Меняльный круг

***

      Наполовину одетый кед вечно сползает с босой ступни. Так и хочется запульнуть его в кого-нибудь…Со всей силы. Чтобы тот, в кого он попал громко и с выражением крикнул: «Ай!». Но никого поблизости нет…       Зато из-за дверей, из этих деревянных гробов личного пространства, вырывались и смешивались вселенные. Справа — ссора, резкая, как щелчок ножниц: «…а ты всегда так!». Слева — пьяное, фальшивое пение под гитару, рвущее струны. А дальше, в самом конце — воркующий, липкий шепот, полный заговорщицких интонаций, будто делились не секретом, а отравленной конфетой. Все это плавало в воздухе, густея к потолку в тяжелый, разноцветный туман вечерней жизни крыла.       Перед телевизором парочка сонных дев вслушиваются в диалог двух влюбленных и стараются окончательно не провалиться в сон, пока те не закончат серьезный разговор долгожданным поцелуем.       Воспитательское крыло — следующий поворот. Но, правда, хочется ли по своему желанию Шаманке туда идти? Опять взять на себя всю вину и сидеть в Клетке еще неделю…       Девушка обеспокоено вскидывает голову и пытается загипнотизировать взглядом темный коридор с мигающей через раз лампочкой где-то с полминуты. Раздумывает: надо ей это или нет…       Нет. Точно не сегодня!       Резко развернувшись, испугавшись за загипсованную ногу, она ускакивает в противоположную сторону, к лестнице, ведущей на первый этаж, где можно перейти в мальчишечьей блок. Где сейчас кипит жизнь…       Логи так и сидят на излюбленной лестнице, пытаясь закадрить смущающихся дам, укутанных в их кожаные куртки. Один из них держит в руках почтовый ящик, весело потряхивая им.       — Эй, погоди, — кричит он, завидев новое, незнакомое ему, лицо. Шаманка останавливается и оборачивается к кричащему парнишке. — Напиши анонимное письмецо с пожеланием. Кому угодно.       — Зачем это надо? — без интереса спрашивает, но протянутые другим Логом листок с ручкой принимает. Крутит в разные стороны, потом глупо уставилась на парнишку. — Это для какой-то статистики?       — Какая к черту статистика, красавица? Чтобы познакомиться и поднять друг другу настроение. Представь, как будет тебе приятно получить милое сообщение от какого-нибудь парня. Ведь вы, девушки, такое любите.       — Кто сказал тебе такую ерундистику? — кривится Шаманка. Впервые ее заставляют заниматься таким глупым делом. А вот глупое или нет, решать точно не ей. Медноволосая скупа на положительные эмоции, оттого и понять ей трудно, что кому-то это правда поднимет настроение. — Да и как я пойму, что мне парень ответил, письмо же анонимное? — накалякав парочку несвязных предложений о хорошей погоде и пожелание о бесчисленном запасе кофе, сворачивает листок вдвое и бросает в ящик. — Доволен?       — И на этом спасибо, — улыбка, растянутая до самых ушей, сползает с его лица. — Удачи тебе, куда бы ты там не пошла дальше.       — Маленький советик, — из-за плеча «почтальона» показывается еще один Бандерлог, похожий на носорога, — О-о-о, я тебя знаю, ты же на меняльном вторнике камни магические раздавала! — Шаманка кивает, вцепившись одной рукой в костыль. — Тогда тебе вдвойне полезный советик: в комнату лучше прийти до выключения света, потом будет проблематично выйти из темноты…может твои камни и помогают, не проверял еще, но от ночных коридоров и их обитателей еще ничего полезного не изобрели.       Возможно, стоило послушать их. Не зря же Логи — своеобразная новостная служба Дома. Знают много, да и плохого, вроде, не советуют.       — В чем заключается проблематичность выхода из темноты? — усмехается она. — Не ориентируетесь в четырех стенах и плутаете по коридорным лабиринтам?       Логи переглядываются. Между ними пробегает мгновенная, беззвучная искра. Затем они разом взрываются грубым, лающим хохотом. Это не смех над ней. Это смех посвящённых, слышащих вопрос дикарки о ядерном реакторе.       — Бабайка съест! — выдыхает один, давясь и хлопая себя по коленке. — Ты ж у нас, красавица, впервые! Ну что ж… Удачи! Удачи всё на своей шкуре попробовать.       — Се-дня дежурит Шериф, — горланят ей вслед, когда Шаманка, ускорив шаг, спрыгивает с последней ступеньки. — Спокойно пройдешь!       Она не оборачивается. Шериф. Ещё одно непонятное слово в лексиконе этой территории. Имя, должность, кличка — неважно. Важен контекст: «дежурит», «пройдёшь». Значит, есть кто-то, кто поддерживает видимость порядка. Или просто наблюдает.       Коридор перед ней — уже не просто проход. Это лабиринт с другими законами. Его стены знают другие истории, впитывали другой пот, слышали другие ссоры и песни. Её тень, уродливо растянутая костылем, плывёт по стене впереди, будто спешит туда, куда она сама ещё не решилась ступить. Она сделала выбор наверху, уйдя от Крестной. Теперь этот выбор ведёт её сюда. В неизвестность, которая пахнет чужим потом, обещанием «праздника» в старом Кофейнике и тихим, насмешливым эхом в ушах: «Бабайка съест».

***

      Коридор второго этажа длинный, как кишка. Тут стоит невыносимый галдеж, всюду снуют люди: разукрашенные Крысы, вытирающие сопли тыльной стороной ладони, оставшаяся часть Логов, стучащая тяжеленными сапогами с длинными носками, колясники-Птицы, едущие в обнимку с кактусами, — пестрящие надписями и рисунками стены, пол липкий, вокруг мусор: окурки, фантики, разорванные тетради.              Все здесь отличается от девичьего.       Нужная дверь приоткрыта, а то тогда бы Шаманка пропустила ее, рассматривая диковины вокруг себя.        «Только кофе и чай» — предупреждает скромная белая табличка. Вся остальная часть двери расписана под бамбук, совершенно теряясь на фоне стен. Заглянув в нее, она убеждается, что это действительно Кофейник.       Темное помещение, заставленное круглыми столиками. Под потолком — китайские фонарики и разлапистые оригами, на стенах — маски устрашающего вида и черно-белые фотографии в рамках. Прямо перед дверью — барная стойка, собранная из кафедр, выкрашенных в синий цвет.       А самое главное — по центру Длинная Габи, разряженная, как новогодняя елка. Одна мишура на ней и фиолетовая губная помада, растекшаяся по всему подбородку.       Праздник отменяется!       — Какая встреча, — на плечо Шаманки опускается чья-то тяжелая рука в кожаной перчатке. — Так ты тоже на нашу скромную вечеринку пришла? Сказала бы, провели бы по-человечески, а то мы тебя грубовато как-то послали…       Улыбчивый Лог-"почтальон», по пути потерявший ящик, глядит на нее во все глаза.       — Я уже ухожу, — бубнит девушка в ответ, стараясь как можно аккуратнее сбросить чужую руку.       — Почему? Веселье же только начинается. Хочешь, коктейлем угощу, деньги у меня есть, за это не беспокойся. Познакомимся поближе…ты девушка ничего такая, да и я тоже ничего такой…       — Спасибо, у меня в комнате еще остались Птичьи настойки, потерплю как-нибудь.       — Ой, смотри, — из дымной завесы появляется другой Лог, широколицый, с прищуром. — Пупс на этих спиртяжках травонулся на днях. Такую муть нёс, хуже, чем под «Лунной Дорогой». В Могильник не взяли, представляешь? Бредит тут у нас.       Шаманка молчит. Она не знает, кто такой Пупс. И что за «Лунная Дорога».       — Коктейль, который выдают только личностям в нестандартной обуви…Чумовая штукенция. Про Лорда слышала? — Лог получает отрицательный ответ. — Так его после этой шняги пинком под зад в дурку отправили. Предлагать не буду, но какой-нибудь другой коктейльчик обещаю. Давай, когда еще такой повод будет?       — Нет, — она окончательно выкручивается из полукруга тел. — Я своё переживу.       Ей не хватает ввязываться в эту пьяную круговерть, где Габи только и ждёт повода довершить разбитый нос. Она отступает в коридор.       — На Перекрестке тоже весело, если что, — кричат ей на прощание, исчезая за дверью в Кофейник.       

***

      Перекрёсток. Место, где сходятся четыре коридора. Не комната, а заброшенная развилка. Здесь не весело. Здесь тихо. Гул из других крыльев сюда доносится приглушённым, далёким, как шум моря из раковины. Пахнет пылью, сыростью и старым деревом.       — Ау? — её голос звучит глупо и громко в этой пустоте. — Есть кто?       Пространство освещают две настенные лампы, каждая — со своей агонией. Одна, с бордовым, прожжённым абажуром, освещает угол со сломанным телевизором старого образца, экран которого покрыт густым слоем пыли. Другая, с треснувшим синим плафоном, бросает мертвенный свет на низкое, продавленное кресло у противоположной стены. Центр же — с диваном, похожим на сбитое животное, и полузасохшими растениями в кадках — тонет в густом, зыбком полумраке. Один неверный шаг — и можно налететь на невидимый в темноте хлам.       Тишина давит. После какофонии коридора она кажется неестественной, подозрительной. Шаманка копается в нагрудном кармане, выуживает смятую пачку, последнюю сигарету. Щелчок зажигалки звучит как выстрел. Раз никто не видит…       Она плюхается на диван. Пружины скрипят жалобно и громко. Сбрасывает надоевший, вечно сползающий кед с здоровой ноги. Босой ступнёй касается пола — он холодный и липкий.       — Не стоило так делать, — говорит кто-то из темноты. — Полы холодные, да и повсюду бутылки разбитые. Поранишься еще или простудишься.       Шаманка не вздрагивает. Она замирает, сигарета застывает на полпути ко рту. Она смотрит в темноту, туда, откуда прозвучал голос. Глаза медленно привыкают к полумраку. В глубине, в тени засохшего фикуса, сидит человек. Не Лог, не Крыса. Сидит неподвижно, как часть этого запустения. Его лицо скрыто, видны только светлые полосы джинс на коленях и бледные, сложенные на животе руки.       — Ты еще кто? — прищурившись, грозно спрашивает она. Вглядывается, старается рассмотреть парнишку, сидевшего напротив нее.       Из темноты доносится шорох, похожий на шелест перелистываемых страниц. Медленный, неспешный.       — А ты кто?       — Ты стесняешься первым представиться? Особенно, когда я первая об этом спросила?       — Я не могу тебя рассмотреть. Свет падает с твоей стороны. Поэтому логичнее сначала мне узнать: кто ты. Потому что половину моего лица, хоть и с трудом, ты можешь разглядеть.       Она молчит секунду. Кажется, что в темноте он улыбается. Или это тени играют?       — Я Шаманка. Стало понятнее? — равнодушно говорит, вытянув ноги и убрав костыль. — Теперь ты, — надеется, что ее собеседник взбеситься и побыстрее покинет тихое место.       — Курильщик.       — Говорящая кличка, — она фыркает. — Из какой же ты стаи, Курильщик?       — Не много ли вопросов?       — Совсем нет. Это элементарное знакомство. Чем больше вопросов, тем больше узнаёшь. Или ты всё-таки стесняешься? — она делает паузу, выдерживая его молчание. — Если стесняешься, можешь спросить что-нибудь у меня. Сегодня настроение говорливое. Так и тянет со всем Домом поболтать.       Темнота шевелится. Он задумывается. Тишина тянется так долго, что Шаманка уже решает, что разговор окончен. Но потом, будто его ужалили, он выдыхает:       — Из четвертой…       — Из четвёртой, — повторяет она без интонации. — Совсем кисло. И как тебе там живётся? Обижают? — второй щелчок зажигалки. Огонёк на миг выхватывает из мрака его лицо — худое, с тёмными впадинами вместо глаз. Она бросает свою пачку ему на колени. — Держи. Они не тонкие, не кривись. Ну так что?       Курильщик молчит. Его пальцы щупают пачку, но не открывают её. Как выразить, как ему живётся в четвёртой? Слова тут всегда кривые, они либо не долетают, либо бьют не туда. Лучше молчать.       — Если не хочешь говорить, повторюсь: спроси что-нибудь у меня, — её голос звучит уже с лёгкой, усталой издёвкой. — А то тебе, видно, неловко одному трепаться.       Он чувствует, как в его пространство нагло лезут, хотят разворошить всё — и важное, и пустое, а потом исчезнуть, как будто ничего не было. Так всегда. Сначала вопросы, потом — тишина. И ты остаёшься один, но уже раскрытым, уязвимым.       — Например, у нас, в девичьем крыле, нет стай, — начинает она без его просьбы, и слова её льются монотонным, почти скучающим потоком. — У нас вожак. Одна на все десять комнат. Нюня и соплячка, если честно. Толку от неё — чуть. Все вопросы решают рептилии… наши воспитательницы. Те ещё стервы. Ещё у нас в коридорах любят устраивать ночёвки: усядутся у телика и шепчутся до утра. Я тоже иногда присаживаюсь… когда нет неприятных личностей. Вообще, неприятных личностей у нас… многовато.       Она замолкает, ожидая реакции. Темнота молчит. Только где-то далеко скрипит труба в стене.       — Ну что ж, — вздыхает она, и в голосе появляется лёгкое, ядовитое разочарование. — Ладно. Я поняла. Ты — паренёк необщительный. Слегка странненький. Таких в четвёртой любят… А если ещё не любят — обязательно полюбят. Вопросы тебя раздражают так же, как и тот, кто их задаёт. Знакомая ситуация. Знавала таких.       Темнота вздрагивает. Он кивает. Почти незаметно. Потом, словно преодолевая себя, наклоняется чуть вперёд, к свету от её сигареты.       — Почему ты Шаманка?       Девушка громко смеется . По-настоящему.       — Почему я Шаманка? Ну ты и сказанул… Не у того спрашиваешь, Курильщик. Тебе бы поучиться, кого и о чём спрашивать, — она затягивается, и кончик сигареты вспыхивает ярким рубином. — Мой крестный, если уж честно, давно покинул стены Дома. А спрашивать его, почему он дал мне такую неказистую кличку… и не получилось бы, и не хотелось. Да и глупой маленькой Шаманке это было неинтересно. У неё тогда свои заморочки были, — пауза. — Прозви меня сейчас, сама бы поинтересовалась: чего это я такого натворила?       — Просто так не называют же здесь… Значит, ты чем-то отличилась?       — Возможно и отличилась. Долгая и нудная история, но рассказывать я ее уже не буду. Пусть это останется моим маленьким секретом…       — Видимо, этих секретов у тебя много, — задумчиво крутит сигарету в руках Курильщик. Шаманьи сигареты слишком крепкие, от души набитые табаком, отчего легкие неприятно сдавливает.       — Вагон и маленькая тележка, — хихикает та. — У всех есть свои скелеты в шкафу. Кто-то о них любитель рассказать, а кто-то, наоборот, пытается затолкать еще глубже, чтобы вообще на глаза не попадались.       Догоревшая до фильтра сигарета обжигает пальцы колясника. Он с шипением отбрасывает ее к кучке разбитого стекла и хватается обоженными пальцами за холодную мочку уха. Шаманка внимательно наблюдает за каждым его действием, лениво потягивая свою сигарету.       — Вот прям чувствую, что ты хочешь что-то у меня спросить...У тебя где-то под языком так и пляшут словечки. Открой-ка рот, вдруг выплюнутся они из тебя.       Курильщик давится собственными слюнями. Еще так откровенно никто не намекал на его чрезмерное любопытство. Даже Сфинкс проглатывал эти издевки, стараясь сделать вид, что в комнате он живая статуя. Немая и глухая.       — Спрашивай! Ты же любишь задавать дурацкие вопросы. У тебя на лице это написано, если что, — наконец изрекает она очередную мудрость, раздражённо прищёлкивая языком. — На все отвечу...       А Курильщик чувствует, щёки горят, будто на них плеснули кипятком. Неужели он настолько задумался, что начал размышлять вслух, и его сомнения услышали?       — И...кто же ваш вожак?       Как только Шаманка слышит вопрос, гордо выпрямляется и расправляет плечи. Чтобы выглядеть увереннее.       — Прошлый и нынешний страх женского крыла, — начинает она, и голос её звучит торжественно, почти пафосно, но в этой пафосности есть трещина — тонкая, ироничная. — Желтоглазое удивительное существо. В одно время — тихое и почти неживое, в другое — громкое и кипящее от собственной злости. Рыжеволосая ведьма и меняльщица всяких безделушек. Шаманка!       — Ну и скромность у тебя, — усмехается Курильщик, склонив голову набок. — Прямо сама себе памятник ставишь.       — Памятник — не памятник, — равнодушно бросает она, стряхивая пепел на пол, — а уважение себе заслужить надо. А не ныть в углу и не прятаться за чужими спинами, как делают некоторые...       Курильщик поджимает губы, но не отвечает. Спорить с ней — всё равно что кидать камни в лужу: брызги в тебя и полетят. Да и в глубине души, быть может, он завидует — не столько её уму или статусу, сколько способности так свободно говорить, так нагло жить.       Шаманка замечает паузу, изучает его взглядом.       — Не злись. Просто констатация. Если ты ещё не выработал зубы, которыми тут грызут, тебя сожрут. Не сразу — медленно, по кусочку. Дом умеет это делать — ласково, с улыбкой.       — А у тебя что, уже всё сгрызено? — вопрос прозвучал не как вызов, а с каким-то туповатым, искренним любопытством. Таким, с каким рассматривают редкого, опасного зверя в клетке.       Она хмыкает.       — Что-то сгрызено, что-то срослось... что-то отрастает обратно, но не тем местом. Вот и живем.       В полумраке что-то изменилось. Курильщик неожиданно улыбнулся. Не широко, не открыто — уголок рта дрогнул и потянулся вверх, будто нехотя. Свет от лампы с прожжённым абажуром скользнул по скуле, и на мгновение его лицо перестало быть безликим пятном в темноте. Оно стало живым, уставшим и немного глупым.       — Я тебя видел однажды, — сказал он тихо, и слова его, обычно вялые и неохотные, потекли чуть быстрее, будто он нашел щель, через которую можно их вытолкнуть. — Не здесь. В главном холле. Ты сидела на подоконнике и читала новые буклеты. Про сберегательные кассы или про что-то… А потом кто-то из младших подошел, что-то сказал. И ты… плюнула. Ему прямо в лицо.       Он замолчал, как будто испугался, что сказал лишнее. Или что неправильно понял увиденное.       Шаманка внимательно смотрела на него сквозь дым. Желтые глаза в темноте почти не светились, просто были двумя более темными пятнами.       — Это когда мне кашу в ботинок вылили, — ответила она спокойно, без всякого оправдания. — Сметанную. Холодную. Прямо внутрь. Конечно, плюнула. Хотела — в глаз, но, видать, меткость подвела. Вышло в щёку.       Она говорила об этом так же буднично, как о смене погоды. Курильщик кивнул, переваривая. В его мире такие действия имели вес. Имели последствия. А тут — просто «хотела в глаз, но не вышло».       — Вот, и думаю… — он пробормотал, снова запинаясь. — Ты же… не злая. Вроде.       — Это Перекрёсток, Курильщик. Тут всё возможно. Даже такие чудеса — видеть в ком-то что-то, чего нет, — она потушила сигарету, придавив окурок о край продавленного дивана. Остался чёрный, аккуратный след. — Но ты лучше скажи, чего сам сюда приполз? Одиночество жевать? Или просто стены в комнате надоели?       — Не знаю, — сказал он честно. Самая частая его фраза. — Просто… Там, в Кофейнике, душно. И люди… липкие. Все слова — как конфеты из старой коробки. Вроде сладкие, а потом… потом зубы сводит. А тут… — он махнул рукой, обводя полутьму, сломанный телевизор, пыльные растения. — Тут полегче.       — Полегче? — Шаманка смотрит на пустое пространство. — Интересный выбор слов. А я вот думаю: не послать ли всё и не двинуть ли к третьему коридору? Там, говорят, линолеум дышит и джуты шепчутся.       — Сказки.       — Может, и сказки. А может — проверка. Пойти или остаться. Или вообще свернуть не туда. Кто знает, что в итоге окажется правильным?       Курильщик хмурится. Он не любит таких слов — с налётом пророчества. Но перед тем, как возразить, замечает что-то в глазах Шаманки. Что-то, чего раньше не видел: не вызов, не насмешку. Что-то вроде приглашения.       — Тебе не надоело? — вдруг спрашивает он, не поднимая головы.       — Что надоело?       — Всё это, — он снова машет рукой, но на этот раз жест был шире, включал в себя и стены, и весь Дом за ними. — Быть… Шаманкой. Или вожаком. Или кем ты там ещё. Отвечать за всех. Драться. Сидеть в Клетке.       Шаманка долго смотрит на него. Потом медленно, с некоторым усилием, поднимается. Костыль с глухим стуком упёрся в пол.       — Надоело, — говорит она просто. — Каждый божий день надоедает. Как эта нога, — она тычет костылем в свой гипс. — Но если её отрезать — не факт, что станет легче. Может, наоборот. А ходить на одной — неудобно.       Медноволосая делает шаг к выходу из круга света, в сторону темноты, ведущей к коридорам.       — Ты… куда? — его голос звучит неожиданно громко.       — Пойду попробую, дышит ли линолеум в третьем коридоре, — она оборачивается, и в полутьме он видит, как уголок её рта дёрнулся. — А ты сиди. Жуй своё одиночество. Оно, кстати, уже на вкус как резина. Пора бы новое достать.       Она уже почти растворилась в тени, когда он вдруг окликнул её снова.       — Шаманка!       — Что?       — Спасибо. За сигареты.       В темноте он слышит короткий, хриплый звук, похожий одновременно на кашель и смех.       — Не за что. Считай, плата за компанию. И за то, что не спросил, откуда у меня шрам на шее.       И она уходит. Её шаги, отмеряемые костылём, быстро затихают в глухом лабиринте коридоров.       Курильщик остался сидеть один. Пачка её сигарет лежит у него на коленях. Он взял одну, долго вертел в пальцах, потом всё-таки закурил. Дым был крепким и горьким, таким, каким и должен быть. Он заставил кашлять, но это была своя, понятная боль. Он сидел и курил, глядя в темноту, где ещё секунду назад было другое присутствие. В комнате в четвёртой его ждут Сфинкс со своими загадками, Македонский, Шакал со своей трескотнёй. Там были правила, иерархия, вечная игра, в которой он был пешкой.       А здесь, на Перекрёстке, в пустоте, пахнущей пылью и её горьким табаком, он на несколько минут перестал быть пешкой. Он был просто Курильщиком. И кто-то, пусть и из другого мира, пусть ненадолго, разговаривал с ним как с равным. Не как с пустым местом. Он докурил, аккуратно потушил окурок и сунул пачку в карман. Пора было возвращаться. Но что-то внутри, какой-то маленький, сжатый комок, что он носил в груди постоянно, немного разжался. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох чуть глубже, а следующий шаг — чуть увереннее.