаясь подобрать то емкое слово, которое может охарактеризовать всю ситуацию, сложившуюся между ним и Тэхёном, но ничего не приходит на ум. Кроме лаконичного пиздец. — Родители… — вяло бормочет Чонгук. Хосок удивленно вскидывает бровью и на секунду перестает жевать свой бургер, бог знает откуда взявшийся в этом кафетерии. Может, юрист успел выбежать в соседнюю кафешку, потому что здесь явно этого не продают. Тэхён терпеть не может бургеры. Компания пляшет под его дудку. — Я думал, вы все решили…? — с намеком в голосе спрашивает Хосок, подразумевая, что после последнего ужина с родителями Тэхёна те вроде как успокоились и перестали точить зуб на Чонгука. Да и он не рассказывал о том, что виделся с ними во время отпуска. — Не его родители, — мотает головой Чонгук в отрицании, накалывая на вилку какой-то простенький салат. Вот и весь испорченный обед. — Мои. Хосок даже закашливается, поперхнувшись куском курицы, и сам себя хлопает по спине, вторую руку прислоняя ко рту. Еда пошла явно не в то горло, потому что Хосок в принципе не помнит, чтобы Чонгук хоть раз что-то рассказывал о своих родителях. Порой казалось, что их просто нет, поэтому Чон как-то не стремился поднять эту тему, особенно узнав, какие неприятные отношения сложились у Чонгука с теми же родителями Тэхёна. — Подожди, — Хосок запивает свой неожиданный приступ газированной водой. — Твои родители тоже против господина Кима? — как и Тэхёна против тебя. — В каком сюре вы живете? Чонгук сводит прямые брови к переносице, без слов принимая шпильку в свой адрес. В этом плане они с Тэхёном явно не преуспели, потому что родители у обоих… как говорится, от осинки не родятся апельсинки. И если скверный характер Тэхёна передается по наследству, то у Чонгука вспышки невозможности происходят редко, но метко — сказывается отцовское воспитание. — Понимаешь, — тихим голосом начинает Чонгук. — Мой отец до выхода на пенсию заведовал отделением реанимации, — Хосок тупит взгляд в стол, уже наперед зная, что услышит дальше. — И, конечно, хотел, чтобы я пошел по его стопам… — А господин Ким вместо этого как дракон запер принцессу в башне? — продолжает за него шутливо Хосок, желая разбавить атмосферу. — Скорее, Змей Горыныч, — усмехается Чонгук. — И не в башне, — вскидывает рукой, обводя зал. — А здесь. — И не знаешь, что хуже… Дальше обед проходит в тишине и спокойствии, только Хосок все продолжает коситься куда-то за спину Чонгука, заставляя того недовольно ерзать на месте, потому что он прекрасно знает, с кем ведется эта какая-то телепатическая беседа. Ким Тэхён вздумал завербовать еще и его друзей — ну прям плевок в душу. И ладно Чимин, тот за повышение и себя продать в рабство может, но от Хосока такой подставы явно не ожидалось. — Хосок, — вновь обращается Чонгук вкрадчивым тоном. Мужчина тут же переводит взгляд. — Мое лицо здесь, — пальцем показывает на себя. — А не там, — и себе за спину. — Поимей совесть не плести с моим мужем интриги против меня. Хосок тяжело сглатывает, слыша неприкрытую угрозу в голосе Чонгука, которая обычно проскальзывала только у господина Кима. Вот уж правда — одна сатана… и тем более страшно, потому что Чонгук такой тон никогда не использует. Видимо, и правда расстроен и огорчен разладом в семье. — Ты просто не видишь, — заплетающимся языком произносит Хосок, вернув взгляд в сторону стола Ким Тэхёна. — Не вижу что? Хосок не отвечает, и Чонгук не успевает сам повернуть голову, чтобы посмотреть, что происходит позади, как на его плечо ложится рука, заставляющая словить какое-то странное чувство дежавю, когда он также сидел за столом и на весь кафетерий говорил: «Хромой козел…» Благо, чужая несильная хватка принадлежит Чимину, который со спины обходит Чонгука, так и не убрав руку, а потом наклоняется к нему близко и спрашивает, еле переведя дыхание: — Объясни мне, — и тон недовольный. — С какого хрена Ким Тэхён стопорит меня на глазах у всего офиса и спрашивает, что ты хочешь на годовщину? Чонгук забавно хлопает глазами, то открывая, то закрывая рот, но так и не находясь с ответом. Хосок же просто застывает в удивлении, потому что минуту назад наблюдал эту картину собственными глазами: вот идет Чимин себе спокойно через ряды столов, неся свой поднос, вот его хватает цепкая рука их начальника, заставляя сесть рядом, и вот они уже ведут разговор приглушенными голосами, то и дело косясь на ничего не подозревающего Чонгука, в это время преспокойно обедающего на пару с Хосоком. — Чего? — непонятливо переспрашивает Чонгук, считая, что ослышался. В последние годы Ким Тэхён искренне веровал в то, что лучший подарочек — это он сам, с чем в принципе тяжело было поспорить, потому что обнаружить главу фармкомпании в своей постели абсолютно голым и перевязанным одним красным бантом… Чонгук еле сдерживает приступ смеха. — Того, — язвит Чимин. — Пересаживайся давай к Хосоку, не хочу я давиться супом из-за взгляда этого черта, — почти доброжелательно. — Это, кстати, тебе. От него, — Чимин указывает пальцем за спину, где Тэхён довольно хмыкает себе под нос, все продолжая следить за излюбленным столиком. Пак двигает вторую тарелку с супом Чонгуку, вкладывая ложку ему в руки, и тем самым очищает совесть перед Ким Тэхёном, который с какой-то стати возомнил себя не мужем, а мамочкой, следящей за тем, как хорошо поело ее дитя. Чонгук безропотно принимает чужую неумелую заботу и салютует этой же самой ложкой Тэхёну, думая, как бы не пустить ее ему в лоб. Жест, конечно, был бы трогательным, если бы не Ким, который еще с утра своим невыносимым поведением отбил весь аппетит. Ложка остается лежать в тарелке, пачкаясь в нетронутом бульоне. Благо, теперь спина Чимина, севшего на успевшее нагреться место, прикрывает весь обзор на то, чем и как питается Чонгук. — У вас с господином Кимом годовщина? — невпопад спрашивает Хосок, вертя головой с Чонгука на Чимина и обратно в ожидании, кто ответит быстрее. — Ах да, — Чонгук вскидывает подбородком, щуря глаза. — Передай ему, — обращаясь к Чимину. — Что в подарок хочу нормального мужа. — Я в суицидники не нанимался, — тут же отвечает Чимин. — И в ваших брачных играх участвовать не собираюсь, — и вопреки сказанному. — А в чем сыр-бор заключается? Вы чего оба злые как собаки сидите? Годовщина же на носу. Чонгук устало вздыхает. — Мой отец хочет, чтобы мы на четырнадцатое февраля… — Что? У вас годовщина свадьбы на день всех влюбленных? Господин Ким настолько романтик? — вклинивается Хосок, искренне удивленный этой подробностью чужой жизни. — …поужинали с ним в ресторане, — невозмутимо продолжает Чонгук, не обращая внимания на слова Хосока, но тем самым подтверждая его догадку. — Конечно, Тэхён против, потому что это наш день. Чимин несколько раз прикладывается к своему куриному бульону, переваривая сказанное и не спеша дать свою реакцию. У него, честно сказать, раскалывается голова, потому что вечером до этого они с Хосоком сидели в баре и культурно проводили время. Только тот почему-то выглядит вполне здорово и так, будто ночь назад не налакался чего только можно и нельзя в предлагаемом баром ассортименте, и его выдает только стоящая на подносе бутылочка газированной воды. А вот у Чимина полный карт-бланш: и супчик антипохмельный, и водичка подсоленная, и даже пластинки с таблетками от головной боли. Старость ли это? — Ты мне вот что скажи, — Чимин нарочито громко присербывает, желая вызвать раздражение и у Хосока, который сидит рядом слишком довольный, пока все вокруг страдают. Но тот уже по привычке не ведет и бровью на чужие манеры, больше прожигая взглядом сидящего поодаль Ким Тэхёна. И тот неизменно один, потому что даже совет директоров боится потревожить его в обеденное время, не говоря уже об остальных подчиненных. И выглядит это, впрочем, грустно, хоть господин Ким и весьма самодостаточен в своем одиночестве. — С какого хрена вы оба, — Чимин выделяет голосом, заставляя обратить на себя внимание. — Позволяете разрушать ваши отношения изнутри? — и говорит истину, из-за которой Чонгук вмиг тушуется. Все просто — Тэхён глубоко чтит и уважает своих родителей, однако это не помешало ему наплевать на их слова по поводу Чонгука и их брака. Чонгук же не может ничего противопоставить своему отцу, которому буквально загубил мечту — тот хотел, чтобы сын пошел по его стопам, и тот и правда пошел, но потом свернул куда-то не туда, оказавшись вторым человеком после Ким Тэхёна, имеющим влияние в сфере фармацевтической промышленности… Сказанное Чимином заставляет глубоко задуматься впервые за столько лет брака, потому что если так посудить, то все их крупные конфликты с Тэхёном возникали как раз-таки на почве разногласий с родителями. Оба пошли против их мнения, за что до сих пор продолжают расплачиваться, пытаясь сохранить этот брак. Уже девять лет… пора бы давно смириться с тем, что это останется неизменным, но нет. Что родители Тэхёна, что отец Чонгука продолжают ставить палки в колеса, сговорившись, по-видимому, на их свадьбе, где и произошло первое знакомство, потому что оба жениха на тот момент предпочли оттянуть долгожданную встречу до самого конца. И даже умудрились рассадить по разным столам, но один черт… знакомство состоялось. И сильнее Ким Тэхёна отец Чонгука, уважаемый реаниматолог, ненавидит только его родителей — гигантов фармпромышленности, воздвигших свою империю на «костях» обычных врачей. Конечно, господин Чон такое стерпеть не может и таких людей тоже. Тем более, те прибрали к своим загребущим рукам еще и его сына… — Господин Ким собирается уходить, — бормочет Хосок, привлекая внимание Чонгука к дальнему столику, за которым все это время сидел Тэхён. Чонгук бросает скорый взгляд на это действо, как и все в кафетерии, затаив дыхание, потому что впервые становится заметным, насколько тяжело их начальнику даже просто подняться на ноги. Тот опирается ладонями в начале на колени, пытаясь размять, и первая попытка заканчивается неудачей, потому что Тэхён шипит и валится обратно на мягкую обивку дивана, раздраженно сдувая выпавшую из уложенной прически прядку. Затем он кладет руки на стол, пальцами впиваясь в края и находя нужную опору, и с еле слышным кряхтением все же встает, низко опустив голову и давая себе время перевести дыхание. У Чонгука сердце замирает при виде этой картины, и он тут же вскакивает со своего места, говоря Хосоку и Чимину, что позже вернется, но они оба знают, что это не так, потому что Чонгук скорой походкой подлетает к господину Киму, что-то шепча тому на ухо. Свою руку кладет на его предплечье, кончиками пальцев цепляясь за ткань дорогого пиджака и почти невесомо поглаживая. На людях Чонгук не может позволить себе большего, но Хосок даже отсюда может различить его вскользь брошенные слова: — Тэ… говорил тебе еще полежать дома… ну почему ты такой невыносимый… — и эти причитания, кажется, слышат все, кто припозднился с обедом, в удивлении раскрыв рты. Господин Ким отвечает что-то слышное только Чонгуку, вымученно улыбается, на что бывший реаниматолог только взволнованно хмурится и затем хватает его под руку, уводя из вмиг затихшего кафетерия вслед за собой. Сцена получилась… незабываемой. Хосок лишь тихо спрашивает у Чимина: — Они всегда были настолько очевидными? Но тот в отрицании машет головой, также от удивления потеряв дар речи. — Не всегда. Слышатся тихие перешептывания. Мир полон слухов, но, когда эти слухи рождаются в самом настоящем серпентарии… что ж, у Ким Тэхёна найдутся свои способы воздействия на сотрудников, заставших его в минуты слабости. Хотя кто бы что ни думал, работать на него, конечно, не удовольствие, но прибыльно и почитаемо, а многим достаточно и того, поэтому и крепко держатся за свои места, боясь и слово сказать поперек господина Кима, который по какой-то неведомой никому закономерности всегда оказывается прав. То ли это природная способность убеждать в собственной правоте, то ли действительно здравый взгляд на многие вещи, но именно Ким Тэхён привел эту компанию к монопольному «величию». Не без помощи своего лучика солнца, который чудом оказался в этой сфере… или несправедливостью жизни, все же приготовившей для него нечто большее, чем простую судьбу работяги-врача. — Чонгуку просто нужен был толчок, — подводит итог Чимин, открывая свою подсоленную газированную воду. Но перед этим прижимает прохладную бутылку к своему лбу, измученно прикрывая глаза. — Как и Тэхёну. Посмотри на них, они в своем лучшем периоде, — говорит как истинный сводник. Нашелся личный ангел-хранитель. Хосок смотрит на него удивленно, после сощуривая глаза. — В периоде вечных «хромой козел» и «подам на развод»? — уточняет, чтоб наверняка. — Романтика, согласись? — Хосок молчит. — Да ладно тебе, у них из года в год так, — продолжает Чимин, не дождавшись ответа. — Вечно собачатся перед годовщиной свадьбы, накаляя отношения, а потом ходят с сердечками в глазах. — Я никогда не спрашивал, — задумчиво начинает Хосок, постукивая пальцем по столу. Взгляд невольно цепляется за поднос, на котором стоит полная тарелка супа, и Чон с обречением понимает, что вся непосильная уборка за собой ляжет на его плечи. — А как у них вообще дело-то до свадьбы дошло?.. — О! — резко восклицает Чимин, заставляя подпрыгнуть на месте. — Это моя вторая любимая история после «Я увидел лик Бога». Короче, слушай…       — Скажи мне, — нарочито недовольно начинает Тэхён, поправляя ворот классического кремового свитера перед зеркалом. — Почему я должен проводить свой день рождения в компании твоего отца? — звучит с наездом, которым пытается прикрыться собственная неуверенность. Возможно, впервые в жизни. Чонгук, до этого валяющийся на кровати уже полностью собранным, поднимает голову с подушки, откладывая телефон в сторону. На часах уже семь часов вечера, отец позвал их в половину, и по-хорошему стоило бы уже вызывать такси и выдвигаться из дома, потому что по вечерним предновогодним пробкам практически невозможно проехать. Однако они с Тэхёном продолжают медлить, откладывая показательную порку до последнего момента. — Потому что ему нужен был повод с тобой познакомиться, — спокойно начинает Чонгук, вставая на ноги. На покрывале, которым заправлена кровать, остается мятый след, который Чон мигом расправляет, после осматривая и себя самого. Вполне мог испортить и свои отглаженные вещи, но он честен перед самим собой: отец найдет, к чему придраться, и без этого. А так будет лишний повод позубоскалить, отведя пристальное внимание от Тэхёна. — И потому что в свой день рождения я выслушивал от твоих родителей, что я чертов альфонс, раз ты решил подарить мне машину, хотя мы даже не в браке, — возвращает Чонгук в ответ, потому что те минуты унижения он уже не забудет никогда, а это пресловутое «душечка», каждый раз слетающее с языка госпожи Ким, могло довести до нервного срыва даже самого спокойного человека, коим Чонгук считал себя до недавнего времени. — Справедливо, — впервые в жизни соглашается Тэхён, не имея ничего, чтобы противопоставить такому обвинению. Сам знает — не доглядел за своими родителями, буквально на несколько минут оставив Чонгука одного в их компании и наивно думая, что все обойдется без крови. Разве что немного — попитой у самого Чонгука. Тот подходит со спины, укладывая подбородок на чужое плечо, и зарывается носиком в мягкую ткань свитера, тут же находя ответную нежность, потому что Тэхён вплетает свои пальцы в уже порядком отросшие кудрявые волосы, гладя Чонгука по голове. — Нам нужно перетерпеть это всего лишь несколько часов, — успокаивающе произносит Чонгук прямо на ухо, внимательно всматриваясь в их отражение в зеркале. И все-таки хорошо они вдвоем смотрятся, даже гармонично, прекрасно дополняя друг друга, хоть и может казаться, что это совсем не так. — А потом я весь твой… — и звучит это слишком заманчиво для того, чтобы Тэхён нашел в себе силы отказаться. — Если твой отец не сожрет меня с потрохами, — издает нервный смешок Ким, впервые в жизни испытывая перед кем-то это щекотливое чувство страха. — Только надкусит чуть-чуть, — прыскает Чонгук ему в плечо, крепко сцепив руки на чужой талии и прижимаясь со спины, даже так чувствуя, как быстро-быстро колотится сердце Тэхёна, который, очевидно, пребывает в состоянии легкой тревоги. — Тебе ли его бояться, ну в самом деле? — Вы все в реанимации, — со знающим видом начинает Тэхён, шутливо поднимая палец вверх. — Уж прости, но поголовно больные люди… — Ты о фармакологах принципиально умалчиваешь? Потому что о них либо хорошо, либо никак. — А ты до сих пор не согласился им стать, — Тэхён не упускает возможности кинуть шпильку, на которую Чонгук тут же хмурится, отпуская руки и отходя на несколько шагов назад. — Ну не начинай… — Ким оборачивается, хватаясь ладонями за чужие плечи. — Достаточно и того, что я уже безработный, — с серьезным тоном проговаривает Чонгук, не пытаясь уйти от чужого прикосновения. — Мне тяжело с этим справиться… тебе так сложно потерпеть? Тэхёну не сложно, просто ему не дано понять, как бы он этого ни хотел, насколько это страшно — разочароваться в собственной профессии, на которую положил добрую половину жизни, отбросив все остальное. Насколько это страшно — перекраивать самого себя, внутренне понимая, что когда-то потом будет лучше, но сейчас просто невыносимо. Это у Тэхёна вся жизнь расписана по минутам, и он четко знает, что и как делать чуть ли не с самого детства, а у Чонгука, кроме наставлений отца, ничего нет: и теперь он даже понять не может, была ли это его собственная мечта — уйти в реанимацию — или проекция отцовских чаяний. — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, лапулик, — ласково проговаривает Тэхён, поднимая руки выше, чтобы кончиками пальцев огладить покрасневшие щеки. — Помнишь, что я сказал тебе перед тем, как ты решился написать заявление на увольнение? «Давай делать то, что нравится, вместе». — Помню. — Место в моей компании в любом случае твое, — переходя на шепот. — Даже если ты захочешь испытать себя в чем-то другом… я буду рядом, хорошо? — Будем делать и то, что не нравится, — невпопад отвечает Чонгук, поднимая до этого опущенный взгляд с губ на глаза, смотрящие с несвойственной им теплотой. — Тоже вместе. Тэхён на это слабо улыбается, приподнимая вечно опущенные уголки губ, и переводит простое прикосновение к плечам в крепкие объятия. Чонгук цепляется за его свитер, собирая на нем мелкие складки, и прячет лицо в мягкой кремовой ткани, шумно сопя носом. Потому что тоже очень сильно волнуется. Потому что боится, что его отец все испортит: и день рождения, и настроение перед новым годом, который они решили впервые отметить вдвоем. Отец, встречающий их на пороге небольшой, но богато обставленной студии, не внушает доверия. Чонгук не виделся и даже не разговаривал с ним очень давно — по сути, с момента своего увольнения, когда его буквально сместили с места заведующего, убив всякую веру в человечность и важность собственной профессии. Конечно, Чонгук ушел сам, но все понимают: вынудили. Оттого и теплого семейного воссоединения не происходит, потому что отец, всю жизнь пропахавший в стенах реанимации, такого, естественно, не примет. Тем более, от своей крови. — Я ожидал большего, — вместо приветствия, скептично осматривая внешний вид Тэхёна и подмечая его явную хромоту, сразу же бросающуюся в глаза. Ким от этого ни капли не комплексует, потому что он действительно потерял ногу, но умудрился сохранить жизнь и приобрести новую, готовую идти бок о бок — куда более ценную, нежели его собственная. — И вам не хворать, — лихо проговаривает Тэхён, вежливо протягивая руку. Ему почти удается искренне улыбнуться, как репетировали вместе с Чонгуком у зеркала. У Кима явно отсутствует мышца смеха, но какое-то подобие все же нужно из себя выдавить… оскал старой собаки? в молодости это явно была улыбка лютого волка. Господин Чон смотрит на вытянутую кисть с подозрением, опасаясь, не передается ли зазнайство фармакологов контактным путем, но все же пожимает в ответ, крепко сдавливая костяшки, явно не знающие настоящего труда. Зато у бывшего заведующего ОРИТ силы в руках хоть отбавляй — эти самые руки сотнями вытягивали жизни с того света. У Тэхёна же подход иной, более извилистый, ведь если бы не лекарства, выпускаемые его компанией, то не имело бы смысла ни одно лечение. Вроде бы одним и тем же они занимаются с господином Чоном, но совершенно иным — оттого и непринятие, и неприязнь. — Чонгу, — отец ласково сокращает имя, обращаясь к мнущемуся на пороге сыну, слегка скрывающемуся за плечом Тэхёна. — Я взял из ресторана твой любимый салат. Ну тот… с ананасами, — и глаза загораются благодарностью, пока Тэхён в удивлении смотрит на своего почти что жениха, совершенно не подозревая о данном факте. На будущее возьмет себе на заметку. — Ну все, иди сюда, — и господин Чон раскрывает свои объятия, в которые Чонгук тут же льнет. Тэхён немо наблюдает за этой теплой картиной, думая, что все должно пройти гораздо лучше, нежели знакомство Чонгука с его семьей, но на самом деле все происходит как в том меме: «За ужином с моими родителями обойдись без разговоров о реанимации… две рюмки спустя…». Это была нелюбовь с первого взгляда. У Тэхёна, потому что он считает, что отец Чонгука не прав в своем желании вырастить из того свою копию — сухого скупого человека, взращенного в суровых условиях постоянной борьбы со смертью и обладающего специфическим юмором, который иному человеку вне сферы медицины покажется моментами страшным. У господина Чона, потому что он уверен, что Тэхён — всего лишь очередной мудак, решивший переломать жизнь любимому сыну, чего допустить ни в коем случае нельзя. И Чонгук меж двух огней, безмолвно уплетающий любимый салат за обе щеки, даже не пытающийся вслушаться в чужую полемику. Только обрывки фраз долетают до чутких ушей: — Слова «дежурить сутки через сутки» и слово «смерть» для вас означает одно и то же… — Сейчас очень актуальна гомеопатия, и что, врачи-гомеопаты, защитившие кандидатскую по гомеопатии, теперь у нас шарлатаны с дипломом? — Как-то пошел я на обход в мужскую палату… вечер перестал быть томным… — Врач — это человек, который все терпит и терпит… а потом… все равно терпит и терпит… — Господин Чон, чтобы чего-нибудь добиться в жизни, нужно уйти из медицины в бизнес… Чонгук замечает, что уже на обсуждении темы гомеопатии у Тэхёна начинает дергаться глаз, и в успокаивающем жесте гладит чужую ладонь под столом. Сам не знает, с каких пор его отец, всю жизнь выступающий за доказательную медицину, вдруг стал экспертом в области псевдонауки, которую до недавнего времени всячески отрицал и презирал. И только спустя минуту пространных изречений о важности гомеопатии до Чонгука доходит, что все это специально ради того, чтобы вывести Тэхёна, приверженца истинной фармакологии, из себя. Очень тонко, очень заморочено, но так в стиле отца… и это даже вызывает невольную улыбку на лице, пока Тэхён еле как борется с собой, чтобы не сказать пару ласковых о том, как такой человек мог вырастить Чонгука. Но и у Тэхёна есть способы вызова ответной раздраженной реакции — стоит лишь раз упомянуть, что Чонгук, любимый и обожаемый сын, решил уйти из такой уважаемой и важной профессии куда-то в фармпромышленность… в бизнес, одним словом, который для господина Чона, человека старой закалки, является плевком в душу. И тут уж Чонгуку приходится затыкать все никак не желающий закрываться рот, самодовольно рассказывающий о том, какая срань эта ваша бюджетная медицина и что за ним самим стоит будущее… в общем, затрагивает все болезненные темы, что Чонгук, разрывающийся между двумя важными людьми в своей жизни, сначала краснеет, потом бледнеет и наоборот, желая поскорее выбраться из этого кошмара, заканчивающегося кратким: — Работа в медицине научила меня многим вещам. Одна из которых — это как не чувствовать себя оскорбленным после оскорбления… На что Тэхён, уже изрядно подвыпивший и навеселе, говорит: — А работа в сфере фармакологии — как оскорблять так, чтобы это оскорбление еще годами звучало в голове… И продолжалось бы это до бесконечности, если бы в какой-то момент Тэхён резко не встал из-за стола, с громким стуком отодвинув от себя стул. Чонгук внимательно провожает взглядом каждое его действие, намереваясь пойти следом, чтобы не оставаться наедине с отцом, который в это время бездумно вертит бокалом в руках, расплескивая жидкость по стеклянным стенкам, и берет паузу после утомляющего разговора с ухажером Чонгука. А потом Тэхён падает на одно колено, даже не скривив лицо из-за больной еле сгибающейся ноги, и вытягивает заранее заготовленную бархатную коробочку с кольцом, вызывая искренний страх, а затем и недоумение, и восторг в глазах Чонгука. И господин Чон на своем примере чувствует последнюю произнесенную фразу… такое оскорбление, нанесенное лично ему, не забыть уже никогда. Сына уводят прямо у него из-под носа. Демонстративно и нагло. И не мог же, гаденыш, выбрать другой момент — надо было обозначить собственные власть и превосходство. И Чонгук… что ж, он радостно соглашается на еще даже не озвученное предложение, быстро-быстро кивая головой и падая на колени вместе с Тэхёном, прежде чем обнять его, сцепив руки на спине. Тэхён, нежно поглаживающий его по лопаткам, все косится в сторону господина Чона, безмолвно наблюдающего за данной картиной и без пререканий принимающего свое поражение… в битве, но не войне.       — «Первое правило реанимации: никому не рассказывать о том, что происходит в реанимации», — Тэхён пародирует чужой грубый голос, сбрасывая пальто со своих плеч и по привычке помогая раздеться и Чонгуку, тихо посмеивающемуся с высказываний своего отца. — Так какого черта я уже девять лет слушаю его эти стремные истории про последние койки? — и ему даже не требуется ответа, потому что он продолжает выплескивать все скопившееся за вечер, который он хотел провести наедине со своим мужем. — Или это его «Меропенем обязан принять бой с клебсиеллой». Какого хрена? Еще скажите, что Пенициллин, — с искренним возмущением в голосе. — Какая вообще гадость может убить клебсиеллу… да это работа всей моей жизни! — Быть гадостью? — невпопад спрашивает Чонгук, получая в ответ напускной злостный взгляд. — Ты вот сейчас совсем не помогаешь, — слабо ворчит Тэхён, принимая легкий поцелуй в щеку от уже порядком уставшего слушать чужие распри Чонгука. Каждый раз одно и то же… — Ты мне напоминаешь моего отца в молодости, — нехотя признается он, проходя дальше по направлению к спальне. В доме уже никого — тетушка Кан всегда уходит позже всех, но сегодня Чонгук отпустил ее еще в обед, подарив внеочередной выходной. — Удар прямо в сердце. Еще сильнее оскорбить ты меня вряд ли сможешь, — Тэхён заходит следом, видя на постели разлегшегося прямо в выходной одежде Чонгука. И заставить бы его сейчас встать и переодеться, чтобы не наносить уличной грязи в кровать, но тот выглядит до того разнеженным и расслабленным, что у Тэхёна не то что рука, даже голос не поднимется это сделать, и потому он позволяет происходить данному непотребству, спиной чувствуя озорной взгляд прищуренных глаз. Редко бывает такое, особенно после встреч с родителями с обеих сторон, но сегодня день всех влюбленных, сегодня их годовщина, и настроение такое, воздушно влюбленное, разве что из глаз обоих сердечки не сыплются, потому что этот этап уже давно пройден… почти с десяток лет назад. Даже забываются все недавние обиды, а Тэхён почти не ощущает суставной боли, порядком доставшей и его, и Чонгука, которому вместе с ним приходится переживать тяготы чужой непроходящей болезни. — Вообще-то могу, — нагло ухмыляется Чонгук, и его такого пьяненького до невыносимого хочется заобнимать и положить под бок отсыпаться. Тэхён вскидывает на него взгляд, так и говорящий: «Ну-ка, удиви», и Чонгук продолжает. — Помнишь, как ты сделал мне предложение и где мы после этого оказались? Тэхён тут же корчит гримасу, и вот это уже вполне похоже на оскал старой собаки, только почему-то не улыбающейся, а желающей броситься и укусить. Конечно, помнит. На колено-то он встал и предложение по-человечески сделал, а вот подняться… видит Бог, такой дикий смех господина Чона Тэхён слышал тогда в первый и последний раз. А потом было не до смеха, потому что он реально не мог разогнуться и думал так и слечь в отцовском доме… пока его не подняли в четыре руки на ноги и не повезли в травматологию. Стыдно было — не то слово. Тэхён и по сей день удивляется, как после такого фееричного шоу Чонгук не передумал сказать у венца: «Да». Видимо, и вправду это любовь. — Ну-ну, — все же выдавливает из себя Тэхён. — С моей стороны было диким упущением позволить оставить тебе фамилию Чон. Но подожди, — и едкая угроза в голосе, на которую Чонгук лишь снисходительно улыбается. — Скоро вся компания будет перестраиваться на новый лад. Начнут говорить «господин Ким» и «господин Ким». Смешно тебе, да? — видит, как Чонгук беззвучно заходится смехом, сворачиваясь клубком на постели. — Смейся-смейся, лапулик, но это будет лучший подарок, который ты сможешь мне сделать на нашу следующую годовщину. Десять лет… как звучит-то, да? Чонгук приподнимается на локтях, сыто наблюдая за тем, как Тэхён стягивает с себя вещи, переодеваясь в домашние футболку и шорты — слишком непривычный вид для важного начальника, нагоняющего страх одним своим именем в стенах компании, да и за ее пределами тоже. А сейчас почти мальчик-одуванчик, скромно подхватывающий тюбик с мазью с комода, чтобы снять боль с поврежденного сустава. Мог бы выпить и обезболку, но мешать с алкоголем не вариант — зря что ли столько лет занимается изучением побочек и осложнений, чтобы сейчас наплевательски относиться к собственному здоровью. — Иди сюда, муж, — Чонгук хлопает по кровати, сам же поднимаясь с нее, чтобы пойти помыть руки после улицы. — Будем лечить тебя. Тэхён лишь грустно улыбается на это, до самого конца отказываясь показываться слабым даже перед родным человеком, но это все равно происходит из раза в раз, и Чонгук, который в начале их отношений требовал большой и искренней поддержки, теперь же и сам нередко становится той самой опорой, которую Тэхён, может и неосознанно, но искал всю жизнь. Потому и безропотно садится сейчас на край их кровати, вытягивая больную ногу вперед в ожидании Чонгука, который успевает еще и переодеться, надев на себя излюбленную большую толстовку и теплые штаны — вечный мерзляк, даже несмотря на то, что отопление работает во всю. Чонгук усиленно втирает отдающую ментолом мазь сначала в колено, а потом и по всей голени, присев при этом на корточки. Тэхён лишь тихо шипит каждый раз, когда чужая рука проходится по больному месту, но не пытается отстраниться, зная, что это бесполезно, да и он уже давно не ребенок, чтобы убегать от злых докторов и бояться их. — Что, если я скажу, — вкрадчивым тоном начинает Чонгук, вытирая испачканные в мази пальцы заранее приготовленными влажными салфетками. Тэхён, ждущий, пока это все высохнет, внимательно вслушивается в излюбленный голос, еле слышно мыча и поощряя продолжать. — Что нам снова нужны выходные… — Мы только вышли из отпуска, лапулик. — И что я уже договорился с Чимином и Хосоком о нашем отсутствии… — А совет? — Да к черту их, — вмиг хмурится Чонгук. — Не хочешь — не на… — теряя весь настрой. Тэхён только и успевает словить его цепкими руками за талию, заставляя встать между раздвинутых бедер. Был бы моложе, еще бы и посадил на них… но внезапно стрельнувшее колено тому помеха. И смешно, и грустно. Только Чонгук все равно опускает ладони на чужие плечи и водит ими туда-сюда, делая легкий массаж. — И зачем нам еще выходные? — подначивает его Тэхён, смотря снизу вверх. — Я купил два билета на отдых… — Дубай? — спрашивает невпопад. — Нет. — Ибица? — Лучше, — Тэхён тут же сводит брови к переносице, сильно задумавшись. — Мальдивы?.. Чонгук загадочно улыбается, в отрицании мотая головой из стороны в сторону. Тэхён напрягается, уже заведомо понимая, что не стоит ждать ничего хорошего. — Еще лучше. Санаторий. Тэхён почти что мычит, краем уха слыша чужой заливистый смех и чувствуя, как в его прядках, в которых уже изредка проскальзывают седые волоски, зарываются руки, начинающие нежно гладить по голове. Тэхён упирается лбом в ткань толстовки, собравшейся складками на груди, и обреченно бормочет: — Мы правда будем отмечать наши девять лет в блядском санатории? — и не скупится на выражения. — Именно, муж, — с ехидством в голосе произносит Чонгук. — Тебе надо подлечить ногу, а мне — нервы. Иначе на еще десять лет брака меня не хватит… — Никакого развода, лапулик, — оживает Тэхён, отнимая лицо от толстовки и смотря на смешинки, залегшие на дне темных глаз. — Готов оставить тебя только молодым вдовцом. — Сплюнь блин, — почти взмаливается Чонгук, закатывая глаза. — Какой же ты дурак… — Твой отец назвал меня злым гением с клюкой. И Чонгук кстати вспоминает, как тремя часами ранее перед поездкой к отцу преподнес Тэхёну на годовщину своеобразный подарок — тщательно выбранную и изготовленную на заказ металлическую узорчатую трость… в надежде, что у Тэхёна хватит благоразумия в порыве злости никого ею не убить. Иначе следующую годовщину они, по всей видимости, будут отмечать за решеткой. Зато хоть без родителей.