Меняльный круг

Когти могут впиться в ногу,

Но нога, поверь, не сердце,

Кошки так не ранят,

Как людишки иногда.

Тёплые коты — Flëur

***

      Вторники — меняльные дни. Дни, когда все меняется местами. Или просто меняется.       Это первый вторник после того, как закон перестал быть законом, а стал просто воздухом, который можно вдохнуть без кашля. Стены, что так долго и старательно чертили границу между верхом и низом, своими и чужими, вдруг пропустили свет. Не рухнули. Нет. Они просто стали прозрачными, как стекло, за которым давно забыли запереть дверь. И теперь можно было стоять посреди коридора. Не прятаться под лестницей. Не сжиматься от каждого шага, который мог оказаться взглядом.       Запретный плод. Все когда-то его пробовали — кто из любопытства, кто от тоски, кто просто потому, что стены давили. Вылазки эти всегда пахли страхом. Скомканные. Нелепые. С вечным зудом между лопаток, с ощущением прицела, впечённого в спину годами. Прицел убрали. А дырка осталась. И сегодня в неё тянуло сквозняком. Старым. Новым. Меняльным вторником.              Коробка в руках дрожала мелкой, нервной дробью. Будто там внутри билось что-то живое, запутавшееся в картоне. Кеды, стёртые до дыр, шлёпали по полу, и каждый шаг казался тяжёлым, будто воздух загустел, превратился в воду, которую нужно раздвигать плечами. Лицо — маска. Ровное. Ничего. Но в глазах... за зрачками, где-то на дне, тлело. Жёлтое. Тихое. Его нельзя было задуть дисциплиной. Можно было только прикрыть веками.       Но это потом. Сейчас — другое. Вторник! Меняльный!        «Кто и когда его выдумал?», — ответ на этот вопрос давно превратился в пыль. Это была старая, веселая и местами жестокая традиция, закон которой был прост: отдавай ненужное, чтобы обрести необходимое. Здесь шла торговля не только за пуговицы, нитки и сладости. Здесь тихо сходились в бою за клочки снов, за самодельные карты несуществующих земель, за обереги, растерявшие свою силу. Души, давно забывшие вкус настоящих сокровищ, цеплялись за эти побрякушки, с утра до вечера повторяя девиз: «Кричи громче, хватай резче, беги быстрее!».       Накануне, после обязательных, сонных уроков, Дом затихал, наполняясь особым, жужжащим гулом — шумом инвентаризации памяти. Из-под кроватей, с верхних полок шкафов, из тайников в стенах извлекались пыльные мешки, коробки из-под чая, свёртки, завязанные на мертвый узел. Глупые сразу отправляли хлам в небытие. Умные — откладывали про запас. И дело было не в ценности предмета: сломанная заколка, пустой пузырёк, перо от раненой птицы. Ценность была в том, как это прятали — с каким тёплым, почти стыдливым чувством засовывали на самое дно, подальше от чужих глаз. Эти вещи греть могли только память. А память в Доме была валютой надёжнее любой монеты.       И с самого вечера первый этаж Дома оброс начищенными до блеска старыми вещичками, мечтающих о новых хозяевах, которых хоть чуточку лучше позаботились бы о них.       Народу было — толпа на толпе. Давка стоит такая, что слова, нацарапанные на стенах за десятилетия, отлетают от штукатурки, не выдерживая натиска спин, локтей, дыхания. Они пытаются сбежать, спрятаться — надписи отвыкли от такого напора живой, потеющей, галдящей плоти. Воздух густеет от запахов: едкий одеколон Крыс, сладкая пудра дев, пыль, пот, металлический привкус волнения.       Около дверей — принарядившиеся Крысы и Псы, которые, кажется, от души намылись, вычистили зубы до кровоточивости дёсен и надушились спиртяжными духами с головы до ног, подмигивают проходившим мимо девушкам. Те же только мило хихикают в ответ; притворяются дурочками…       От такого скопление запахов кружилась голова…в плохом смысле.       Девы, в свою очередь, не отставали: цветастые юбки, блестящие рубашки, кружевные воротнички, сложные плетения на шеях и руках, яркие глаза и сладкий аромат.       Филин — с лампами и сигаретами в своем углу. За сокоавтоматом — Мартышка с наклейками, Длинная Габи с расцелованными плакатами Мэрилин Монро разговаривает, открывая широко, как крокодил, рот, намазанный фиолетовой помадой, с золотобровой Мухой, теребящей в руках колоду карт, что обменяла у Валета. Рядом трется прыщавый Гном, только и успевающий вытирать потные руки о штаны.              Остальных разглядеть сложнее, затерялись среди весёлых девушек.       Все пришли не столько за менялками, сколько за новыми знакомствами. Менялки — лишь хороший предлог для этого!       За очередью из Псов, жадно охотящихся за старыми пластинками, прячутся две тени. Две девушки, выбравшие самый укромный угол, чтобы не быть раздавленными этим праздничным хаосом. У одной на коленях —жилетка всех цветов радуги, расшитая бисером, а у другой — увесистая коробка, а на ней — раскрытая тетрадка.       Как же их зовут? Первую, вроде, Русалка. Совсем маленькая. Кажется, из бывших колясников. А, возможно, и с кем-то путают. Со второй посложнее…Длинная. Не просто высокая — вытянутая, костлявая, будто собранная из сучьев и углов. Огромная, не по размеру олимпийка с выцветшим гербом висит на ней мешком, не скрывая, а подчёркивая эту худобу. Лицо намалёвано ярко и небрежно: чёрные подводки, съехавшие в разные стороны, и губы, выкрашенные в цвет старой крови. А волосы… Длинные, когда-то, наверное, красивые, а теперь сбитые в колтун на макушке, будто гнездо забывшей, как летать, птицы. Не девушка, а настоящий пацаненок…и кличка у нее была созвучная…мальчишечья.       Рядом мнётся Валет — пунцовый от волнения, протягивает старые карты со скосившимися лицами. Веер дрожит в воздухе, ловит свет, шепчет о гаданьях, о старых актёрах, чьи улыбки подрисованы чёрным, отчего взгляды стали косыми.       — На них и гадать можно, — не сдается он, веером расправляя перед её носом колоду потрёпанных карт. Лица на них были старые, актёры позабытых немых фильмов, а уголки — аккуратно подрисованы чёрными чернилами, отчего улыбки становились кривыми, а взгляды — косыми. Будь девушка в ином настроении, она давно бы послала наглеца куда подальше, прямиком в Клетку — отдохнуть от общества. Но сегодня её настрой был особенным, игривым, в самый раз для этой странной ярмарки и для беседы с кем-то… противоположным. — Два в одном! Бери, Шаманка, не пожалеешь.       А, вот оно что. Шаманка!       Не просто имя, а титул. Прошлый и, судя по всему, нынешний страх девичьего крыла. Желтоглазое (слухи настаивали именно на жёлтом) существо, о котором рассказывали противоречивые вещи: то оно тихое, призрачное, почти неживое, то внезапно взрывается, кипя от внутренней, никому не ведомой ярости. Кто она на самом деле — не знал, кажется, никто. Легенд о ней ходило множество, они обрастали подробностями, противоречили друг другу, и домовцы старой закалки передавали их шёпотом, как тайное знание. Новенькие же лишь пожимали плечами: ну, странная. И всё.       Она и правда славилась в узких кругах. Не красотой — нет, до общепринятой красоты ей было далеко. Её ценили за что-то иное. За остроту. За непредсказуемость. На вкус и цвет, как известно, но её вкус был горьким, как полынь, и обжигающим, как самогон. Будь она помягче, порумянее, да поменьше колола языком — глядишь, и народу бы вокруг вилось больше. Но это была бы уже не Шаманка.       Мысли снова уносят меня в сторону. Нельзя отвлекаться. Толкайтесь посильнее, иначе в этих размышлениях и себя потерять недолго.       Она — вожак! Тихий, странный, временами будто сдувшийся, но вожак. Её когда-то выбрали. Или она сама себя выбрала, много лет назад выковав репутацию в жарких спорах и тёмных коридорах. Потом будто отошла в тень, сдулась… Но сейчас, кажется, снова собирала себя по кусочкам, затягивала потуже ремни на той самой олимпийке. Хотя, если её вывести из себя, все эти «тихие» и «сдувшиеся» моментально превратятся в хлёсткие определения совсем другого рода. Восхваление силы. Признание власти.       — Покажи, — бормочет она, угрюмо, и как только взгляд цепляет эти картонки, губы скривляются, лицо оседает, превращаясь в морщинистую, недовольную старуху. — Больше не смей...эту порнографию мне совать.       — Да они отличные! Сам подрисовывал им рожицы! Не пожалеешь…       — А если пожалею? — противно громко смеется она, сжимая в жилистых ладонях болтавшийся на веревке человеческий клык. Точно не ее, специально улыбается в тридцать два кривых зуба. Они у нее совсем плохи: пожелтевшие от постоянного курения и нарастающие кариесом от самых корней. — У меня этих карт в комнате — хоть с чаем жуй, как сухари из столовки. Думаешь, удивишь таким уловом?              Улыбка — очень важная часть человека. Она может быть оружием, щитом, приманкой. У Шаманки она была испытанием. Взглянув на этот оскал, хотелось не улыбнуться в ответ, а отшатнуться или, в лучшем случае, скривиться.       Улыбка — это очень важная часть человека...       — Но ты же видишь, они необычные! С актерами…       — С актерами? Да я знать не знаю, что это за чудики! Так что будешь делать, художник? Может, сам смастеришь мне картишки? Новые, с нуля? А? Или кишка тонка такой работой заняться?       — Вовсе не тонка, — чуть-ли ни мяукает краснющий от волнения Валет. — На это времени много нужно. Неделю…а то и две…Я эти рожи латал почти пять дней! А мне б твои камушки сейчас.        Шаманка для него кажется эталоном женской красоты... даже с ее гнилыми зубами и совсем не добрыми глазам. Сошедшей с древних картин. Только вот всю романтику портит ее длинный язык без костей. Была б она поробее и поскромнее — другое дело. А тут вот что!       — Ну так потрать свое время, Шляпник недоделанный…мне эти бумажки не нужны.       Просто так Шаманка на обмен не шла никогда. Её должно было зацепить, уколоть, заинтриговать — таков был нерушимый закон, установленный бог весть кем и когда.        По большому секрету, еще ни разу она не уходила с тем, с чем приходила: к вечеру, а иногда и к обеду, коробка пустела.       — Даже у Коня есть амулет? — вырывается у Валета, а глаза его уже скользят по раскрытой странице. В правом столбце, под графой «Исполнено», его кличка красуется первой — выведенная не просто аккуратным, а каллиграфическим почерком, с завитушками, которые могли бы украсить средневековую рукопись. — А он как смог-то?       Шаманка сворачивается вокруг своей коробки, как хищник вокруг добычи, и подзывает его пальцем. Жест был медленным, гипнотическим. Она наклоняется, и Валету приходится шагнуть в её личное пространство — туда, где воздух становится густым и принадлежащим ей. Пахло не просто дешевыми сигаретами и потом. Пахло пеплом от сожжённых трав, застарелой болью от гипса на ноге, металлом от старых ключей на дне коробки и чем-то животным, тёплым — возможно, самой её невычесанной шерстью.       — Во-первых, — её шёпот едва слышен сквозь гул толпы, но каждое слово входит в ухо с чёткостью гвоздя. — Ещё раз заглянешь без спроса — пеняй на себя. Я тебе глаза этикеткой выцарапаю. Понял?       Валет кивает, тяжело сглотнув. Его собственный запах — подростковый, простой, из смеси мыла «Хозяюшка» и дешёвого одеколона — кажется здесь жалкой пародией.       — Во-вторых, — она продолжает, и в её жёлтых глазах вспыхивает искорка азарта, — он принёс мне чай. Из Индии. Вон, этикетка даже есть.       Она не показывает пальцем, лишь скользит взглядом к подоконнику. Там, за пакетами с сушёными грибами и связками кореньев, в глиняном горшке, купленном когда-то у Филина за три пуговицы от шинели, зеленело пожелтевшее, но яростно живое растение. Не просто «птицы постарались». По слухам, Шаманка могла договориться с воробьём, могла выменять семечко у самой вороны на что-то невообразимо ценное — например, на свой собственный сон.       — Можешь такое себе представить? — её голос стал мечтательным, но в этой мечтательности таилась западня. — Я Индию-то на карте не смогу найти… а она вот тут. Прям у меня на подоконнике теперь будет жить. Мой личный кусочек «не-здесь». Сможешь его переплюнуть — так и быть, поменяю всё. На выбор.       — Чай? — Валет прошептал слово, как заклинание. — Из… Индии?       Шаманка не отвечает, отвернулась, пошуршала чем-то, поругалась себе под нос, да такими выражениями, что удивился сам Пес, и повернулась обратно, протянув кулак.       Валет с опаской тянет раскрытую ладонь в ответ, на которую тут же падает небольшой сине-зеленый камешек.       — Надоел ты мне, Валет. Приставучий ты до ужаса. У меня аж руки зачесались, пока с тобой разговаривала. Держи-ка бирюзу, — скучающе кивает девушка. Не сказать, что ее удивила настырность юноши, но и отпускать его с пустыми руками она не захотела. Иногда правила все-таки можно было нарушить. — Камень счастья или, поговаривают, кости, невзаимно влюбленных. Смотри, вдруг пригодится…       Пес бледнеет и принимается теребить костыль, позабыв, что собирался отдать взамен карты. Шаманка же, в обмен ничего и не попросив, прощается с ним, лениво помахав рукой, и принимается за записи в тетрадке.        Ведет учет: что, кому и когда…       — Э-э…а ты не хотела бы погулять как-нибудь… вечером? До выключения света?       Шаманка медленно поднимает на него взгляд. Бандана сползает на глаза, но под её краем, в глубине жёлтых зрачков, пляшут чёрные смешинки-искры, как угольки в пепле костра.       — Боюсь, мой дорогой и уж очень настырный друг, мы с тобой далеко не уйдём вдвоём, — она выразительно опускает взгляд на свою ногу. Гипс был не белый, а разрисованный — чёрными рунами, синими спиралями и красными точками. — Найди меня через месяцок. Тогда, глядишь, и погуляем. С большим удовольствием.              Фраза «с большим удовольствием» прозвучала не как обещание, а как лёгкая, зловещая угроза. Валет мигом растворился, будто его стёрла ластиком сама напряжённая атмосфера вокруг неё. Не просто ушёл. Сбежал. Устал ждать? Или испугался, что через месяц эта «прогулка» будет не по коридорам, а по каким-то другим, гораздо более тёмным тропам?       — Наконец-то он отлип, — победно шепчет медноволосая своей соседке. — Ты не засекала, сколько он тут с нами проторчал? Я уже думала, придётся сглаз лёгкий насылать, чтоб отвадить.       — Больше часа точно, — хихикает Русалка. — Ты…будь хоть немного милее с ним. Он же хорошенький. И мухи не обидит.       — А мне то он зачем сдался?       — Хорошенький же. Такому даже язык не повернется что-то плохое сказать.       — У него на лбу написано: "Боюсь рыжих ведьм!". "А" — я рыжая. "Б" — я ведьма.       — Тогда уж шаманка....       — Суть не меняется, — фыркает рыжеволосая и морщит нос. — Мне таких трусишек не надобно…От него за километр пахнет загаженными штанами от страха…Нет, серьёзно. Чувствуется. Он не меня хочет. Он хочет приключения про опасную девочку. А когда поймёт, что опасность — она настоящая, не игрушечная, — сдует первым же ветром.       — И вот прям он именно тебя боится? Он просто смущается, это не страх вовсе…       — Страх, смущение — одни и те же эмоции…Некомфортно ему…А мне некомфортно с тем, кому рядом со мной некомфортно. Замкнутый круг! — она пожимает плечами, и кости хрустят. — Он хочет картинку. А я — не картинка. Я — живье, с царапинами и пятнами.       — Эх, — вздыхает грустно Русалка. Грустно осознавать, что она сама, своей же головой и своими же руками и ногами, растаптывает все хорошее, что окружает или хоть немного пытается окружить ее. — Шаманка, Шаманка, ничего ты не понимаешь!       Дети Дома потихоньку сходят с ума. Пищат и скулят, скачут и бездвижно сидят, хрустят, ломают, свистят, обнимаются и дерутся, целуются ,поют, орут, рыдают и смеются.       — Я думаю, нам пора уходить, — Шаманка пересчитывает приобретенные менялки, заполонившие весь подоконник. — Собираем остатки барахла и идём пить чай. Кажется, Кукле родители привезли облепиху и липу. Заварим и спокойненько посидим…       Чего только у нее не было теперь: и лично приготовленные настойки Птиц, от них же кактусы и фиалки, и через раз горящая гирлянда, и пластинки Битлз, за которыми гонялись и дрались Псы, и девичье тряпье, что оказалось кому-то мало, и сушенные на шнурке яблоки, и разноцветный зонтик, и массажер для головы, и зажигалки с полуголыми дамами с выдающимися формами, и блоки сигарет от Филина, Крысы не пожалели алкоголя, копченой рыбы, жвачки и чьего-то клочка крашеных волос.       — Еще же остались менялки, — Русалка трясет жилеткой, и бисер на ней звенит тихим, печальным перезвоном, будто плачет. — И амулетов навалом. Не выбрасывать же? А Кукле, между прочим, привезли кофе. Настоящий, зерновой. И горькое до ужаса, тебе понравится.       — Ба-ра-хло! — ещё раз, с силой вдалбливает по слогам Шаманка, покачиваясь под тяжестью коробки и сумки, набитой доверху. Слово это в её устах звучало как приговор. — Они уже никому не пригодятся, кому хотела — отдала. А я могу из остатков новый ловец снов сплести, он мне нужнее… В следующий вторник придём и всё раздадим до последней нитки, клянусь тебе Старым Фонарём. Да и попахивать начало тошнотворно… Ты же не хочешь потом отстирываться от этого запаха чужих страхов и пота? А Кукле привезли чай, я лично с ней разговаривала се…       — Привет, — вдруг, тихо и чётко, перебивает её Русалка.       Шаманка удивлённо глядит на подругу, а потом провожает её взгляд. К их укромному уголку подкатила коляска.       Ушастый, чумазый, похожий на лемура. Неужто сам Шакал Табаки решил порадовать их своим вниманием?       — …годня, — заканчивает Шаманка фразу, нарочито громко, и фыркает. — И правда, зачем меня вообще слушать?        — Нравится?       — У меня с собой нет ничего подходящего, — отвечает он ей, а сам зеленеет, словно съел что-то испорченное. Вот-вот и вывернет наизнанку. Неспроста завоняло! — Так, одна никчемная мелочь. Надо кое-куда съездить.       — Сначала примерь, — Русалка встает с подоконника, протягивая жилетку. Шаманка кивает, как болванчик. Лишь бы быстрее обменять жилетку и сбежать. — Это очень маленький размер. Вдруг не налезет.       — Да нет, не стоит, — копошится колясник. — я тут просто гулял себе… — уши его наливаются краской, прикоснись — обожжешься.       — Но тебе же нравится? Примерь, — она сует ему жилетку. Шаманка же принимается ковыряться в коробке, лишь бы не засмеяться в полный голос. — Давай. Хочу посмотреть, как она выглядит на ком-то другом. На Шаманке она сидит просто ужасно, висит как на настоящем скелете…       Табаки снимает две свои и натягивает жилетку Русалки. Застегивает.       — Здорово, — обходит коляску Русалка. Работа ее вышла на славу. — То, что надо. Как будто на тебя сшита.       Шакал кивает низко опущенной головой и принимается расстегиваться.       — Нет, — протестует она. — Это тебе. Подарок.       — Ни за что! — вскрикивает колясник, пугая проходивших мимо домовцев. Те только покрутили пальцем у виска. — Так нельзя!       — Я ее принесла, чтобы кому-нибудь подарить, — объясняет она. — Тому, кто оценит. Ты оценил, значит, тебе. А то обижусь.       — Полностью согласна! Дают - бери, бьют - едь быстрее! — поддерживает соседку Шаманка, соскользнувшая с подоконника. Тяжело проковыляв до парочки, устраивается около стены. — Пусть правила меняльника не соблюдаются, зато нам хорошо, или ты не согласен? Свято соблюдаешь правила?       Табаки, не проронив ни единого слова, принимается копошиться в своем узелке. Из него немедленно вываливается пошлый фонарик к самым ногам девушек, но колясник, стараясь сделать вид, что он принадлежал не ему, протягивает Русалке бусы.       — Красота какая. Неужели сам сделал?       — Бери, — отвечает он, скромничая. — Они не стоят и кармашка твоей жилетки. Бери все! А у тебя что? — поворачивается к хихикающей Шаманке, что та поперхнулась.       — У меня? А у меня — вот.       Она опрокидывает свою сумку ему на колени. Оттуда, с глухим стуком, сыпятся камни. Кварц, мутный и прозрачный, полосатая яшма, тёмный обсидиан с радужным отливом, кусочек янтаря с застывшей мошкой. Всего десять штук. Каждый — с дырочкой для шнурка, каждый отполирован до бархатной гладкости долгим ношением в кармане.       — Можешь себе оставить, можешь состайникам отдать. Без разницы. Говорят, в четвертой всегда чудеса какие-то происходят…— она пожимает плечами и уже собирается в комнату, зажав меж зубов забытую кем-то сигарету.       — Но нас всего девять…       Медная челка падает на лицо, из-за чего ее ухмылка остается незамеченной.       — Неужели я ошиблась? — спрашивает она с фальшивым удивлением. — Надо это записать в календаре. Чтоб не забыть.       — Шаманка никогда не ошибается, — поясняет шёпотом Русалка, наклоняясь к самому уху Табаки. Её дыхание пахнет мятой и тайной. — Никогда и ни за что. Она наперёд знает, что случится завтра. А то и через год. Особенно с камнями.       — Тогда, пусть будет один запасной. Никогда не знаешь, кому нужна будет удача, а вообще… — но девушка не успевает договорить, Табаки, побледнев, прощается с ними и уезжает через толпу к выходу.       К ним приближается неизвестный Лог с перекошенным от злости лицом. К счастью, он, от собственной невнимательности, наступает на чей-то сигаретный склад, что дало время всем быстренько и незаметно слинять.       — Эй, кто подкинет до четвертой? — слышится крик колясника — Оплата по прибытии!       — Влип мальчишка, — хихикает Шаманка, поправив лямку сползающей сумки. — Хотя, это уже не наша проблема, пусть сам свою кашу расхлёбывает… А нас ждёт Кукла и свежий чай!       Секунда, и они теряются среди спорящих домовцев.

***

      — Что-то мне подсказывает, пить это небезопасно, — разглядывает бутылку с мутным содержимым Шаманка. — В следующий раз, если эти пернатые твари приволокут что-то подобное, хватай и разбивай сразу. Не глядя.       На дне, словно дохлые акванавты, лежат скукожившиеся ягоды, обросшие сизой, пушистой плесенью. Они прилипли к стеклу, будто не хотели отпускать. Жидкость, чуть тронутая, вспенилась гнилостным серым пузырём. Чистейший обман. Птицы, конечно, те ещё дельцы — выменяли на блестящую мишуру откровенную отраву.       — Небезопасно, — соглашается Русалка, мечтая о горячем чае. Птичьи настойки ее вовсе не интересовали. — Лучше их выбросить прямо сейчас.       — А может, Крестной подкинуть? — в голосе Шаманки зреет авантюрная искорка. Ведь эта градусная дрянь не должна пропасть просто так. В ней есть сила, пусть и испорченная, перезревшая, как гнилой плод. — Или Крысам перепродать? Скажем, сами сварили… Эксперимент удался.       — Не поверят, — Русалка пожимает плечами, и бисер на её жилетке позванивает печально. — Бедуинка проверяла. У них нюх на своё. Они различают почерк варки. Как отпечатки пальцев.       — Нифига себе! Вот это дотошность, — Шаманка принимается раскручивать крышку. Не успев и моргнуть, она со звонким плюхом выскакивает и остается в руках у девушки. Принюхавшись, медноволосая кривится, а потом громко кашляет, словно подавилась. — Ну и варево! Даже не попробовать, скоты…       Дом еще гудел. В нем копошились чувства, запахи, голоса. Они путались в проводах, застревали в оконных решетках, стучали в трубы. Кто-то смеялся, кто-то плакал в шкафу, кто-то клал последний амулет под подушку, чтобы он снился всю ночь.       И только старые стены, как всегда, все помнили. И всё записывали. На своих трещинах. На каждом скрипе половиц. На каждой тени, что проходила сквозь комнату.       Это был Меняльный Вторник. Не просто день. Событие. Ритуал. Он завершался, растворяясь в обыденности будней, в предвкушении скучных уроков и тихих вечерних перешёптываний.       Но он вернётся. Так же, как возвращались все важные даты в календаре Дома. Через семь дней. Или через семь лет. Он возвращался всегда. Потому что потребность отдать ненужное, чтобы получить необходимое была вшита в саму плоть этого места, в его стены и в сердца его обитателей. Это был закон. Древний, как первый кирпич в его фундаменте. Весёлый и жестокий. Как сама жизнь.