Мешок с лоскутками

      Церемония была краткой, деловитой, совершенно официальной. Сир Генрих даже двух свидетелей на неё пригласил и составил договор с правами и обязанностями сторон. Кажется, тётушка-суконщица повлияла на его воспитание куда сильнее, чем полагалось бы в благородном семействе.        — Надеюсь, простыню за окно нам наутро вывешивать не придётся? — немного нервно пошутил Людо, оставленный своим покровителем ночевать в замке. Не в супружеской спальне сира Генриха, разумеется, а в одной из гостевых.        — А их где-то в самом деле вывешивают? — с любопытством спросил тот.        — Кое-где на юге вроде бы до сих пор случается. Так я слышал по крайней мере.       Людо снял дублет, надетый ради такого торжества. Аркат Властелин огня, да он на собственном бракосочетании проще и скромнее был одет! А тут супруга с тестем в четыре руки напялили на него рискованную для ремесленника наполовину шёлковую рубашку с прорезной вышивкой вместо кружев, а поверх неё опасно похожий на парчовый, вышитый серебристой нитью, тоже на грани Указа, дублет из ферровского сукна на шёлковой же основе. В лаборатории Каспар работал, понятно, в защитной одежде, но на выход у них с братом тряпок имелось больше, чем у половины дамочек в Озёрном. Сложены же они с Людо были примерно одинаково, да и в Волчьей Пуще вряд ли бы кто высмеял кого-то за рукава на полдюйма короче, чем надо бы, а дублет на полтора-два дюйма просторнее, чем следует. Вроде бы здесь к одежде относились по принципу «не голый, и ладно». Стоило ли вот только так наряжаться, подчёркивая разницу в благосостоянии? Людо считал, что нет, Каспар с Илоной — что очень даже стоит. Хотелось бы верить, что правы они, а не он.       Сир Генрих, сев на не разобранную постель, следил за тем, как он раздевается, но сам последовать его примеру не спешил.        — Вы же не хотите меня на самом деле, — сказал Людо, с невыразимым облегчением размотав вышитую удавку ценой в один из местных домишек и расстегнув высокий тугой воротник. — Хотите просто выспаться? А то супруги словно нарочно ждут ночи, чтобы высказать нам, чем они недовольны.        — И перечень этот длиннее, чем список строений, нуждающихся в ремонте, — усмехнулся сир Генрих. — Да, неплохая идея. Будете приезжать разок в неделю, и будем мы с вами прятаться от законных супруг в этой комнате.        — Отличная мысль, сир. — Людо подошёл к нему, сел на пол (вернее, хвала Аркату, на медвежью шкуру), сложил руки на коленях сира Генриха и запрокинул голову, глядя в его лицо. Да-да, смотри, я не просто ниже тебя статусом и просто ростом — я у твоих ног. И вот моё открытое горло, волк из Волчьей Пущи. Не беспокойся, я знаю своё место.       Охотник, наездник, владелец целой стаи собак не мог не оценить позу. Он даже потянулся к волосам новоявленного фаворита, но на полпути с неловким смешком спохватился и положил ладонь на локоть Людо, примостившийся на его колене.        — Да, — сказал сир Генрих. — Так что не будем торопиться с… остальным. Хоть Каттен и говорил мне, будто вы куда лучший любовник, чем я.       Людо резко, болезненно выдохнул: м-маги! Понятно, что сам Каттен на правах целителя время от времени командует даже сиром Георгом. Но того, что сходит с рук целителю и, возможно, сойдёт с рук алхимику, особенно богатому и знаменитому, вряд ли кто-то потерпит от бездомного подмастерья по фамилии Росс.        — И за что он так со мной? — с вымученной весёлостью поинтересовался он. — Мы не ссорились, сколько я помню, и выпечка моя ему нравилась вроде бы, а он такое заявляет будущему барону об одном из его людей?        — Вы обо мне так плохо думаете?        — Я вас почти не знаю, сир.        — Да, — согласился сир Генрих, — мы с вами почти не знаем друг друга. Может, расскажете о себе? Чем-то же нам надо занять время. Спать ещё рано, но если я сейчас уйду к законной супруге, засну я не раньше полуночи, однако всё равно на середине очередной её жалобы.       Он нога об ногу стянул сапоги (Людо понятливо подвинулся в сторону) и лёг навзничь, похлопав по одеялу рядом с собой, словно собаку или кота подзывал. Людо послушно — и очень охотно — пересел с холодного, несмотря на шкуру, пола.        — О себе? — задумчиво переспросил он. — Мало интересного, сир. Мой отец был десятником городской стражи. Его убили, едва мне исполнилось семь: он пытался задержать преступника, но тот оказался то ли искуснее в фехтовании, то ли просто удачливее… Впрочем, далеко он не ушёл, отец успел-таки зацепить его, причём серьёзно. Об этом даже в городском листке писали: верность долгу, смерть на посту и всё такое.        — Вам бы следовало гордиться им, — упрекнул его сир Генрих, и совершенно серьёзно притом. Ну да. Как там Гилберт говорил о здешних сеньорах? Что готовы просто и буднично умирать, защищая своих людей?        — Я предпочёл бы менее самоотверженного, но живого отца, сир, — хмуро заметил Людо.        — Вам не повезло с отчимом?       Людо пожал плечами. Вспоминать не очень хотелось, но если отказаться отвечать, сир Генрих через жену своего дяди просто наймёт Ночных, а те разворошат такую выгребную яму… Проще ответить — кратко, по существу и без лишних эмоций.        — Теперь-то я понимаю, что ему нелегко пришлось, — сказал Людо. — Жениться на вдове своего десятника и перебраться из казармы в её дом… Кто-то из стражников прозвал его за глаза недоРосском, а остальные радостно подхватили. А в доме вечно перед глазами я, вылитый Альфред Росс… — Сир Генрих осуждающе покачал головой. Кажется, он и теперь, не в детстве, не желал входить в положение мужика, взявшего вдову с сыном ради дома и на сыне её срывавшемся за своё дурацкое прозвище. «Его самого, — подумал Людо, — никому бы и в голову не пришло назвать недо-кем-то-там, на чьей бы вдове он ни женился и сколько бы детей ни получил в приданое вместе с имуществом. Скорее всего, он бы счёл их таким же своим… имуществом, которое обязан отныне беречь и защищать». — Муж моей тётки, благословите его Девятеро, — сказал он, сообразив, что пауза затянулась и сир Генрих выжидательно смотрит на него, — подкармливал нас с матерью, пока она была в трауре и мы с нею жили на пенсию за отца. Он меня и забрал к себе в конце концов, сказав, что пора мне учиться какому-нибудь ремеслу, и почему бы не кондитерскому. И велел матери ни в коем случае не соглашаться на усыновление, когда до её нового супруга дойдёт, как он может получить и вторую половину дома. Отец оставил завещание, по которому наследство делилось в равных долях на меня и на неё, — пояснил Людо.        — И ваш отчим получил в приданое только половину дома?        — Да. Ему очень не понравилось, что его не предупредили об этом сразу. Он любил выговаривать матушке, что другой на его месте у алтаря развернулся бы и ушёл, но он поступил как порядочный человек.       Людо, не сдержавшись, фыркнул. Не то чтобы стражники отличались высокими моральными качествами, но типу, бросившему у алтаря вдову Альфреда Чумы, после этого пришлось бы перебираться из Озёрного в другой город. Затравили бы. Так что наверняка его порядочность объяснялась банальным нежеланием обживаться на новом месте — куда бы тоже рано или поздно добрались слухи о его поступке.       Он поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее, потому что от сидения вполоборота начинали затекать нога и поясница. Сир Генрих подвинулся к стене, освобождая место рядом.        — Ложитесь, — сказал он. — Будем валяться рядом и болтать, как мальчишки в ночном. Я так понимаю, сын стражника не обрадовался, когда дядька, да ещё неродной, утащил его на кухню?        — Да я бы уже к золотарю в ученики пошёл, лишь бы подальше от отчима, — невесело усмехнулся Людо. Он лёг, подумав, что кровати в замке, похоже, ненамного лучше крестьянских, разве что бельё на них не домотканое. Но вот тюфяк был набит какой-то комковатой дрянью, ощущавшейся даже через меховое одеяло. Попросить, что ли, Гилберта, чтобы послал со следующим обозом человеческих постельных принадлежностей? Илона с Каспаром не жалуются, но в доме вдовицы, где они так и остались снимать верхнюю половину, постели ничуть не лучше. Нет, меховые одеяла — это прекрасно, он бы и в Озёрном от такого не отказался. И подушки набиты то ли пухом, то ли мелким пером, а не трактирным кошмаром, врезающимся в лица и шеи остью из крыльев и хвостов. Но здешние тюфяки…       Сир Генрих его мыслей, понятно, знать не мог. Он задумчиво смотрел, как пляшут смутные тени от свечного огонька по потолку. Камзол свой он так и не снял, только расстегнул, но наверняка ему нередко приходилось спать и полностью одетым — кажется, никакого неудобства от верхней одежды он не испытывал. «Может быть, — подумал Людо, — и не стоит вообще навязываться ему со своими… услугами. Кого другого надо было бы привязывать повернее, понадёжнее, чтобы в самом деле не сдал графу, если тот пришлёт за нами стражников. Но этот-то вряд ли отдаст что-то своё хоть самому королю. «Я возьму сам». Я бы на месте графа не связывался с людьми, которые четвёртый, что ли, век живут под таким девизом».        — А как вы познакомились с Серпентами? — спросил меж тем сир Генрих. Ох, так ведь и не даёт Илона ему покоя. Одна надежда, что получив в фавориты мужа, к жене он не полезет.        — Дядя, опять же пошлите ему Девятеро здоровья и долгих лет, отправил меня в храмовую школу. Кухня кухней, говорил он, но ремесленник должен сам уметь и посчитать выручку, и заполнить нужные бумаги. Так что мне велено было усердно учиться, а ещё заводить полезные знакомства с самой школы. Никогда ведь не знаешь, с кем тебя жизнь сведёт. А Илону Серпенты отправили в обыкновенную школу, чтобы она училась общаться с другими детьми. Дома нанятые для неё учителя могли дать ей любые знания, но уж точно не умение как-то строить отношения с ровесниками. Она сама подошла ко мне и сказала, что я очень вкусно пахну — что у меня с собой такое? У меня был немного подгоревший маковый рулет, и я отдал ей половину. А потом пошёл проводить её домой, потому что она боялась собак. До сих пор боится, кстати.        — Вы в самом деле вкусно пахнете, — рассмеялся сир Генрих. Он даже на локте приподнялся и потянул носом воздух возле волос Людо. — Не знаю, как эти ваши специи зовутся, но сразу вспоминаются те пирожки с яблоками. Матушка вас не пытала, вызнавая рецепт? Между нами, она их штук пять или шесть съела.        — Я запишу, — вздохнул Людо, — но там… не особенно дешёвые продукты. А мне показалось, что бароны Волчьей Пущи не разбогатели, взяв невесткой Елену Ферр.        — Не разбогатели, — с не менее тяжким вздохом подтвердил сир Генрих, снова падая навзничь. — Построили стену вдоль Гремучей, привели в порядок замок, сёстрам моим приданое выделили побольше того, которое потянули бы без тётушкиных денег… Но разбогатеть в наших краях? Вся надежда на сира-консорта из Вязов. Если пойдёт торговля с гномами, то кое-что перепадёт и Волчьей Пуще. Да вот тестю вашему не помочь ли в самом деле с винокурней? Бальзамы и ликёры от Каспара Серпента, а? Пусть даже сам он со временем вернётся в Озёрный, но винокурня останется, а с нею и моя десятина с прибыли. — Он неловко хмыкнул. — Размечтался, да?        — А чего добьёшься, если не мечтать? — возразил Людо. Он повернулся набок, в упор разглядывая своего официального покровителя. Приятное лицо, кстати, хоть и не красивое ни в одном месте — волевое, открытое, жёсткое, пожалуй, но не грубое. Куда привлекательнее, прямо сказать, чем его собственное, бледное и невыразительное. Отца, правда, и с таким прозвали Чумой, а не Плесенью какой-нибудь… — Куда идти, не поставив себе цели?        — Вот, — сказал сир Генрих, наставительно воздев палец, — для чего я и хотел вас в фавориты. Будь вы просто владельцем лавочки с печеньем, болтали ли бы мы вот так? О мечтах, о планах, о… ну, не знаю. О том, каким бы мне хотелось своё баронство оставить сыну.        — А ваш брат для таких разговоров не годится?        — Как раз мой брат и сдёргивает меня с небес на землю без всякой жалости, — возразил сир Генрих. — Отец и дядюшки только посматривают с этаким снисходительным умилением: эх, когда-то и они были молодыми! А Кристиан задаёт вопросы, на которые у меня пока что нет ответа. Например, что я собираюсь делать со сбродом, который потянется к нам вслед за меллеровскими фурами? А он потянется, я и сам это понимаю. Те, кому ни места, ни дела в приличных местах не нашлось.        — Вроде меня? — усмехнулся Людо. — Мне в Озёрном тоже ни дела, ни места не нашлось, а всего имущества у меня — красивый пергамент с золотым обрезом.        — И половина дома.        — Нет, — он мотнул головой. — Я переписал её на сводную сестру, поставив условием, что она получит эту половину либо как приданое, либо как вклад в храм, если захочет стать жрицей. Взамен попросил оплатить получение звания подмастерья. Недёшево, конечно, но куда подешевле половины дома в небогатой, но очень приличной части столицы графства. — И насмерть рассорился с матерью, не говоря уж об отчиме, который, оказывается, «паршивца неблагодарного кормил и одевал». Ну, от него Людо другого и не ждал (хотя денег тот в конце концов дал — со словами: «Жри, авось подавишься»). Но вот матушка, которой не понравилось, что Людо обеспечил только сестрицу, обойдя единоутробного брата… Хотя с чего бы ему заботиться о взрослом уже парне, у которого родной отец жив-здоров? — Так что дома у меня нет, пекарни своей тоже, — продолжил он, — и вообще ничего нет, кроме свидетельства. Даже оборудование для кухни я ещё не отработал, потому что отпрашивался у Гилберта на три недели, и теперь мой контракт на это же время продлевается.        — А приданое?        — Яркие, стойкие, без вкуса и запаха, безвредные красители сколько, по-вашему, стоят? Вытяжка из ванили, которую можно хранить неделями? Эссенции фруктовые? Алхимики не занимаются такой ерундой, кондитеры не знают возможностей алхимии, а я кондитер, у которого жена и тесть алхимики. Четыре патента на «ерунду для кухни», которую только грандмастера из Совета гильдии считают ерундой, а тот же графский главный повар купил бы за любые деньги… А потом Илона опять придёт ко мне на кухню поболтать, посмотрит, к примеру, как я заново взбиваю осевшие сливки, и придумает какую-нибудь штуку, которая не даст им садиться — я про приданое даже не заикался, сир. Моя жена Серпент, ей интересно то, что я делаю, и она хочет мне помогать. Вот только в Озёрном мне от этого проку немного, там давно всё поделено… — Людо, спохватившись, затряс головой. — Прошу прощения, сир Генрих. Прорвало.        — Вот-вот, — живо откликнулся тот. — Меня тоже временами… прорывает. А теперь, когда сиры Фриды нет, слушает меня внимательно только Гилберт Меллер. Который в Волчью Пущу наезжает три-четыре раза в год. Так что, Людо, обойдусь я без ваших постельных талантов, но вам придётся без конца выслушивать мои «Тоже хочу теплицу с укропом посреди зимы» и «Чем варить ячменную кашу пять раз в неделю, лучше бы этот ячмень пустить на бренди, что ли».        — А кашу пять раз в неделю из чего варить?        — А тоже написать тому старичку с картофелем и красной фасолью. Или пусть сира Аларика обучит кого-нибудь из моих дармоедов, как всё это выращивать. Или бренди перегонять на лесные ягоды, продавать, а на вырученные деньги покупать рис и это… как его? Пшено, вот. Смешно?        — Нет, — сказал Людо совершенно искренне. — Совсем не смешно. Я даже могу попробовать уговорить Каспара заняться этим.       «Каспар, быть может, даже останется здесь, — подумал он. — Илона — нет, точно нет. Вернётся в Озёрный, едва только представится такая возможность. И проще будет подписать ей разрешение на раздельное проживание, чем ждать, во что выльется недовольство внучки Марии Рисанаторе. Главное — дожить вообще до такой возможности. Ради этого можно потерпеть вещи гораздо худшие, чем задушевные разговоры с будущим бароном».       Но вот, кажется, ничего худшего от сира Генриха ждать и не приходилось.