Что сделает безумный скульптор из неживого камня?

Андрей перелистывал страницы альбома, в котором делал наброски будущих скульптур. Края листов запечатлели его вездесущую привычку в задумчивости рисовать серую лынь.* (*серая лынь – полевая трава с тройными узкими листьями, чёрными цветами, мелкими плодами и горьким запахом) Он раньше не представлял, как прочно в нём засели размышления об этой траве, вернее о том, что он с ней связывал. Выходит, всё это время её стебли исподволь прорастали в его мыслях. «Но с какой целью?» - Андрей вглядывался в небрежные каракули. «Что вы подсказываете мне, куда вы пытаетесь меня привести? Я гадал над вашей тайной ещё тогда, восемь лет назад. Я корпел над ней все предыдущие дни, когда строчил письма в Керавию, но никто из знакомых не смог мне подсказать. Может, сейчас вы заговорите со мной? Я ведь даже сделал скульптуру в виде серой лыни. Травинку увеличил до половины себя и придал твёрдость, лишь бы разгадать. Со мной такое творилось – удивительно, как её, серолицую, тогда не вылепил», - размышлял он, глядя на оживающую статую. Как сейчас ему вспомнился день чуть больше восьми лет назад, казавшийся поначалу в точности таким же, как и остальные до него - стылым, квёлым и бесцветным, точно застиранная ткань. Стрелу радовала лишь пасмурная погода. Яркий дневной свет стал для него невыносим, так же, как и громкая диссонирующая музыка, - и то, и другое ужасно било по мозгам. Наконец-то стемнело, зажглись фонари, и безрадостный день перетёк в раздражающий вечер. Андрей с двумя спутниками шёл по мокрым улицам, и рты у его приятелей не закрывались. - Э, Матвей, точно никого не будет? – придерживая капюшон, лениво поинтересовался Сашка. Это он так, потрепаться хотел, вряд ли его пугала перспектива быть пойманным. Его вообще мало что пугало. - Да спокойно, всё путём. На дежурстве только я и Птаха. Он со мной договорился, будет дома сидеть. Матвей Тёмный шёл впереди всех. Вёл Андрея и Сашку в свои владения, то есть в морг Глешиновой больницы, где работал санитаром – деятельность, идеально подходящая человеку с его наклонностями. Стрела немного повеселел, найдя здесь толику злой иронии. - Давайте быстрее, не то промокнем окончательно, - подгонял Матвей. И дело не в том, что они могли промокнуть, а в том, что ему не терпелось показать им что-то, вернее, кого-то. Кого-то мёртвого, разумеется. Днём раньше он, так же насквозь мокрый, в той же мятой куртке с капюшоном, в тех же ботинках ворвался в общежитие в комнату Стрелы – хвала Свиатлу, его сосед давно съехал, и в комнате не оказалось никого, кроме Андрея с Сашкой, - и с порога заорал про то, что в больнице кто-то там умер. С выпученными глазами кричал, что они обязательно должны это видеть, до Андрея так и не дошло – почему. В общем, он, Матвей, уже все устроил. Как он сказал – ещё несколько суток дамочка точно останется в морге, поскольку чем-то заинтересовала местное медицинское сообщество. Благо, родственники её пока не забрали, но особенно расслабляться не следовало – неизвестно, сколько это могло продолжаться, надо было пользоваться моментом. Второму санитару Птахе Матвей сразу предложил отдохнуть дома, на что тот с радостью согласился. Теперь за Тёмным оставалось протащить всех в морг. Внутри у Андрея вяло дернулся страх и тут же растворился, как дождевая капля в озере. Даже не страх, а так, тень беспокойства при мысли о том, что они собирались сделать. Ничего плохого, на самом деле. В прежние времена, когда вскрытия трупов были запрещены законом, не один врач, художник и скульптор поплатились за это занятие. Ничего нового они не придумали. Просто если бы кто-то раньше сказал Стреле, что он не по необходимости, а исключительно ради интереса посреди ночи потащится в морг с двумя, если так можно выразиться, друзьями по интересам, чтобы сделать зарисовки с мёртвого тела, он бы, наверное, его избил. А сейчас он думал – не всё ли равно? Что-то происходило с ним постепенно, но неуклонно. Его всё меньше стало интересовать то, что другие считали радостями жизни. Без всякой причины окружающее окрасилось для него в серые тона. Андрей просыпался по утрам с пеленой в голове, ужасно бессильным, неприкаянным и злым, и первым же делом натыкался на зеркало, из которого ухмылялась его собственная презрительная мина. Ему хотелось то ли разрушить стены, то ли оказаться где-нибудь, где не ступала нога счастливых идиотов. Изнутри поселилось отвратительно ноющее ощущение. Выслушивать людей стало настоящей пыткой. Иногда он буквально изнывал от желания заткнуть уши. Их интересы, представлявшиеся теперь мелочными, бескрылыми и лишёнными вкуса, перестали вызывать у Стрелы хотя бы жалкое подобие отклика. Он стал избегать привычного общества. Он пропускал занятия, мало занимался скульптурам и сутки просиживал в комнате либо ходил по городу один. Его круг знакомств пополнился вереницей посетителей городских таверн – всей этой сворой прожигателей жизни, вороватых бездельников и шулеров. Несмотря на всю нелюбовь к разговорам, его тянуло в затхлые подвалы, куда подобные типы загоняли себя, инстинктивно спасаясь от дневного света. Там он напивался, порой до отупелого ступора, в котором становилось немного легче, пялился в закоптелые зеркала и полнокровные рожи посетителей. По временам какая-нибудь из рож узнавала его и вовлекала в беседу, обыкновенно происходившую за игрой на деньги. Спустя годы Стрела утешал себя тем, что проиграл приблизительно столько же, сколько и выиграл, на самом деле же он понятия не имел, сколько мелочи спустил на карты, «медяшки», «забытого»* (*«медяшки», «забытый» – названия азартных игр, распространённых в Валини) и кости. С мрачным удовлетворением он подмечал скошенные взгляды, ладони, убранные под стол, манипуляции с рукавами, торжество хитрых усмешек и подмигиваний, блеф, молниеносные подмены фигур и карт, умел отличать болтовню невинную от той, которую заводили для отвлечения внимания, заранее знал, чьи руки выхватят чужой кошель. Любые проявления подлости он научился видеть как в увеличительном стекле и укреплялся в презрении к людям. Порой он сам пугался мелочности, ранее ему несвойственной, а тем временем его ум автоматически вбирал в себя постановку шулерских рук, мимолётные жесты, изгибы уголков рта, расположения зрачков, формы лиц, фактуры тканей, привычные позы. Всё это идеально помогало на время забыться и продлить блаженное бесчувствие. Среди подобного общества, охочего залить глаза крепким пойлом, нередко случались перепалки, быстро переходившие в рукоприкладство. Стрела легко заводился, иногда даже искал повода для ссоры. После случая с Вервиным в парке Децизий он поклялся не брать в руки оружия. Теперь он мог лишь смеяться над той наивностью. В первый же раз, когда одному из игроков втемяшилось, что он, Андрей, неправильно считает очки, завязалась драка, которая едва не кончилась для него на кладбище. После он обзавёлся боевым клинком и усвоил – всегда иметь при себе оружие. Второй урок он затвердил, играя в «забытого» с горсткой молодых бездельников. В тот вечер он, как обычно, обводил взглядом подвал, провонявший табаком, осовелые физиономии собутыльников, нервные пальцы, теребящие фишки, угадывал карты противника по тому, как ложились на стол его локти и бегали глаза. Стрела едва слушал их гордые восклицания, напитываясь презрением к этим отпрыскам зажиточных семейств и к себе как к полноправной части прокуренного пейзажа. Чтобы соответствовать компании, он нацепил свой единственный нарядный костюм, сшитый из ярко-красных, оранжевых и белых тканей. Его долговязая фигура склонилась над столом, распластав обширные рукава. Вдруг с правого бока произошло какое-то шевеление. Из-за большого количества выпитого он не сразу заметил, как один из игроков шарит в его пиджаке, скрывая руки под столешницей. Он сам не понял, как успел подскочить, выругаться и перебросить вора через лавку. Память в доли мига запечатлела недоумение на лице обманщика, вероятного, удивлённого скудным содержимым карманов. Мошенник не собирался запросто сдаваться, он быстро встал на ноги и налетел на Стрелу. В последовавшей свалке ему пришлось обнажить клинок, и лезвие едва не вошло противнику между рёбер. Так Андрей усвоил второй урок – быть настороже. Урок номер два пригодился, когда приятели раненого подстерегли его в Затворном переулке. Их было двое, сам же вор держался за спинами у подельников. Роль мошенника заключалась в том, чтобы указать остальным на Стрелу. Каким-то чудом второй из них не успел даже приблизиться к Андрею, а первый свалился от одного удара клинком. Когда Андрей обернулся с другого конца переулка, тот по-прежнему лежал. Остальные пробежали половину дороги, отделявшей их от Стрелы, и ему оставалось только нестись со всех ног. Андрей так и не узнал, убил ли он нападавшего. Последняя серьёзная стычка произошла рядом с Рознинской галереей, когда на Петера Чремнишу напали свиатлиты, трое плечистых молодых парней. Одного из них Стрела заприметил ещё в галерее. Юноша стоял напротив картин Чремниши, красный, что твоя паровозная топка. Парень уродливо надувал щёки, в гневе непроизвольно сжимал кулаки, а на его широком лице отпечаталась такая ненависть, что Андрею, близко знакомому с подобными выражениями, всё стало ясно. Адепты прежней религии всегда вызывали у него подозрение. Внешне мирные, трудолюбивые, они жили в своих разноцветных, аккуратно прибранных домишках, вид которых навевал сравнения с рисунками из детских книг, молились в пёстрых церквях, расписанных жёлтым, белым, небесно-голубым, золотым, салатовым и немного – красным, неукоснительно соблюдали строгие правила, запрещавшие любые виды морального разложения, к коим относили ругань, игру, безделье и ношение тёмных одежд. Только чувствовалась в них какая-то скрытая агрессия, дремлющий до поры фанатизм, который нет-нет, да и прорывался случайным взглядом, словом, интонацией, неожиданной вспышкой насилия средь бела дня. Андрей искренне не понимал, что приводит таких, как этот парень, на выставки современных художников. В тот раз им удалось отбиться и сбежать, во многом потому, что Стрела предупредил Чремнишу. Андрей оставил на лице фанатика с выставки неглубокую рану, впрочем, это не спасло Петера от побоев в парке Децизий позже, когда он возвращался один. За всем этим Андрей ощущал себя так, словно кончилось топливо, которое требовалось ему позарез. Вспышки кратковременного удовольствия давали лишь некоторые вещи, которые другие считали патологическими. На почве подобного интереса он сильнее сдружился Сашкой – другим студентом-скульптором из ближайшей комнаты, а тот познакомил его с Матвеем из академии медицины. Они проводили время втроём, своей небольшой компанией, впрочем, у Матвея были и другие знакомые, такие же помешанные на эстетике уродства и гибели. Стрела присоединялся к ним всего раз, поскольку разлюбил большие сборища. Чаще торчал с этими двумя у себя в общежитии. Его сосед сбежал в другую комнату, как только предоставилась такая возможность, и Андрей пригласил пожить Сашку – этого мрачного, вялоапатичного пессимиста, с которым было так легко ужиться. Благодаря азартным играм и Матвею, чья коллекция уже не вмещалась у него в комнате, Андрей с Сашкой смогли увешать стены собственной каморки исключительно мрачными изображениями, частью копиями картин знаменитых мастеров, частью – подлинными работами современных малоизвестных художников. Такие передавались среди узкого круга лиц, которых интересовало подобные вещи, а иногда неожиданно оказывались в руках уличных торговцев, у которых продавались за гроши наравне с расхожими городскими пейзажами. Среди них висели поразительно грустные изображения одиноких человеческих фигур посреди ночного леса, безлюдных улиц и неподвижной водной глади. Чуть справа - виды искажённых, полуразрушенных храмов, будто перенесённых в альтернативную реальность, навеянную сном помешанного культиста. Небо заливал кровавый свет умирающих звёзд. Между развалинами двигались фигуры, с ног до головы закутанные в плащи. Ни фресок, ни икон на стенах не было, розетки храмов будто в насмешку вместо витражей украшали перетяжки паутины. На другой картине – изображение смерти, бесцеремонно обхватившей пальцами человеческое лицо, а вот – размытые фотографии людей, заброшенных комнат, старых домов, производящие впечатление по-настоящему призрачных. Множество старинных церквей – на рисунках, на картинах, на гравюрах, на фото, - они теперь стали ему по душе, но не за ту возвышенную лабуду, которая нравилась Светлане Везориной, а за то, что их конструкция походила на скелет древнего ящера. Посреди стены, прямо над кроватью висела одна из его любимых в то время картин. На переднем плане была изображена голова молодого мужчины, а за его спиной парило неизвестное существо, похожее одновременно на птицу, зверя, насекомое и, что было самым жутким, на человека. Голову и тело существа целиком покрывали чёрные перья. Крылья, напоминающие лапы с длинными пальцами, отчасти скрывали лицо и плечи мужчины. Огромные глаза существа, лишённые белков, смотрели прямо, чёрная радужка сливалась со зрачком. Эти глаза и были средоточием того необычного впечатления, которое производила картина – цветом паучьи, разрезом и строением как у животного, с человеческим зрачком, окружённые сплошь черными перьями. Казалось, не может быть ничего более жуткого, чем видеть, как смыкаются его веки. Вот-вот опустятся крылья и потонет человек в отвратительных зверино-паучьих объятиях. Рядом с ней висела самая любимая картина Стрелы – простой карандашный рисунок, на котором путник в драном тряпье сидит, задумчивый, на берегу реки, а рядом с ним не сложены, - нет, валяются наравне с остальным прибрежным мусором, - чьи-то рёбра и позвоночник. Лучшего изображения человеческой жизни и представить себе невозможно. У двери расположились на удивление качественные печатные копии Трамена Вьёля – безумного автора натюрмортов с битой дичью. Андрей находил забавным то, что до помещения художника в сумасшедший дом богатые обыватели с удовольствием развешивали его картины по своим гостиным, а после – срочно убирали на чердаки. Некоторые попросту выбрасывали великолепные подлинники, не найдя покупателей из-за новой моды ругать произведения Вьёля, якобы «болезненные». В действительности даже от беглого взгляда на его работы могло стать не по себе. Волокна и сухожилия он изображал с тем тщанием, с каким портретист выписывает игру света на манжете рубашки. Андрей разместил по центру картину, на которой посреди амбара висела туша убитой лудзиланьи,* (*лудзиланья – парнокопытное четвероногое, обитающее в средних широтах) а из тени с краю выглядывала улыбчивая женщина. Сквозь щели между досок пробивался свет, мягко расстилался по всему амбару, и согретые лучами частицы пыли медленно летали в воздухе. Но сколько жути в этой тишине, сколько ужаса заперто в мирном повседневном довольстве! Стрела был уверен – мало кому удалось заметить, что фигуре лудзиланьи, и без того похожей на человеческую, было придано дополнительное сходство с человеком, а женщину на заднем плане намеренно изобразили более высокой, чем следовало бы, и поставили её в тень, и написали размыто. Её очертания лично ему представлялись не вполне людскими, напоминали о том взгляде, для которого развёрстое тело - действительно лишь комбинация цветов и линий. Он всякий раз ловил себя на том, что любуется сложными оттенками красного, слепящее белого и перламутрового. Так что-то в нём пыталось красотой примирить себя с тем, с чем примириться невозможно, и потому терпело поражение, и вновь, и вновь намертво приковывало взгляд к самому отвратительному. Неподалёку от натюрморта он повесил единственную бытовую сцену, написанную Вьёлем. Картина изображала притон, напоминавший заведения, в которых ошивался Андрей. Никаких деталей обстановки, помимо хлипкого стола и нескольких стульев, не было. Действие напоминало театральную постановку. На фоне матово-чёрной стены суетились знакомые персонажи, кто-то горланил песни, где-то перекидывались в карты. Справа завязалась весьма правдоподобная драка, блестели лезвия, на головы опускались табуретки, ставились подножки, разбивали посуду, подначивали противников. На левой стене располагалось окно, но самого окна не было видно, на его присутствие намекал тонкий луч света, введённый в картину в качестве единственного источника освещения. Свет пробивался, очевидно, из-под приподнятых ставней. На подоконник облокачивался лысый парень. Разомлевший от выпитого вина, он сидел расслабленно, наблюдая за лучом, как кот, и придурковатая улыбка расплывалась на его лице. Всё было в точности как в его, Андрея, нынешней реальности – одни люди и рожи, и напряжение, и эмоции, которые они бросают друг в друга, как грязь. Не без помощи Матвея они собрали себе скромную библиотеку. В неприметном шкафу красовались книги из самых таинственных и мрачных, когда-либо написанных человеком. Все лучшие произведения стиля падения, которые так не любили выдавать в университетской библиотеке: «Иначе» Глостера, его же роман «За осью», сборник стихов Перена «Грани коварства» - строки до ужаса реалистичные и беспросветные, при чтении которых у Андрея внутри натягивалась какая-то струна, в точности вторящая словам книги. За ними стояли «Стихи в прозе» Маля, потрясающе образные, пропитанные ледяным ветром, туманом и мокрыми набережными, все до одного про потери и расставания, в том числе его любимое, «Истончённый шарф». Слева - более позёрский и истеричный, а потому более известный Огюст Фераль с его многочисленными романами, стихами и пьесами, написанными просто, но красочно, не столько словами, сколько яркими образами, напичканными псевдомистикой вроде призраков, тёмных духов и нечисти – на вкус Андрея он был слишком поверхностен, но Сашке с Матвеем почему-то нравился. Дальше – исторические книги, вроде «Истории Снеговой войны» Шаролина – про самое жестокое и бесславное время в истории Валини, «Бунт Десяти, его подавление и последствия» Зувина, «Гонения на иноверцев с 1176 по 1344 гг., история становления свиатлитства» Литайного, - нет, всё-таки Снеговая война – не самое жестокое время. С изуверством инквизиции в период гонений, шедших, как иронично заметил автор, рука об руку с окончательным становлением религии, не сравнился никто. Кропотливое разглядывание иллюстраций из этой книги почему-то стало приносить Андрею особенно извращённое удовольствие – в сложных, до чудовищного механистических пыточных устройствах, в виде истощённых тел, открытых ран, застывших взглядов и ртов, раскрытых в крике боли, казалось, отразилась то главное, что всегда пытаются прикрыть сладкой ложью. А до чего талантливо передавали каждый оттенок эмоций изображения публичных казней. В этой многолюдной толпе не затерялись стражи порядка, палками сгоняющие народ на площадь, - кто с бессильным раздражением, а кто и упиваясь мизерной, но властью. Без внимания не оставлен ни один мучительно замкнутый в себе взгляд, ни одни глаза, прикованные к пыткам вопреки желанию, ни одни губы, сжатые в немом возмущении, и ни одна рожа, текущая кровожадным наслаждением. Над всем этим - гордая осанка инкизитора, сознание правоты выбито на его лице, и от его фигуры расходятся лучи. Эти небольшие рисунки, - как правило, скопированные с гравюр, - были, пожалуй, самой точной и самой исчерпывающей иллюстрацией жизни человека того времени. Достаточно увидеть, и ощутишь, как страх нависает иссиня-чёрным облаком, которое можно потрогать, почувствуешь, как давится в зародыше мысль, потому что мысли людям тогда замещали образы колесуемых, сжигаемых и раздираемых в клочья. Для того, чтобы развеяться после подобного чтива, не могло быть ничего лучше, чем «Путь из Миневии в Керавию и обратно» - неимоверно живой рассказ о шатаниях молодого бездельника с воровскими наклонностями в конце восьмого столетия. Андрей провёл не один вечер, развалившись на кровати с флягой дешёвого вина в одной руке, и «Путём» - в другой. Ему доставляло настоящее удовольствие погружаться в жизнь тех городов и деревень со всеми их мелкими происшествиями - кражами, обманом, жульничеством, интригами местного пошиба, мелочной местью, пьянством, зависимостями всех видов, развратом, извращениями, привычной насмешкой над всем и вся, доходившей до надругательства, – хоть над моралью, хоть над религией, хоть над захоронениями или законом. От начала и до конца всё было написано с очаровательной иронией, ни единого намёка на осуждение. Автор точно не замечал, насколько разложены морально его персонажи, поскольку сам родился в одном из тех времён, когда жизнь снимает маску благопристойности. В запирающемся шкафу Матвей оставил «Криминалистику» Талля, «Врождённые уродства» Цаплина, «Вскрытие тела при насильственной смерти» Отеренина и другие «настольные» книги. Они уже подходили к моргу. Матвей поторапливал обоих на входе. Плащи скидывать не стали – в морге царил холод, ощутимый с самого порога, - сразу пошли в прозекторскую, оставляя на полу мокрые следы. Из-за двери прозекторской тянуло рябой жижей, которую здесь использовали для сохранения мёртвых тканей. Андрей вспомнилось, каким тяжёлым и едким поначалу казался этот запах. Неясно, в чём тут было дело, но, так или иначе, отвращение перед запахом рябой жижи полностью оставило Андрея. Он ощущал её в воздухе, но не испытывал желания отшатнуться или хотя бы прикрыть нос рукой. Внутри царил строгий минимализм. На кафель ложились отблески цвета болотной тины, в противоположной от входа стене вырезан пустой квадрат окна, а за ним – чернота, лишь немного разбавленная светом фонаря, который и разбрасывал эти отблески сквозь мутно-зелёное стекло. По обе стороны от них располагались металлические столы на колёсах. Андрей направился к правому, на котором лежало тело старухи со снятым скальпом, но Матвей жестами подозвал его к левому столу. Стрела подошёл ближе и стал разглядывать лицо трупа со спокойным интересом. Необычным было уже то, что умершей, - а это была молодая девушка, на вид лет двадцати, - умершей не успели закрыть глаза, и теперь в потолок всматривались два мутных зрачка, окружённые с коричневыми пятнами. У него сразу возникло желание зарисовать лицо – его черты были красивыми и отталкивающими одновременно. Андрей достал карандаш с блокнотом и уже приготовился набросать заострённый овал, обрамлённый чёрными волосами, впалые глазницы, вытянутый нос и крупные, разлетающиеся брови, как к нему обратился Матвей: - Ты подожди, внутри она гораздо интереснее. Сашка усмехнулся, Андрей же никак не отреагировал – циничные шутки давно перестали его возмущать. Матвей откинул простыню, и всем стало видно, что у мёртвой девушки необычно высокий рост, длинные, тонкие руки и ноги, будто лишённые жировой ткани, под стать им длиннющие пальцы, и вся она худая до невозможности. - Она что, голодала? Какие впалые щёки, - Сашка озвучил мысли Андрея. - Нет, этого с ней не происходило. Тут вещи более странные. Матвей достал из деревянного шкафа перчатки и какие-то бумаги. Перчатки он надел на себя, а бумаги передал Сашке. - Держи. Читай, начиная с этого места. А ты, Андрей, сейчас будешь рисовать, а что - сам увидишь. На этих словах он аккуратно развел края глубокого разреза, проведенного через середину живота и грудной клетки. Андрей с Сашкой отступили от неожиданности. Возглас удивления застыл у них в горле и повис во взглядах, которыми они обменялись. Андрею показалось, что он увидел какую-то невообразимую анатомическую диковинку из тех, что выставляют напоказ в прозрачных сосудах с рябой жижей. Матвей обстоятельно продемонстрировал им утроенное сердце, верхняя часть которого располагалась едва ли не в шее, а в нижнем из сердец красовалась огромная дыра, под которой свернулся сгусток тёмной крови размером с небольшой мяч. Затем показал удлинённые бугристые лёгкие, изорванные у нижних краёв на тряпки с бахромой, непонятные выросты, выглядывавшие из сухожилий, огромную печень, закрывавшую собой половину брюшной полости, местами прорезанную какими-то линиями, напоминающими молнии, а местами изрешеченную круглыми дырчатыми ходами. Андрей старательно зарисовывал всё подряд. Сначала он не замечал, что ноги умершей слегка искривлены, а руки и вовсе напоминали изогнутую тетиву лука – всё это стало очевидным, когда Матвей продемонстрировал им кости. В некоторых местах выделялись грубые мозоли от сросшихся переломов. К удивлению Стрелы, всё это показалось ему … красивым. Уже не в первый раз он ловил себя на том, что вид внутренностей иногда вызывает в нём не отвращение, а интерес и даже восхищение причудливостью линий и сложностью строения. Он не смог бы точно сказать, когда это началось, но помнил, что ещё года три-четыре назад думал совсем иначе. Андрей помнил, даже слишком отчётливо, как в один из пасмурных дней на исходе лета бродил по полю и разглядывал высохшие травы. Его блокнот наполнился зарисовками лыни серой – в иссохшем виде она смотрелась прекрасно. Не иначе как отсюда взялось его нынешнее увлечение натюрмортами с жухлыми листьями и гнилыми плодами. Увядание придало серой лыни удивительный выжжено-чёрный оттенок, так хорошо сочетающийся с охрой полевых колосьев, сделало её жёсткой и витиеватой так, что каждый из её листьев причудливо закручивался вокруг стебля. Растение словно и не разрушилось, а только приобрело сложность и красоту, которой не обладало в период цветения. Так он ходил, пока среди трав не натолкнулся на мёртвую птицу с разодранной грудкой, облепленной землёй, кровью и грязными перьями. Его передернуло от омерзения. Андреевым размышлениям положил конец голос Сашки, посреди тишины звучавший особенно замогильно: - «24-го стеребренника», - в прошлом году, значит, - «больная поступила к нам из Особской клиники без пяти полночь». - А это какая? - Это через дорогу и ещё три двора направо, психическая. - «При поступлении – вид классического отёка лёгких. Прибыла в сопровождении санитаров, которые записями о больной не располагают. После разговора с ними и осмотра причину выяснить не удалось. Проводим лечение вдыханиями паров настоя веретилени травянистой. Благоприятный исход маловероятен, ожидаем смерти в течение ближайшего времени. Врач Мирна Тольная. 25 стеребренника. В половине первого ночи состояние больной разрешилось внезапно и без видимых причин. Дыхание свободное. Больная пребывает в повреждённом сознании, ворочается в постели, стонет, издаёт странные гортанные звуки. Оставлена в палате. Ожидаем сведений из Особской клиники. Приходил отец пациентки, рассказал самые общие сведения, однако ничего, что прояснило бы состояние. 26 стеребренника. В ночь с 25 на 26-е состояние (отёк лёгких) повторилось, по внешним признакам продолжает соответствовать классической картине. Эпизод длился более двух часов, что необычно для нарушений подобной тяжести. Вдыхания паров настоя веретилени травянистой проводились с самого начала, однако никакого заметного влияния на ход приступа не имели. Причина неясна. Под вопросом – аллергия (на что?). До этого больная находилась в палате под постоянным присмотром, спала. По-прежнему ждём сведений из Особской, их длительное отсутствие настораживает». На Андрея накатило знакомое чувство покоя, полюбившееся ему в последние месяцы - то самое, за которым он теперь приходил на кладбища, в морги и заброшенные дома, ради которого часами штудировал литературу, посвящённую самым мрачным страницам человеческих жизней. Чувство, похожее на стук капель по крыше в беспросветно дождливый день. В последнее время эта злобная успокоенная печаль сходила для него за острое удовольствие, от которого горели глаза у его приятелей – достаточно было посмотреть на Матвея, чтобы в том убедиться. Всё в мире на какой-то миг встало на свои места. «Всё разрушается и гаснет, полное жизни - умирает, и любая красота в конечном счёте оборачивается уродством». Здесь никто не обманывал ни себя, ни других, твердя, что это не так. Это бескомпромиссное знание было разлито по всей комнате – оно было в холодном кафеле стен, в монотонном свете фонаря, в исковерканных внутренностях, им дышали разрушенные болезнью ткани, искривлённые кости, о нём твердило это пугающе неподвижное лицо с запавшими глазами. - «27 стеребренника. За прошедшие сутки у больной дважды отмечался сильный жар, держался с первого часу дня до второго и с четвёртого до девяти вечера. Также в периоды жара – одышка, пот, иногда кашель, жалобы на боль в горле, нехватку воздуха. В нижних отделах лёгких – все признаки воспаления. Больная заговорила со мной, коротко рассказывала о себе. Во время лихорадки сознание нарушается, кричит, размахивает руками, зовёт на помощь, с широко раскрытыми глазами смотрит в одну точку на потолке, однако может высказать отдельные жалобами на самочувствие, ответить на простые вопросы. Попеременное развитие и разрешение лихорадки не удаётся ни с чем связать. Проводится согревание, даётся тёплое питьё, в том числе отвар из серебристой нервны и коры чремниши обыкновенной. Отправила с посыльным записку в Особскую, если в течение суток не ответят, отправлюсь туда лично. 28 стеребренника. Лихорадка не возобновлялась, однако сегодня в полдень больная пожаловалась на боль в правой ноге и неспособность опираться на ногу. После самого беглого осмотра очевиден перелом малоберцовой кости, которого ранее определённо не было. Больная не помнит о падении, отрицают его и сёстры. Договорилась о том, чтобы её осмотрели ещё несколько врачей, и сама повторно осмотрю несколько раз за эти сутки. Наложена повязка. Принесли бумаги из Особской. Пациентка находилась у них впервые, лечилась от болезни вселения на протяжении трёх месяцев. Записи не содержат ничего, что прояснило бы состояние. Через посыльного передано, что необходимы более подробные сведения. 29 стеребренника. Сегодня общалась с Петром Завитовым, врачом Особской клиники. Разговор ничего существенно не прояснил. Творится странное – у пациентки прошла боль в ноге, исчезли все признаки перелома, на его месте – зелёная сыпь, множество круглых пятен разного размера. Никому из нас не случалось раньше видеть подобной сыпи. Разговаривала со всеми врачами, наблюдавшими за ней, и с сёстрами - все подтвердили, что перелом был. Больная сегодня в обычном сознании, в целом чувствует себя хорошо. К истории прилагаю записи из Особской клиники». Саша пролистнул в начало записей, затем в конец, принялся изучать лист за листом, но тут его остановил Матвей: - Не ищи, нет их, эти придурки спрятали куда-то отдельно. - Зачем? - Непонятно, но я успел заглянуть. Там пишут, что она в бреду говорила о культистах, которые вселили в неё некое существо, вроде духа. В сумасшедший дом её привёз какой-то тип, кем он ей приходился – неясно. Оставил без лишних объяснений и исчез как в пустоту. И вот ещё. Матвей кивнул на истрёпанный лист бумаги. На листе острым карандашом были нанесены многочисленные линии – то ли беспорядочная штриховка, то ли абстрактный рисунок – непонятно. В левом нижнем углу выделялась деталь покрупнее – заключённое в круг изображение женщины в развевающемся платье, стоящей напротив дерева с необычными, извитыми лианами вместо веток. Изображение делилось на две половины, левая его часть – та, в которой стояла женщина, - обведена только по контуру, а правая – с деревом, - густо заштрихована в несколько слоёв. - Видели что-то подобное? Андрей помотал головой, а Сашка внезапно задумался. Затем ответил не слишком уверенно: - Было что-то похожее в газетах. На этот рисунок, - он показал его приятелям на вытянутой руке, - довольно громкий случай был. Помните историю с исчезновениями людей в Штормовой? Все закивали. Андрею отлично помнились оживлённые споры о деревне, которая внезапно перестала подавать какие-либо признаки жизни, а отряды, направленные туда, пропадали без вести. Про Штормовую в прошлом году говорили все подряд, а потом резко перестали. Интерес схлынул сам собой, и новых заметок на эту тему больше не появлялось. Пока листали историю, Сашка запоздало обратил внимание на первую страницу и зачитал: - Имя: Светлана Везорина, возраст… - Да не может такого быть! – У Андрея перехватило дыхание. Пелена равнодушия прорезалась. На какое-то время мысли испарились у Андрея из головы, он просто застыл от неожиданности. Тут же всплыло спасительное разрешение ситуации. «Это, должно быть, ошибка», - так он решил. «Да, точно, по-другому и быть не может. Они перепутали… или есть кто-то с таким же именем и фамилией… или она лечилась в этой больничке, и листок из её карты по ошибке перекочевал в записи о другой больной… или бестолочь Матвей перепутал записи. Да, наверняка так и есть». - Ты что принёс? Это не про неё… - Как не про неё, ты с ума сошёл? Во! – Матвей ткнул пальцем в обложку. - Что тебе не нравится? – Сашка монотонно продолжал, - «Светлана Везорина, возраст: 20 лет, бывшая студентка Керавийской академии искусств, факультет живописи. Стой, а это не… «Невозможно, бред…» - Не может это быть она. Она совсем по-другому выглядит! «Однозначно ошибка. Эта высокая, а Света была ростом чуть ниже среднего. Эта костлявая как смерть, длинноносая, в лице всё крупное, резкое… каждая чёрточка… не её лицо, у Светы было… изящней, что ли, более хрупкое. И тело точно не её. Люди так за всю жизнь не меняются, не то что за год». Матвей откликнулся: - А в чём дело? Ты её видел, что ли? - Он с ней спал на третьем году, - вяло прокомментировал Сашка. Оба приятеля переглянулись. Андрей мысленно проклял всю ситуацию. «В голове не укладывается…». Сашка отложил историю болезни и потянулся к простыне, чтобы накрыть тело. - Нет-нет, оставь. - Андрей, мы можем… - Нет, продолжай. Саш, читай дальше. Просто… Как? Смотреть на тело оказалось не сложно, ведь мозг просто не видел никакого сходства... Матвей твёрдо посмотрел на него. - Здесь очень странное дело, Андрей. Сейчас ты услышишь такое, что можно поседеть. - Уверен, что хочешь слушать? – вмешался Саша. - Хочу. Это безумие какое-то… - Безумие. - Она оставила академию в позапрошлом году после первого летнего дня, - Андрей размышлял вслух, ни к кому особенно не обращаясь, - просто отчислилась и уехала, не предупредив. Почему? Куда? Ни слова. Мне кажется, я видел её на Мшистой улице. Это было… Это было тоже летом, значит, через месяц или полтора, не больше. С ней были двое, женщина и мужчина. Только я их плохо помню. Она не откликнулась, а я не догнал. Если это, конечно, была она. «А потом мне полюбилось бродить по заброшкам и кладбищам». Матвей достал из черепной коробки мозг, выглядевший так, будто часть его перевернули, поставили в вертикаль и закрутили колесом. Пока Саша скучным голосом зачитывал всё более сухие заметки Мирны Тольной, сквозь которые ненароком пробивались фразы, выдававшие ужас, Андрей под литанию «воспалений лёгких», «деформаций суставов», «обызвествления хрящевой ткани», «множественных опухолей», «преходящих судорог», «внезапных отёков лёгких» с «неясным воспалением печени» и «распространённой тотальной деструкцией» разглядывал то, что когда-то, как утверждал этот псих Матвей, было Светланой Везориной. Сашка тем временем дошёл в своём чтении до прошлого месяца. Андрей прислушался внимательней. - «36-го числа месяца снега. Вынуждена написать о новых симптомах, которые не упоминала ранее. Причина, по которой я не писала о них, заключается в том, что, как ни странно это прозвучит, никто из нас до настоящего времени не верил собственным глазам. Лишь после недавнего обсуждения я могу с уверенностью утверждать – внешний облик больной претерпевает выраженные изменения. Имеют место увеличение роста, в настоящее время 1 нильфен 2 бремолы,* (*нильфен – единица измерения расстояний и длины в империи Валини, приблизительно 1,5 м; бремола – единица измерения длины, приблизительно 20 см) при прибытии в нашу клинику – 1 нильфен ½ бремолы, при произвольных колебаниях веса от 6 до 10 сетун,* (*сетуна – единица измерения массы, приблизительно 7 кг) удлинение конечностей, в том числе пальцевых фаланг, лицевые деформации, вероятно, связанные с удлинением носовых хрящей, углублением глазничных впадин, изменением формы надбровных дуг и скуловых костей. Необычным является ступенчатый, а не постепенный характер нарастания деформаций, как того можно было бы ожидать. Более того, стремительные темпы развития данных изменений, не доходящих до степени уродства, однако несомненно к нему ведущих, нехарактерны ни для одного известного заболевания». Вот почему Андрей её не узнал. Полная перемена всего – и строения, и внешнего облика. В голове зациклилась дурацкая песня про шатёр, вертелись привычно недоделанные мысли: «всё разрушается, полное жизни умрёт, красота обратится уродством». Его посетило непонятное сомнение. Что-то стало подтачивать его изнутри, а дальше и вовсе началось странное. Какое-то мгновение он смотрел на всё другими глазами, видевшими неимоверно много, быстро и одновременно, и от этого у Стрелы закружилась голова. Нахлынуло странное безразличие, - не то обычное для него безразличие, которое, как он теперь понимал, было чистым позёрством, а другое, абсолютное безразличие к миру, людям и себе самому. Он отчаянно захотел, чтобы это прекратилось. В этот же момент в прозекторскую ворвался какой-то старый пень – Андрей с Сашей его раньше не видели, а вот по лицу Матвея пробежало нечто вроде узнавания. Из-под застёгнутого пальто у мужчины выглядывал воротник пижамы. Вслед за дедом плёлся Птаха – рыжеволосый курчавый парень, весь растрёпанный, наспех одетый в мятое. Он виновато уставился в пол, и глаза у него еле разлеплялись. Оба выглядели так, будто их только что выдернули из постели. Последовала неимоверно бездарная сцена, не вызвавшая у троих приятелей ничего, кроме истерического смеха. Дед, - по видимому, кто-то из мелицинской академии, к которой относилась Глешинова больница - размахивал руками и что-то орал, и не было той ноты, которую он не смог тогда взять. Общий смысл ора сводился к тому, что он глубоко возмущён, а потому собирался позаботиться об отчислении Тёмного, - решение показалось Андрею очень и очень мудрым, и вообще, давно пора было это сделать, - а Андрея с Сашей старик намеревался сейчас же выгнать прочь, если, конечно, у них не появилось желание пообщаться с полицией. Оба равнодушно ухмыльнулись. Они вышли в дождь под несмолкающие проклятия и бесплодные попытки пристыдить, и направились по домам. Матвей задавался вопросом, кто ещё мог обо всём узнать, Сашка вяло ругался на старика, а Андрею, по правде сказать, было абсолютно всё равно. Засыпал он с трудом. В голову настойчиво лезло лицо Светланы, искажённое до неузнаваемости. Он пытался успокоить себя, убеждал, что сегодня всего лишь в очередной раз получил ещё одно, может, чересчур реальное подтверждение тому, что всё в мире болезненно, уродливо и мертво. Ему хотелось укрыться под одеялом своего обычного хода мыслей. Ночью началась дикая вереница вложенных друг в друга кошмаров, в каждом из которых он был уверен, что не спит. Ему казалось, что дверь в комнату открыта, а рядом с постелью стоит Светлана в своём новом облике. Он хотел прогнать её, но, как часто бывает, не мог ни говорить, ни двигаться. Постепенно образ Светы становился всё более размытым, пока в каком-то по счёту сне не превратился в постепенно наползающее тёмное пятно. Наконец за окном начало пробиваться утро, и он решил, что всё, наконец, позади, перевернулся на другой бок и снова заснул. На этот раз страха не было. Было множество образов, сменявших друг друга с поразительной скоростью, и все их он забыл, кроме одного, – он помнил, как что-то схватило его и понесло всё выше и выше, так, что от высоты занимался дух, а потом - падение. Последним, что он увидел перед тем, как открыть глаза, было совершенно непроглядное серое пространство, вихрь и сияющая белая точка, за которой, как за кометой, тянулся светящийся хвост. Белая точка подпрыгнула вверх и затем, будто с балкона, полетела внутрь серого пространства и скрылась из виду. По какой-то причине этот огонёк казался ему ужасно притягательным. Андрей проснулся с ноющей тяжестью в груди, и его захлестнула печаль от мысли, что он что-то упускает. Как ни странно, после этих событий Андрею стало намного легче. Непонятная болезнь ума с каждым днем отступала всё дальше и дальше, сменяясь обыкновенной грустью от потери. Он действительно ощущал себя как выздоравливающий после длительного помешательства. Первым делом он убрал с глаз долой часть книг и снял со стен некоторые картины – не все, лишь те, в которых не было ничего стоящего, помимо эстетики уродства. К нему возвращались прежние его вкусы вместе с отвращением к подобным темам. Он снял со стену репродукцию Вьёлевского «Притона», собираясь выбросить его с глаз подальше, но вдруг пригляделся повнимательнее и передумал. Лицо мужчины у окна перестало казаться ему глупым, поза же говорила не об излишке выпитого, а о прямо противоположном. Посетитель пребывал в состоянии собранного выжидания, и в уголках его раскрытого рта Стрела отчётливо читал смесь изумления и тревоги. Сам он позже решил, что именно встреча с по-настоящему необъяснимым вывела его из болота, в которое он был затянут целый год. На Сашу его перемены никакого впечатления не произвели – тот всегда оставался монотонно мрачен и циничен сверх всякой меры, - но таинственная история Светланы и его заинтересовала. Видит Свиатл, каждый из них по своим причинам приложил все усилия, чтобы выяснить, что же всё-таки произошло. Они терроризировали Матвея расспросами о персонале больницы. Под конец Андрей мог с закрытыми глазами составить список сотрудников, сменявших друг друга в течение последнего года. От Матвея же он узнал, что работников больницы несколькими днями позже допрашивали полицейские. Вместе с Сашей и по отдельности они разговаривали со студентами-художниками, особенно с одногодками, и всегда старались ненавязчиво перевести разговор в нужную им плоскость, но то было бесполезно – где Светлана пропадала и что в итоге с ней произошло, никто не знал. Самым рискованным из того, что они тогда проделали, было достать полицейские медали - то ли настоящие, то ли поддельные, - и явиться в Глешинову больницу с «повторным» допросом. Они и сами не знали, где Матвей добыл эти тяжёлые серые броши, они выглядели совсем как настоящие. Немного побродив по корпусу, где лечилась Светлана, они выбрали в жертвы молодую сестру по имени Мария. Изо всех лиц, встреченных в отделении, её казалось наиболее доверчивым, тем более рядом с сестрой в тот момент не было никого – чем меньше свидетелей у их разговора, тем лучше. У неё не возникло ни малейшего сомнения в том, что они следователи или кто-либо ещё из полиции – медали убедили ее полностью. Они беседовали в отдельном кабинете. Мария нервничала, часто опускала глаза, теребила светлые пряди и вздыхала. Андрей начал расспрос успокаивающей фразой, чтобы заверить сестру в том, что разговор совершенно безопасен. Его слова подействовали, она заговорила тихо и неуверенно: - Я не боюсь, дело не в этом. Меня тогда, в первый раз не допрашивали. Скрывать мне нечего. Просто…, - Мария вытерла пот с лица, - просто от самой этой истории тревожно. После пары вопросов она собралась с мыслями и рассказала то, что знала: - Её привезли в прошлом году из Особской больницы. Знаете? Для душевнобольных. В первую ночь она буквально захлёбывалась пеной из лёгких. Доктора её откачивали долго и трудно, так и не поняли, почему это случилось. В конечном счёте всё списали на аллергию. Собрались возвращать обратно, и тут снова приступ. Постепенно всем стало ясно, что она здесь задержится надолго. Болезнь оказалась сложнее, чем думали с самого начала. - Кто её привёз? - Не знаю. - Расскажите, пожалуйста, про её болезнь. Что вы именно видели, что доводилось слышать? - Было всё - судороги, непонятные высыпания, удушье. Пульс учащался ни с того ни с сего, даже пропадал иногда. Кожа моментально меняла цвет. Перенесла воспаление чуть ли не всех возможных органов. Все эти проявления были…, были такими жуткими, все казалось страшно… гротескным. Человек ведь не может жить с такими расстройствами. Но это было реальным, и она продолжала жить. Её тело буквально ломалось изнутри. - Оно выглядит крайне необычно. - Да, болезнь её изменила. Знаете, что больше всего пугало? То, что это происходило быстро. Не раз - прощаюсь с ней вечером, наутро прихожу, вздрагиваю – совершенно другой человек. Когда работаешь в больнице, всякого насмотришься. Здесь есть люди с тяжелейшими уродствами, но я привыкла, спокойно смотрю на них. Только с Везориной было по-другому, меня от одного взгляда на её лицо начинало трясти. - Что вы сами думаете о её болезни? - Да вы что, этим не я занимаюсь! Вам надо поговорить с врачами. - Я сейчас хочу узнать то, что говорилось при вас. Заключение было составлено крайне… расплывчато. - А я-то что могу в этом понимать, если они сами не знали? Кто её только не смотрел. Кровь забирали по нескольку раз за неделю, а что толку? - А кто-нибудь не из больницы её смотрел? - Вот тут я сама поражаюсь, такая больная – и никому больше о ней не известно. Вам, наверное, лучше профессора расспросить, как выйдете – вторая дверь справа. Я краем уха слышала, он всё собирался про неё написать, но почему-то руки не доходили. Говорил, отвлекаюсь, стоит за бумаги усесться. Может, и так, а я думаю, ему просто было страшно. Потому что нам всем тут было страшно. - Замечалось ли необычное в её поведении? Она ведь поступила из психиатрической клиники. Может, говорила о чём-то своеобразном? - Иногда она вела себя совершенно нормально, но иногда психическая болезнь проявлялась. Наверное, все они себя так ведут, я не знаю – я пока мало видела подобных больных. В такие моменты она лопотала что-то бессмысленное. Причудливые слова, будто на иностранном языке. Потом замолкала, и это состояние было самым жутким. Понимаете, она разглядывала всё вокруг, и людей тоже, таким длительным взглядом, что меня насквозь пробирало. До неё было невозможно достучаться – не реагировала, во всяком случает так, как реагируют обычные люди. Бессмысленно ходила по палате, несколько раз так же бессмысленно пыталась уйти из больницы, один раз с балкона выпрыгнуть. Мы её запирать стали. Потом в отдельную палату переселили, когда у неё завелась привычка к кому-нибудь подойти близко-близко, и сверлить глазами, как будто собирается ударить. - Что она делала в нормальном состоянии? - В основном писала картины. Вы, должно быть, знаете – она училась на художника. - Кто-нибудь её навещал? - Только отец, старый такой господин. Это он ведь он приносил холсты и краску. У нас есть отдельная комната, где этим можно заниматься, да и её палата была достаточно просторна. Потом он перестал приходить, умер, насколько мне известно. - Что она рисовала? - Разное. Пейзажи, натюрморты, портреты реже, потом что-то не вполне понятное. - Что-то особенное? - Это прозвучит глупо… Я ведь совсем не разбираюсь в картинах. - Всё равно скажите, это может быть ценным. - Хорошо, только не смейтесь, если это полная ерунда. Мне кажется, тут была закономерность. Поначалу её картины были… более реалистичными, что ли, и цвета в основном тёплые. Потом они становились всё непонятнее. Фантасмагории, так их называют? Странные, противоестественные картины. Это, наверное, не очень важно, но первые из них мне даже нравились, они светлые. Приглашают – «подойди поближе». Те, что она написала позже – полная противоположность, цвета холодные, синий в основном, белый, фиолетовый. И сами картины холодные, отталкивающие. Их нормальному человеку понять, мне кажется, невозможно. Чувство от них, как будто рядом с тобой - чёрная дыра. - Что с ней происходило накануне смерти? - Ничего такого, что я бы заметила. Вечером она была спокойна, в ночь не потревожила никого и звуком, а наутро ее нашли мёртвой. Так и не ясно до сих пор, что её убило. Ещё перед тем, как ее похоронили, в морг пробрались трое студентов – не знаю, зачем, возможно, просто поглазеть хотели. Больные на голову, так я считаю. Их много сейчас, - Андрей с Сашей переглянулись, но медсестра ничего не заметила, - слышала, что странные, нездоровые, словом, по всему виду просятся в сумасшедший дом. Сестра в очередной раз вздохнула, разгладила край платья и подытожила: - Удивительное дело, до безобразия. Как есть отдаёт чем-то неправильным. Больше ничего содержательного им выяснить не удалось. Они попробовали зацепиться за исчезновения людей в Штормовой, но расспросить было практически некого – большинство успели наглухо забыть об этой истории меньше, чем за год. Впрочем, всегда найдется хотя бы горстка чудаков, повёрнутых на нужной теме, и не важно, что она из себя представляет. Именно с такими Саша и свёл Андрея. Оба ушли в больших сомнениях по поводу того, была ли им вообще полезна беседа с этими безумцами, впрочем, впоследствии их сомнения развеялись. Из стоящего удалось получить кипу газетных вырезок за 2676-2677 годы, когда проводились поиски пропавших. Это помогло освежить в памяти события годовой давности. Кроме того, их натолкнули на интересное исследование местного быта, культуры и верований. Книга называлась «Сказания Болотных Земель». Её написал малоизвестный этнограф Владислав Нершин. Если другие его работы читал хотя бы кто-то, эту по непонятной причине обходили молчанием, хотя, казалось бы, после тех почти мистических происшествий именно её-то и должны были зачитать вдоль и поперёк. Однако о существовании «Сказаний» знали, по-видимому, только те, кто имел непосредственное отношение к розыскам в Штормовой, и то не все, да несколько интересующихся персонажей. Её почти не цитировали и нигде не упоминали. Нершин писал понятным языком и мог заинтересовать стороннего читателя, по крайней мере такого, как Андрей Стрела, но ничего явно настораживающего в книге не встречалось. У Андрея осталось ощущение, что прочитал он про древнее поселение очередного малого племени, поглощаемого цивилизацией, из тех, у которых сквозь современный образ жизни нет-нет, да и проглядывают обычаи прошлого, слегка неказистые от того, что их значение уже никому толком неизвестно. Кроме того, Нершин изобразил местных жителей по-детски доверчивыми фантазёрами. Они готовы были поверить во всё, что угодно, и перенимали у приходящих чужаков любые россказни, переиначивая их до неузнаваемости. Размытое чёрно-белое фото фрески из единственной церкви в Штормовой подтверждало это. Фреска изображала две громадных крепости, у их подножия – полуразрушенные остатки деревни, среди которых отчётливо угадывались башни церкви. Повсюду занялось пламя. Люди разбегались в ужасе, точно рой насекомых. Из расщелин в каменной кладке, лестничных проходов, из-под земли выходили крупные фигуры, то ли густо поросшие тёмной шерстью, то ли закутанные с ног до головы в бесформенное тряпье – на фотографии разглядеть было трудно. Характерным для подобных картин образом они затаптывали мелких людишек, небрежно раскидывали их одной рукой, поднимали высоко под самое небо. Ещё бы, ведь если верить подписи Нершина, на фреске изобразили Конец Времён. Андрей невольно улыбнулся подобной версии известного сюжета – насколько любопытные сплавы образуются, когда свиатлитство накладывается на старые суеверия. Нершин писал о вере местных народов в приход неких Ночных Созданий, в том числе Подземных, которых изображала фреска. По легендам, за их появлением последует Конец Времён, и на планете воцарится Ночь, как это было в Начале Времён. Андрею закрадывалась в голову мысль поехать в Штормовую и самому, либо напару с Сашей во всём разобраться. Загадка требовала решения, а фотографии хвойных лесов, плотно оцепивших деревню, и виды на маяк добавляли желания поехать - пусть и надолго, пусть от железной дороги придётся тащиться несколько суток по болотам, пусть это безумие, и там пропадают люди. Тем не менее, никуда он не поехал – жизнь, как обычно вмешалась со своими поправками. Срочно потребовались деньги, на носу висели экзамены, и приходилось буквально ночевать в мастерской. Вслед за окончанием учебного года стали объявляться люди, и каждый по своей причине стремился завладеть его вниманием. Стрела завертелся в хороводе знакомств и приглашений, постоянно откладывая отъезд. В голову валом лезли замыслы новых скульптур, и так незаметно для себя он отказался от путешествия. В этот период его особенно занимала легенда о Дииво-траве, описанная в книге Нершина. Согласно «Сказаниям», в награду за освободительные войны в Болотных Землях боги наградили одного из местных героев тем, что обратили его после смерти в полевое растение – серую лынь, которую жители называют Дииво-травой. Корни Дииво-травы проникают в самый центр планеты, а стебель в некоторые дни вырастает до небес. Серая лынь вертелась в его мыслях вперемешку с Дииво-травой, вырастая до невиданной высоты. Чёрные цветы её, казалось, несут в себе неразгаданное. Он силился понять смысл, заключённый в изгибах её стебля. Так появилась одна из самых странных его работ – «Серая лынь», гипсовое изваяние в половину человеческого роста. Позже, когда он уже не был студентом, ему пришло письмо с предложением выполнить несколько статуй для Градских зданий. Кроме того, в письме выразили желание приобрести «Закулисье» для местного театра. Стрела тут же начал паковать вещи, ломая голову, откуда властям захолустного городка в четырёх сутках езды от столицы известно о его студенческой работе. Загадку разрешило следующее письмо, пришедшее несколькими днями позже от Петера Чремниши. Оказалось, он уже больше года спасается в этой глуши от тех, кто излишне всерьёз принимал свиатлитский текст «Пророчество о цвете». Именно он расписал градоначальнику его скульптуру. Городом Петер остался доволен. «Тебе обязательно надо приехать сюда. Да, далеко от столицы. Да, глухомань. Да, одни поля на лимлины* (*лимлин – единица измерения расстояния в Валини. 1 лимлин приблизительно равен 5 км) окрест. Да, город небольшой. Я знаю все твои возражения, поверь, это не важно. Нам с тобой лучше места не найти, тебе особенно. Сам подумай, мраморный карьер рядом с городом, сутки идти, если быстрым шагом и с пустыми руками, а носильщики с грузом идут двое. Понимаешь, что это значит? Ты забудешь свои вечные трудности с материалом. Да и потом, ты нигде не встретишь такого понимания, как в Граде, нигде так свободно работать не сможешь. Здесь не шарахаются от непривычного, и носиться с полоумными фанатиками из-за того, что ты нарушил их прогнившие каноны, тоже никто не будет. Приезжай ко мне, это место особенное». Так Андрей задержался в Граде на шесть лет.