Меняльный круг

Нет никаких деревьев, никакого дома Сумрачных тихих аллей, никаких знакомых собак Цветы в ухоженных клумбах, всё совсем по-другому - Незнакомей, новей, словно всегда было так Это конечно то место, только время не это Не то время года, не то время суток

Ремонт - Flëur

***

      Перерыв между обедом и ужином самый длинный, и к ужину обычно уже зверели от долгого ожидания. Но это если день скучный, а если не скучный и Шакалу Табаки есть о чем рассказать — совсем другое дело. Он может болтать и болтать, пока уши слушающих не завернутся в трубочки.       Единственный, кто отказался слушать — обиженный Лэри, запрятавший поглубже в тумбочке своего «Ингви». Болтовня Шакала словно перепрыгивала через него, не доходя до грязных ушей.       Коляснику же все равно, есть дела поважнее и поинтереснее, чем жующий сопли Лэри, с грохотом выпрыгнувший в коридор. Все внимание приковано к новой жилетке: Табаки то снимал ее, чтобы получше разглядеть, то надевал — и так по несколько раз.       В наушниках у него «радиодребедень» для детей дошкольного возраста, пока пальцы с благовонием ощупывали блестящие бисеринки на рукавах. С каждым новым предложением, как бедная девочка Герда спасала братца Кая, росло непонимание вперемешку с возмущением. Ужас, чем пичкают наружную детвору! Все нелогично и еще раз нелогично!       Курильщик, потягиваясь на кровати в противоположном углу, незаметно для всех набивал щеки вчерашними бутербродами. Нашел заначку Шакала под подушкой.       «Лодку уносило все дальше и дальше, — стонал женский голос в наушниках. — Красные башмачки плыли за ней, но не могли догнать! Может, река несет меня к Каю?».       «Надейся, детка, — подумал Табаки, нащупав в карманах подаренные камни. — Амулеты! Мухоморы мне в рот — клещей мне в трусы!».       Сдернув наушники, снова погрузился в стайный шум, нависший над комнатой. Перевернувшись и запутавшись ногами в пуховом одеяле, что служило подобием гнезда, оказался около перепугавшегося резким появлением состайника Курильщика.       — Выбирай! Подарочек! — нос собеседника ткнулся в алый скорлуповатый минерал. — Отличный выбор, если бы я еще знал, что это такое!       Курильщик принял подарок, внимательно покрутив его перед сощуренными глазами, и спрятал в карман джинс. Может, когда-нибудь пригодится.       Свесив ноги, на подоконнике сидел Слепой и курил. Длинная белая слегка изогнутая сигарета покоилась в его руках. Вдох. И внутри него разгорался маленький костер. Выдох. И причудливое облако улетало к столу, где копошился Македонский, собирая тряпкой крошки.       — Есть черно-серый, серо-черный, бело-розовый, розовато-белый, просто красный, сине-зеленый, зелено-синий, оранжевый и серо-буро-малиновый в крапинку, — выпалил Табаки, высыпая остальные камни на одеяло перед Бледным, их вожаком. — Какой больше понравился? Если уж брать в счёт моё скромное мнение и если мы пойдём по принципу цветового круга, то...       Пальцы Бледного — невозможной длины, паучьи, бледные, с синими прожилками — медленно поползли по разложенным сокровищам. Они не просто щупали. Они видели. Казалось, он различал не только форму и температуру, но и сам цвет, и даже рисунок на камне, скрытый от обычного взгляда. Он методично отбрасывал непонравившиеся в сторону, будто отсеивая шелуху.       Внезапно его пальцы замерли на одном — тёмном, почти чёрном, но с тусклым, глубоким поблескиванием изнутри, как уголёк. Он поднёс его к своему носу и принюхался. Глубоко, с закрытыми глазами.       — Да, и правда, зачем выслушивать мои россказни... — прошептал Шакал, заворожённо наблюдая. Он тут же схватил похожий камень и повторил действия вожака, судорожно втягивая воздух. Надеялся тоже учуять что-то. Тайну. Историю. Силу. — Вот, ответь: химозный? Девчонками воняет? Духами, помадками, лаками для ногтей?       — Ничем, — выдохнул Слепой, и слово это было не ответом, а скорее, закрытием двери. Он завесился сальными, прямыми волосами и ушёл в себя, в то внутреннее пространство, куда не было доступа никому. — Знакомым чем-то пованивает…       — Откуда тебе, старому кроту, знать, как пахнут помадки? Даже не спросишь, где нашел? Что за пассивность в этой прокисшей берлоге? — встрепенулся, как воробей, колясник. — А вдруг я вам с помойки их несу. А? С чердака, где голубиное перо с дерьмом замешано!       — Ожидаемо, — усмехнулся Сфинкс, устраиваясь за столом рядом с Македонским. Его улыбка была кривой, как старый шрам. — Понятно теперь, чем «пованивает». Воняет халявой. А халява, брат Табаки, всегда с подвохом.       — Значит, ты его не получишь! — Шакал проигнорировал безрукого, подъехав к Маку с тем же вопросом. — Привереды проклятые нашлись! Все благородные господа!       Оранжевый амулет скрылся в рукаве его безразмерного свитера.       — Ничегошеньки! Ни пылинки! Ещё попросишь меня о чём-нибудь — плюну в твою рожу и поеду дальше! В гости поехал, хоть расскажу, как вы тут благодарите!       — Ладно, — вздохнул Сфинкс, и этот вздох был таким же фальшивым, как его улыбка. Он даже бровью не повёл. — У кого спер, ворюга? Признавайся. Крысы обчистили? Или у дев карманы потрошил, пока они на меняльнике ахали?       — СПЁР?! — заорал Шакал так, что у Курильщика дёрнулось веко. Голос его взлетел до визга, сорвался, и от этого казался ещё более яростным. Он швырнул в лицо Чёрному горсть камней. — Я спер?! Я, который для вас...       Черный же, в свою очередь, кинул камешек в вольер Толстого, на кровать Лэри (хотя тот и не заметит в своей свалке чего-то нового) и Горбача, пусть Нанетта от души поиграется с новой игрушкой.       — Вот какого мнения ты обо мне, друг мой несчастный! А вот ничего больше не расскажу, абсолютно ничегошеньки, хоть клещей мне высыпь в трусы, а перед этим натри все перцем красным!       Его рев раскатился по комнате, отозвавшись гулким эхом в пустых металлических шкафчиках. Плюхнувшись на свою кровать, он собрал вокруг себя все подушки, как бастион, и принялся читать лекции «о старых друзьях» — витиеватые, обидчивые, полные намёков и колкостей в сторону Сфинкса. Ходячие — Македонский и Чёрный — демонстративно засобирались, чтобы уйти из комнаты. Лежачий Курильщик лишь глубже зарылся в матрас, пытаясь слиться с его белесой тканью в одно целое.       — Так все-таки, — поинтересовался он, придвигаясь к нахохлившемуся состайнику, что, выдохнувшись, жадно глотал воздух. — откуда они у тебя?       — Курильщик, для особо тугих на ухо объясняю, — начал Табаки, и в его голосе появились пафосные, учительские нотки. Он выпрямился, будто читал лекцию. — Ты спросил по-человечески. Что делает тебе честь. В отличие от некоторых, — он язвительно косился на спину Сфинкса. — Меняльный вторник! Явление! Приезжай и бери, что твоя шкура желает! А моя шкура пожелала — для вас, для состайников, для друзей, для товарищей по несчастью! Даже для тебя, Курильщик, хоть ты и жрёшь мои заначки!       Курильщик нахмурился. «Ну спасибо, что не забыл про меня», — так и читалось в его глазах.       — Смотрю, стоит одна-одинехонька девица с коробкой, а мне ж интересно, должны же знать! Коробка тяжелая, видимо, никто у нее ничего не берет. Стоит и почти рыдает! Я подкатываю и говорю: «Сестрёнка, что случилося?» А она глядит на меня, а глаза… глаза как у затравленного зверька. И суёт мне всю эту дрянь: «На, бери… Всё равно выброшу…». А сама — хвать свою коробку — и бежать!       Слукавил, и даже не покраснел. Сидел себе, закутанный в десяток одеял, и улыбался.       — Кто ж такая несчастная у нас? — не оборачиваясь, спросил Сфинкс. — И как зовут эту плачущую незнакомку? По имени-то не назовёшь?       — А ты её не знаешь! — выпалил Табаки, упрямо глядя в лицо Курильщику, будто ища в нём опору. — Шаманка какая-то, новенькая, наверное. С десятого, что ли… Я-то её в первый раз вижу, честное пионерское!       — А как выглядит хоть? — раздался тихий, но цепкий голос Горбача. Он свесился с верхней полки, и его тёмные, слишком умные глаза буравили Шакала. — Рост, волосы, во что одета? Не верю, что ты никого из новичков не разнюхаешь. Ты же у нас всеобщая шавка-ищейка. Так кто она?       Наступила тишина. Тяжёлая, давящая. Даже Слепой повернул голову на звук голоса Горбача. Все ждали. Все знали, что Шакал попался. Теперь вопрос был в том, вывернется ли он, или его прижмут к стенке правдой, которую он так яростно прятал за выдумками про плачущих дев. И в этой тишине уже слышалось шипение назревающего скандала, слаще которого для обитателей этой комнаты не было ничего на свете.       — Эх, — вздохнул Шакал, как актёр перед монологом, сбрасывая с себя одеяло. Он расчистил вокруг себя пространство, будто готовился не к рассказу, а к ритуальному действу. Уселся прямо, выпрямив хребет, и прокашлялся — глухо, нарочито.       — Да, знаю! — выкрикнул Шакал, хлопнув себя по коленям. — Разломали вы меня, как грецкий орех щипцами! Волк это. Волк в овечьей шкуре, вот кто она. Сначала не понимаешь. Смотришь — ну, девица. Самая обыкновенная. Молчунья. Затюканная. Лишний раз не взглянет, не пикнет. Ходит, как тень, и вроде… ничего. А потом — БАЦ! — Шакал ударил кулаком в ладонь, заставив Курильщика вздрогнуть. — И ты уже у неё на крючке. Не поймёшь даже, как заглотнул. Только и сверкают жёлтые глаза, да клыки… — он оскалился, показывая свои неровные зубы, — …скрипят от нетерпения. Знавал я таких! Настоящие хищники. Тихие. Те, что жрут тех, кто меньше и слабее, даже не пачкаясь. Не как мы, в открытую.       Табаки умолк и с умным видом оглядел комнату. Притихшие состайники глядели на него в ответ.       — Так как же она выглядит? — не отставал Горбач, его тихий голос прорезал наэлектризованный воздух. — Конкретнее.       — Рыженькая, — начал Шакал, и в его глазах загорелся азарт охотника за деталями. — Костлявая. Сухая, как щепка после долгой зимы. Ножки… — он сделал паузу для драматизма. — …совсем кривенькие. Будто её в детстве через стиральную доску прокрутили. Синяк на… — он прищурился. — …на правой коленке. Заживающий. Уже желтеет по краям. А руки… — он понизил голос до шёпота. — …руки, прости господи, как у нежильца. Прямо с того света. Кожа — белесая, морщинистая, не по годам. И вены… зелёные, толстые, будто ползучие растения под ней. Безобразие!       — А ты на лицо-то её смотрел? — язвительно вставил Сфинкс, не оборачиваясь. — Или только ноги и руки разглядывал, как последний извращенец? Женские конечности — сомнительное увлечение.       — Я — эстет! — возмутился Шакал, вскидывая голову. — Я замечаю всё и сразу! Женская нога — это вам не хухры-мухры! По постановке стопы, по форме колена характер можно прочесть, как по книге! На чём я остановился?       — На синяке на левой ноге и мертвецких руках, — пробурчал Курильщик, уже сожалея, что ввязался.       — На правой! Точно! И ползёт он, гад, аж к ляжке… Хотя ляжками её кости, обтянутые кожей, назвать язык не повернётся. Глаза… — он сделал широкие, круглые глаза. — Большие. И намалёванные. Чёрной краской, будто углём из печки. У неё, я думаю, со Стервятником один модный журнал на двоих — «Готический вестник для унылых личностей». Один в один! Нос… — Шакал изогнул палец крючком перед своим лицом. — Длинный. С горбинкой. Прямо как у ведьмы на картинке в страшной книжке. Только жировика на кончике не хватает для полного сходства. Веснушки — будто грязь из-под колёс моей коляски брызнула на лицо. По всему носу, по скулам. А губы… — он сложил губы в тонкую, неодобрительную ниточку. — Тоненькие. Совсем. Как нарисованные. Не идут такому… такому остромордому лицу! К такому лицу нужно всё крупное: нос орлиный, глаза хищные, губы сочные. А её обделили! И знаете, что самое ужасное? Она их ещё мажет! Этой… этой коралловой дрянью! По-пошляцки так, толстым слоем! Ну не идёт это ей! Зачем же себя уродовать, а?       — Понятнее не стало, — пробормотал Курильщик, почесывая затылок. Его мозг, отвыкший от таких витиеватых описаний, буквально дымился от напряжения. — Волк, овца, глаза жёлтые, синяк, краска… А потом что? Как ты от неё камни-то получил? Она тебя в себя когтями вцепилась и не отпускала, пока ты не забрал её сокровища? Или как?       Все снова уставились на Шакала. Сфинкс наконец медленно повернулся, облокотившись на спинку стула. Его лицо выражало скучающее любопытство хищника, который уже знает, где спрятана добыча, но позволяет жертве немного побегать. Вопрос Курильщика был точным и неудобным. Он возвращал басню в русло фактов. А факты у Шакала всегда были самым уязвимым местом.

***

      Сегодня их коридоры-комнаты пустуют, даже барахлящий через раз телевизор со сопливыми мелодрамами выключен. Дом, а точнее весь их третий этаж, лихорадит: повсюду стучат каблучки, бьется посуда, разговоры не прекращаются, одежда без конца меняется, волосы начесываются, глаза и губы густо накрашиваются.        И в час общего безобразия Крестная, железная леди Дома, испаряется.       Хотя...это так, метафора. Она просто крайне удачно подобрала себе выходной.       После третьего стакана заспиртованный в банке кактус не кажется настолько отвратительным на вкус. Наоборот, появляется интересная терпкость, хоть вонь никуда не исчезает. Приходится пить, зажимая нос пальцами.       — И долго ты здесь будешь сидеть? — из полумрака, точно из самой стены, вырастает фигура Русалки. Её волосы, не просто длинные, а сказочно-длинные, цвета кофе с большим количеством молока, мягко опутывают сидящую на подоконнике Шаманку, словно тёплое, живое одеяло. — Ты же не хотела пить эту дрянь… На чай всех звала. А тебе, выходит, и не чай вовсе нужен был…       Шаманка лишь пожимает плечами, и это движение отзывается в теле неприятной волной. Она громко икает — звук влажный, неуклюжий. Где-то в глубине коридора, за поворотом, кто-то в ответ истерично заржал.       — Поганки! — прикрикивает она, тряся кулаком в сторону пустоты. — Резко расхотелось! — поворачивается к Русалке, и её лицо расплывается в глупо-пьяной, однобокой улыбке. Русалка невольно кривится, словно увидела что-то неприличное. — Вспомнила я, что чай-то с бергамотом подсунули… а я его терпеть не могу. А эта дрянь… — она кивает на банку, — …очень даже привлекательно выглядела. Без бергамота.       — Мы только тебя и ждём, а ты тут одна праздник непонятный устроила, — не унимается Русалка, пытаясь поймать её бегающий взгляд. — Эй, не спать! Муха карты принесла, новые. Сможешь погадать всем? Рыжая ждёт твоих видений по поводу её принца-с-бледным-лицом… Ну давай, ты же это дело любишь.       — Празднуйте пока без меня, — тараторит Шаманка, еле размыкая губы. Слова вылетают слипшимся комом. — Надо проветриться. А то мои видения будут… скомканы и пьяны до чёртиков, — она с усилием убирает мокрую чёлку со лба, покрытого мелкой, воспалённой сыпью от пота и спирта. Окажись сейчас перед ней зеркало, она бы не узнала себя, а может, и испугалась бы. — Я обещаю. Пять минут — и я с вами. Пойду, погляжу обстановку.       — Засекаю, — смеется Русалка, пятясь к двери. Ее ярко-зеленые глаза пытаются поймать бегающий взгляд подруги, что, покачиваясь, стекает с подоконника, убирая под олимпийку пустые бутылки. — Пять минут!       Дверь со смазанным изображением кошки захлопывается. Пока можно побродить по пустому коридору, надеясь не наткнуться на злобных рептилий.       — Одна минута — это целый час! — декламирует она шёпотом, шатаясь вперёд. — Один час — это целый день!       Она проходит по чистеньким матрасам, своровав обглоданное яблоко. В углу кто-то переворачивается, уткнувшись высунутым из-под одеяла носом в стену. Кто-то, кто тоже не видит смысла в празднике.       Быстро устав (конечно, скакать на одной ноге сложновато), девушка разворачивается, чтобы побрести обратно в комнату. Надоело гулять без толку и разговоров. Так и воспитательский блок нагнетает своей атмосферой. Словно здесь никогда никто не жил, слишком здесь чисто и тихо было.       — Гуляешь? — длинношеяя Душечка, сидящая в кресле, выглядывает из дверного проема. Страшное зрелище, если учесть мигающую лампочку.       — Гуляю, — отвечает Шаманка не своим, хриплым от спирта голосом, судорожно цепляясь за костыль, чтобы не качнуться. Душенька всегда вызывает у неё странную смесь боязливого любопытства и острого дискомфорта. Крестную она боялась — чисто, по-животному. Над Овцой смеялась. А вот Душенька… Душенька была фруктом непростым, со своими странными мыслишками, бродившими где-то в недрах не самой ясной головы. С ней никогда не знаешь, что придёт в ответ. — У меня… послеобеденное расшатывание. Как Пауки прописывали, помните? Врачи… — она делает паузу, собирая пьяные мысли в кучу, — …врачи велели. Очень полезно для костей. Быстрее сращиваются. За счёт ускоренного обмена кальция в организме. Вот.       — «Послеобеденное расшатывание»? — Душенька заливается тихим, колокольчиковым смешком, который странно резонирует в пустом коридоре. — Ну ты и сказала. Видно, давно не ходила на уроки, раз так выражаешься. Читать надо больше.       — Не хочу вас поправлять, — цепко держась за дверной косяк, отвечает Шаманка. — Но я присутствую на каждом уроке. Даже если лежу в Мо… стационаре. Меня ещё в детстве, как собачку Павлова, надрессировали: «Учиться надо всегда! В любой ситуации!».       — Неужели наша леди так с каждым оборвышем сюсюкалась? — Душенька поднимает тонкие, выщипанные в ниточку брови.       — Не она…в то время ее в услугах Дом не нуждался.       На крошечном столике, заваленном пакетами с едой, шипит кофеварка. Грязная. В часы Душеньки в воспитательской всегда царит полный бардак, блондинка не умеет соблюдать порядка, слишком сложная задача для нее.       Душенька выдергивает из розетки шнур кофеварки и скидывает со второго кресла глянцевые журналы.       — Садись-садись. Тебе долго на ногах нельзя стоять. Ты что-то умненькое про обмен кальция говорила? Вот пусть пока приостановится.       Шаманка, ощущая, как пол уходит из-под ног, осторожно опускается на краешек кресла. Она выставляет перед собой костыль, как частокол, как единственную преграду между собой и этим странным, пахнущим дешёвым кофе и духами миром. Душенька устраивается напротив и неспеша достаёт из пачки длинную, тонкую сигарету.       — Будешь?       — Не курю, — быстро, почти машинально отвечает Шаманка, пряча скачущие, не могущие ни на чём остановиться глаза под прядью мокрой челки. Ей кажется, что за дверью, в тёмном коридоре, уже столпились слушатели — тени из соседних комнат, привлечённые голосами, — и ехидно хихикают, вглядываясь в её покрасневшее, в тон банданы на шее, лицо.       — Правильно, нечего травить столь юный организм. И без того наша, женская, красота быстро увядает. А вообще, — она выдыхает струйку серого дыма в лицо Шаманки. — Не об этом я хотела поговорить.       — Если вы про забитые унитазы в крыле, то скажу сразу — это не наша вина! — Шаманка бросается в контратаку, выбирая самую нелепую, бытовую тему. — Они сами засорились! От старости!       — Не об этом. Сейчас это проблема не столь важна… — Душенька делает ещё одну затяжку, и её глаза, голубые и пустые, как небо в пасмурный день, фиксируются на Шаманке. — Ты же, вроде как, авторитет среди девушек? Или как это ещё называют… «вожак».       Слово падает между ними, как тяжёлый, холодный камень.       — Я бы попросила меня так больше не обзывать, — суетится Шаманка, и её здоровая нога начинает дёргаться нервной, мелкой дрожью. Взгляд её прилипает к каждому движению Душеньки — к тому, как та стряхивает пепел, как поправляет халат. Разум, пьяный и мутный, мгновенно протрезвел, наливаясь ледяной, животной ясностью. — И мнение моё вовсе не авторитетно. Я, вообще, стараюсь помалкивать, где надо.       — А мне говорили другое…       — Кто вам это сказал, настоящая дубина. Не более. Надо знать, у кого спрашивать такую информацию. Номер комнаты сказать?       Девушка всеми способами старается запудрить мозги воспитательнице, главное — самой не поверить в напридуманую ерунду.       — Поговаривают, — Душенька говорит медленно, растягивая слова. — Что теперь девушки заинтересовались мальчиками. По-настоящему, — клубы дыма, выдыхаемые ею, становятся всё более диковинными, завиваются в кольца, похожие на сказочных змеев. — Понимаешь, к чему ведёт разговор? Умным девушкам даже намекать нет необходимости.       — Поэтому вы мне и намекаете? — выгнув брови-нитки, встает на дыбы медноволосая. А в голове крутится лишь одна мысль: «Бежать!». Странное наваждение не отпускает… — Я не вправе, даже как вожак, кому-то запрещать что-либо делать. Не по-моему это характеру. Попробуйте сначала сами, — тяжело встав на ватные ноги, Шаманка бредет к выходу, мокрой спиной ощущая озлобленный взгляд Душеньки.       — Не юли, — усмехается Душенька, и в её голосе впервые проскальзывает лёгкая сталь. — Ты же понимаешь, о чём я. У них, у твоих «подопечных», начинается… ну, ты знаешь. Кто-то глазки строит, кто-то вздыхает по ночам, кто-то письма под подушку прячет, а кто-то, говорят, даже дерется из-за мальчиков.       Шаманка вспыхивает. Сначала щеки, потом уши. Она зажмуривается и машет рукой.       — Да ерунда всё это. Просто осень... или у кого-то аллергия на скуку. Завтра забудут. Не из-за мальчиков всё!       — А ты уверена? — спокойно, почти ласково продолжает воспитательница. — Потому что я заметила. Одна девочка теперь чаще у зеркала стоит. Другая — всё свою косу перечёсывает, как будто это что-то изменит. А ты? — она делает паузу, и эта пауза звучит громче любого крика. — Ты ведь даже помаду сегодня накрасила. Хотя терпеть не могла её. «Коралловая дрянь», кажется, ты выражалась?       — Доброй ночи. И кстати, — напоследок оборачивается Шаманка. — Я тоже общаюсь с мальчиками и это мне уж очень нравится…       — Ну мерзавка эдакая! Крестная с тобой еще проведет воспитательную беседу, если по-хорошему не понимаешь!       Шаманка старается бежать, волоча загипсованную ногу. Бежит, позабыв об оставленном костыле в воспитательской.       «Ну и черт с ним!» — плюет девушка, заворачивая на лестницу. Там, в окружении веселой компании Логов, гонявших игрушечный автомобильчик на батарейках, на перилах качается Спица.       — Я думала, ты с девчонками празднуешь, — удивляется она, увидев запыхавшуюся Шаманку. Редко ее увидишь в таком виде. — У вас же что-то типа девичника…       — Ага, девичник, — бурчит Шаманка, пятясь от Пузыря, пытавшегося подсунуть ей под ноги юлу. — Иду к ним. Ползу.       — Ты приходи, если заскучаешь, — пищит кто-то ей вслед.       На настенных часах бьет восемь. В маленьком кухонном уголочке за обеденным столом сидят три девушки: Русалка, Рыжая и Муха. Они тихо разговаривают и раскладывают карты на столе.       — Да не так надо, рыбья ты башка! — взорвалась Рыжая, хлопая ладонью по столу. Свечи вздрогнули, и тени заплясали по стенам быстрее. — Мы не должны видеть, что там нарисовано, пока не перевернем! Это правила!       — А смысл? — спокойно парировала Русалка, ее пальцы скользили по краям карт. — Вижу, не вижу — все равно не понимаю, что они значат.       Кошатница, притихнув, внимательно следит за ними со своего места; единственная, кто замечает Шаманку, крадущуюся по комнате.       — Пришлепал, алкаш несчастный, — ругается в своей манере. — Фу, не дыши лучше. Воняешь!       На столе, с запачканной белой скатертью с яркими цветками мака, в подсвечнике мерцают три свечи, они освещают лица собравшихся, бегая наперегонки по их щекам.       — На что гадаете хоть? — плюхнувшись на матрас, интересуется Шаманка. Только сейчас она чувствует, как сильно болит нога.       — На суженого, — не поворачиваясь, мечтательно отвечает ей Русалка.              — И как?              — Шаманка, если ты сейчас же не заткнешься, пойдешь ночевать в коридор! — визжит Рыжая, вновь ударив кулаком по столу. Карты подпрыгивают. У них ничего не получалось, и это бесило ее чисто, по-рыжему. — Я так больше не могу! Это все ерунда!       — Хочешь, я могу помочь? Мне так-то не трудно…Только вот за результат успешный не ручаюсь! Духи сегодня...капризные.       — Поможешь? — язвительно усмехается Рыжая, сверкнув на нее глазами, в которых отражаются прыгающие огоньки. — Разве что призовешь своего шаманского духа, чтобы он нам тут все карты растасовал, как надо. В идеальном порядке.       — А почему бы и нет? — задумчиво произносит Шаманка, и в её голосе проскальзывает что-то странное, будто кто-то другой говорит через неё. — Он тоже не против с вами побаловаться...       В ту же секунду свечи на столе вспыхивают. Не просто ярче — они вытягиваются, тонкие язычки пламени превращаются в золотистые ленты, которые на мгновение изгибаются, приняв очертания тонких, танцующих силуэтов. Тень от подсвечника на стене шевельнулась сама по себе — не от движения огня, а как живая, отдельная сущность, и поползла по клеенке, накрывая маки.       — Опять ты, — шепчет недовольно Кошатница. — Началось.       Русалка, словно ничего не произошло, продолжает тасовать карты, но теперь они, кажется, живут своей жизнью — чуть приподнимаются над столом, переливаются серебром, будто их окунули в звездный свет.       Муха моргает, потрясённо глядя на происходящее:       — Это… Это нормально?       — Это девичник, детка, — хрипло фыркает Шаманка, снимая с себя пропахшую потом олимпийку. — С огоньком.       В этот момент с потолка падает мягкий пепел — он не жжёт, не оседает пылью, а словно играет, кружась в воздухе, шепча непонятные слова. В пепле можно разглядеть лица, если смотреть слишком долго: кто-то улыбается, кто-то плачет, один глаз закрыт, другой — всматривается прямо в тебя.       — Ну его, твоего духа… — Рыжая отодвигается от стола. — Мне и с нашими призраками дел хватает.       — Поздно, он уже здесь, — шепчет Шаманка, прикасаясь к скатерти, и та начинает медленно, лениво пульсировать, как будто дышит.       На настенных часах стрелки дрожат и на секунду идут в обратную сторону, показывая время, которого нет.       Из-за приоткрытого окна в комнату влетает ночная бабочка. Она крупнее обычной, с крылышками, окрашенными как чернильные разводы, и садится прямо на свечу, не сгорая. Свеча тухнет.       — Вот теперь можно гадать, — говорит Русалка, и в её голосе — лунный свет на воде. — Только теперь всё будет по-настоящему.       Шаманка смеётся, и её смех звучит как эхо костра в зимнем лесу.