Меняльный круг

Живец ты или ловец (Реши) Умер ты или воскрес (Дыши) Человек или змея (Каин) Тебе кажется, нужен я (Хозяин)

Тебе кажется - АИГЕЛ

***

      — Пройдёмся туда-обратно. В этом нет ничего сложного, — голос Русалки висит в воздухе комнаты, невинный и настойчивый, как капель с подтаявшей сосульки. Она стоит посреди хаоса — разбросанной одежды, чашек с мутным чаем, — и смотрит на Шаманку с тем выражением, с каким ребёнок тащит за собой на поводке не желающую гулять кошку. — Всего-то полчаса. Ну пожалуйста!       Шаманка встроена в проём окна, как часть конструкции. Она не стоит — висит на подоконнике, вытянув шею к узкой щели форточки. Сигарета в её пальцах догорает с неестественной скоростью. Она втягивает дым короткими, жадными рывками и сразу выдыхает густыми, молочными клубами. Они тут же устремляются к щели, как призраки на зов. Всё её существо сосредоточено на этом ритуале: сжечь, вдохнуть, выдохнуть. Уничтожить. До отбоя — два часа. До возможного визита Крестной — полтора. Всё запретное делается сейчас, в этом лихорадочном промежутке, безвкусно и бездумно, лишь бы успеть замести следы. У Крестной чутьё ищейки и отвратительная привычка совать свой длинный нос куда не просят: под матрасы, в банки с крупой, в свёрнутые в трубочку носки.        — Тебе так сложно? — в голосе Русалки — чистое, детское недоумение. Она не понимает. Для неё прогулка — даже по чужим, пахнущим чужим потом коридорам — это окно. Для Шаманки её комната — нора. Выход из неё — всегда вылазка на территорию, кишащую «странными личностями», теми, кто любит не жить, а наблюдать за жизнью других, высасывая из неё соки взглядом.       — В какой раз? Десятый? Двадцатый? — Шаманка бухает это сквозь зубы, в которых зажата сигарета. Освободившейся рукой она яростно чешет макушку, отчего рыжие, сбитые в колтун волосы встают дыбом. — Мне надоело по одному маршруту кеды разнашивать. Дырки на подошвах латать будешь? Иголкой, ниткой?       — Ну, пожа-а-алуйста… — Русалка складывает ладони лодочкой, прижимает к подбородку, делает глаза огромными, как у плюшевой игрушки, которую жалко выбросить. — До отбоя ещё целая вечность! А нам надо успеть обойти весь второй. Посмотреть… Мало ли.       — До отбоя — полдня. — Из глубины комнаты, из-за баррикады из подушек, плывёт сиплый, ленивый голос. Это Крыса. Она лежит на своём логове недвижно, лишь глаза медленно скользят по строчкам потрёпанного журнала. Голос ровный, констатирующий факт. Без участия. — Если не больше.       — Ага, — Шаманка фыркает, отрывается от окна, делает шаг вглубь. Костыль глухо стукает по полу. — И ещё полдня мне от Крестной прятать в мышиные норы сигареты. А настойки? А блок? На это тоже время нужно. И нервы. А их, — она тычет пальцем себе в висок. — У меня уже на исходе.       Она мысленно прочерчивает маршрут: длинный, пропахший чужим коридор мужского крыла, где из каждой щели сочится напряжение; тяжёлые, оценивающие взгляды из-за приоткрытых дверей; проход мимо четвёртой; пыльный, застывший Перекрёсток с мигающей лампочкой. И обратно. Бессмысленный квест. Особенно сейчас, когда сытый желудок урчит и требует покоя.       — Нет, — отрезает Шаманка, громко шмыгнув носом.       Выплевывает докуренную сигарету и принимается закапывать ее в пальму.        — На сегодня с меня хватит! Голова уже трещит от этих прогулок…И ноги! Походи почти босиком по этой помойке, поймёшь.       В противоположном углу комнаты, в коконе из теплых, пуховых одеял, шевелится Кошатница, распугивая своих детишек, с обиженным пищанием спрыгивающих с нагретого матраса на холодный пол, в поисках нового укромного местечка для сна.       Кошатница, как обычно, хмура и недовольна.       Сощурив глаза-щелочки и сморщив нос, как один из ее котов, хриплым после продолжительного дневного сна голосом говорит:       — Сходи ты с ней, не угомонится же…       — Пусть Рыжую ждет из Могильника, — медноволосая поворачивается к Русалке горбатым профилем, словно той и не было рядом с ней. Нервы настолько расшатались от нудного разговора, что она принимается за четвертую сигарету. — Ей всегда там рады.       — А тебе нет? Я то думала, девичьему вожаку все двери Дома открыты…а ты их специально закрываешь… Вожак! — выплевывает Кошатница. Специфическая у нее способность — портить настроение лишь одной фразой. — …так, одно название.       — Спасибо, Кошатница, что напоминаешь. Только в следующий раз, когда захочешь напомнить… лучше вспомни, где лежит совок для кошачьего туалета. Потому что убирать его будешь ты. Ртом. Если не заткнёшься.       — Когда уже высунешь свою голову несчастную из песка и начнёшь хоть что-нибудь делать? — продолжает, будто не слышала угроз Шаманки. — А то я только и слышу от тебя: «Я это не хочу. Это я делать не буду. С тем не заговорю, на того даже не посмотрю». Аж тошно от такого становится!       — Я тебя сейчас, как вожак, в коридор отправлю спать! И на твои завыванию у меня ни на секунду не проснется совесть. Тебя тепло и мягкость подушек, явно, раздражает, что ты с жиру бесишься! — сорвавшись с подоконника, медноволосая в один прыжок оказалась у спального места Кошатницы и принялась стягивать с нее пуховое одеяло. — Давай мы с тобой и проверим это!       — Не вредничай, — вздыхает Русалка, прячась в своих кофейных волосах, как в одеяле. — Ей всегда рады…просто она не в настроении встречаться с кем-нибудь из старых друзей. Ты хоть кого-то из них помнишь?       — Кто вредничает-то? Я? Я правду говорю, которую эта бестолочь только от меня и услышит! Накрой меня обратно! Холодно!       Шаманка взъерепенилась, закручивает Кошатницу в оделянный кокон, как младенца, и отходит в сторону.       Был такой хороший вечер, но стоило завести бессмысленный разговор, переросший в ссору, как он перестал казаться таковым. Не хватало только разъярённой Крестной, узнавшей, что в столовой ночью между четвергом и пятницей устраивается общая девичья попойка.       Злобный взгляд Кошатницу не смущает, наоборот разбадривает.       — И продолжай на меня смотреть, как кот — на сметану, что с того? Думаешь, замолчу?       — Ничего я не думаю, — Шаманка затягивается так, что сигарета трещит. Потом резко выдёргивает её и, не глядя, втыкает тлеющий конец в стакан с водой у изголовья Кошатницы. Вода шипит, выпуская струйку пара. — Налью новую. Мне твоя философия до лампочки. Но! — она наклоняется так близко, что их носы почти соприкасаются. — Станет ближе, когда будешь спать в коридоре. На голом полу. Я лично постелю тебе туда простынь. С битым стеклом.       — Вот то-то и оно! Ты ни о чем никогда не думаешь, а надо думать обо всем и сразу и делать, а ты только и сидишь, как сторожевой пес на привязи…понимаешь… — не дав соседке договорить, Шаманка хватает под руку Русалку и выскальзывает из комнаты в пустой коридор.       В последнее время общение с Кошатницей стало пыткой. Каждая фраза — шипение кошки, которую гладят против шерсти. «Делать надо так. Говорить — иначе». Диктует свои, выдуманные ею правила, будто мир за пределами её пухового кокона подчиняется её снам. Ни минуты спокойствия. Ни минуты, когда можно просто молчать, не ожидая укола.       Рыжая отбивается. Оскаливает свои острые зубы, и Кошатница отступает, шипя, но не кусая. Крыса вообще ничего не замечает. Она плывёт в своём потоке, и всё, что за его пределами, — не её проблема. Жертвами остаются двое: Шаманка и Русалка. Они-то не умеют так огрызаться. Шаманка — потому что ярость её глухая, и рвётся наружу редко, но тогда уж сметает всё. А Русалка… Русалка просто боится. Она растворяется в своих волосах и молчит.       Кошатница любит, когда с ней спорят. И еще больше —, когда последнее слово за ней. Не важно, захочет ее слушать собеседник или нет.       — Добилась своего? — Шаманка, поправив стертые, старые кеды, из которых торчали пятки, поворачивается к широко улыбающейся Русалке. Она довольна. — Идём гулять.       — Всего лишь десятая прогулка по второму этажу за день. Туда-обратно, до выключения света мы успеем уже лечь в кровать.       — Я на это надеюсь. И очень надеюсь, что до этого времени Кошатница уже заснёт.       Русалка весело подпрыгивает на месте, будто ей не шестнадцать, а лет восемь, и вприпрыжку устремляется по коридору. Шаманка, вяло шаркая по пыльному линолеуму, тащится следом, как старуха, проклиная в уме всех, кто когда-либо изобрёл слово «прогулка», да и само понятие передвижения без крайней нужды.       — Поторопись! — весело подзывает Русалка, мелькая перед глазами то спиной, то рыжим пятном волос.       — Ноги мои... бедные... — бормочет Шаманка себе под нос, прихрамывая и разглядывая носок левого кеда, где начала зевать новая дырка. — Если они отвалятся, я на тебя их навешу.       Коридор второго этажа совсем не такой, как женский. Он длинный, как кишка, плутай сколько хочешь — выхода не найдешь, и без окон. На стенах взорвались цистерны краски, чумовые надписи и рисунки плыли вдоль девичьих фигур. А самое главное, — он пустовал. Абсолютно никого.       Вокруг — сплошные горы мусора, режущего глаза. Наверное, сколько бы ни жила в Доме Шаманка, такого ей не понять. Для нее это кучка грязи, липкой и вонючей. Ничего более.       Русалка так не считает, хихикая над скудоумием соседки. Многое еще предстояло узнать и понять ей, а пока пусть думает, что все это — лишь ненужная кучка грязи.       Когда-то здесь все было по-другому, и именно тогда Шаманке нравился коридор второго этажа. В детстве всегда все самое плохое казалось чуточку лучше. Или хотелось казаться…       Когда-то искривлённый зазеркальный мир должен был треснуть, показать свой истинный вид: и теперь от него воротило. Воротило от пустого коридора, от грязных стен, от липкого пола под ногами, от закрашенных черной краской окон, от мигающих лампочек. От всего...       — А ты правда никого из старых не помнишь? — вопрос Русалки вырывается неожиданно, нарушая гулкую тишину. В её голосе нет прежней легкомысленности. Теперь в нём тень, что-то серьёзное и тоскливое. — Ну, хотя бы одного? Из тех, кто был здесь раньше… до того, как всё стало вот таким.       Шаманка собирается что-то сказать — отмахнуться, соврать, — но звук распахивающейся двери перекрывает всё.       Из помещения, известного как «Крысятник», выкатывается парень. Он доволен собой до неприличия. На голове — пакет из-под молока, прилипший к свежевыкрашенным волосам цвета болотной тины.       — Ма-а-а-дмуазели! — растягивает он, и его голос громко, пошло резонирует в пустоте. — Не желаете к нам? Музон, выпивон, мягкие спальники… Удачливое предложение в удачливую пятницу!       Он наглеет на глазах. Выскочив из своего вонючего логова, он настигает их длинными шагами, закидывает свои костлявые руки им на плечи и начинает с силой разворачивать к зияющей двери. Оттуда бьёт волной приторный дым и оглушительный, примитивный грохот.       — Не стоит, — Русалка пытается сбросить руку ухажера, глядя, как его туповатое лицо вытягивается в недоумении. — Нам в другую сторону.       — Как в другую? Так не пойдет…вы обязаны попробовать наши настойки. Прыщ так старался, все утро над ними пыхтел: ни поесть, ни посрать! — вытащив изо рта Шаманки торчащую сигарету, крысеныш довольно затягивается.       — Эй! Свои надо иметь!       — Правда, не стоит. Может, в другой раз соберемся…только позовите…       — А лучше, — перебивает Шаманка. Её голос падает на октаву, становится низким, бурым, как ржавая вода. Она вжимает голову в плечи, потому что его пальцы уже ныряют под воротник её олимпийки, ищут голую кожу. — Позовите Длинную. Она на такое падка. Вечер плавно перейдёт в утро… Гадюку в придачу можете захватить.       — Не-е-е-е, вожак Дома потом без Дома оставит, если его игрушка станет нашей игрушкой. Смекаете, красотки? Да и вы мне больше по душе. Красивенькие, чистенькие…       — Еще скажи, молочными зубами пахнем, — огрызается медноволосая, но крысеныш будто не слышит ее, летая в своих фантазиях.       — Отказы не принимаются! Прыщ всю ночь проплачет в подушку, если вы не опробуете наше творение…       Только крыса опирается рукой на дверной косяк, проталкивая девушек в комнату, как Шаманка пинает ногой дверь, защемив настойчивому ухажеру пятерню.       Тот от боли визжит, обматерив все на свете: и Шаманку, и Русалку, и настойки, и бедного Прыща.       — Сказали же: нам в другую сторону. Уши сначала почисть, потом уже лезь к «мадмуазелям»! Урод конченый!       Дружески похлопав паренька по плечу, Шаманка разворачивается и, утягивая за собой растерянную Русалку, бредет дальше.       — Сука! Попадись мне еще! — не замолкает крысеныш, прыгая около двери, зажав больную ладонь между костлявыми коленками, торчащими из рваных джинс. — Только попадись, я тебя…       Как только его пыхтения, вперемешку с угрозами, утихает, и раздается громкий хлопок, что стены затрещали, длинноволосая тяжело вздыхает, отпуская руку соседки.       — Извращенец…       — Мягко сказано, — усмехается Шаманка, но усмешка кривая. Она шарит по карманам олимпийки и извлекает оттуда последнюю, помятую сигарету. — Ну всё. Пачка закончилась. Веселуха! — она чиркает зажигалкой. Пламя прыгает в её неспокойных пальцах. Она затягивается и выпускает дым почти в лицо Русалке. — Мразь, только начатую стащил… Будешь? Стресс снимает.       — Нет… нет, — Русалка кашляет, отмахиваясь от дыма. — Может… может, его вожака найдём? Пожалуемся? Рыжему?       — Где ты его искать собралась? — от недовольства Шаманка давится дымом, громко закашляв. Сигарета так и плавает около лица Русалки, не попадая в рот к говорившей. — Пойдешь обратно в это вонючее логово, называемое комнатой? Искать какого-то там Рыжего?       — Ты же его знаешь…и Рыжая его знает…вы же все друзья…точнее, когда-то ими были…       — Друзьями? Рыжего я знать не знаю…и знать не хочу. Если его крысеныши своих потных рук не могут удержать в штанах, то, что про это недоразумение в очках говорить…       — Вожаки должны знать друг друга…       Медноволосая оседает на пол, уже не обращая внимание на гору мусора под ногами. Оранжевые глаза недобро блестят.       Как ей надоели вечные темы про важность вожачества: не она выбирала себе такую роль…и не ей выслушивать чьи-то советы.       -…я ничего не должна знать! — кричит она, вскидывая голову. — Это всего лишь формальность…есть вожак — нет вожака, разницы никакой. Все одно и то же…поэтому, прошу, перестань! Не хватало только второй Кошатницы под боком.       — Но тебя же неспроста выбрали…       — Хочешь, расскажу, как меня выбрали? — Шаманка говорит это с такой едкой, саморазрушительной горечью, что Русалка инстинктивно отступает на шаг. — Я просто оказалась не в том месте и не в то время! На моём месте могла быть любая! Хоть Длинная! А теперь представь, что Длинная — наш вожак! Что-нибудь изменилось бы? Ну? Чего молчишь?!       Русалка смотрит на неё. Долго-долго. Потом её лицо застывает. Все эмоции с него стекают, как вода. Остаётся пустая, гладкая маска. Она медленно разворачивается.       — Сейчас приду.       И она уходит. Не убегает. Она просто отворачивается и начинает идти. Шаги её лёгкие, неслышные. Она не смотрит назад. Её силуэт уменьшается, тает в полутьме длинного коридора, пока не сливается с точкой, где мигает та самая, одинокая, жёлтая лампочка.       Шаманка остаётся одна. Сидит на полу в грязи посреди пустого, враждебного коридора. В пальцах — догорающая сигарета. В ушах — гулкое эхо собственного крика. А внутри — тяжёлый, холодный ком, который не крикнешь, не выплюнешь. Просто клуб неуклюжих вопросов, которые не задашь, потому что на них всё равно нет ответа. И тишина вокруг. Такая громкая, что в ней слышно, как медленно, неотвратимо трескается что-то последнее, что ещё держалось.       — Прекрасно, — слово вырывается у Шаманки беззвучным шепотом, больше похожим на выдох. Она зажимает сигарету между пальцами, ощущая последнее тепло, и швыряет бычок в ближайшую кучу мусора. Оранжевая искра описывает короткую дугу и гаснет среди обёрток и бумаг. Здесь, на этой территории, не ходит Крестная со своим метущим, подозрительным взглядом. Здесь её закон, её чистота, её порядок — заканчиваются. Это нейтральная земля, где правит иной, неписаный закон. — Русалка, пошли! Представление окончено.       Но никто не отвечает.       — Русалка, хватит дурачиться, — её голос звучит громче, но в нём проскальзывает тонкая дрожь. Он не отражается эхом, а будто вязнет в этой тишине, тонет. — Пошли в комнату. Слышишь? Я больше не буду орать. Честно.       Она ждёт. Слушает. Вместо ответа — только далёкий, едва уловимый гул Дома: где-то стучит труба, где-то скрипит половица под чьим-то весом на другом конце здания. Но здесь, в этом отрезке, — вакуум.       В детстве Шаманка ничего не боялась. Она этим гордилась. Тараканы? Пустяк. Высота? Забава. Зубная боль? Перетерпеть. Темнота в длинных коридорах после отбоя? Приключение. Страшные истории, которые перешёптывались под одеялами, вызывали у неё не дрожь, а любопытство. Она чувствовала себя сильнее этих детских страшилок. А сейчас, без малого в семнадцать, когда страх должен был стать абстрактным, взрослым понятием, её сковывает именно это — простая, животная боязнь темноты. Не той, что за окном, а той, что живёт внутри Дома. Той, что не просто отсутствие света, а сущность. Которая может дышать у тебя за спиной.       Всё началось, кажется, в Жёлтой Клетке. Не просто в темноте, а в абсолютной, беспросветной тьме, где нельзя было понять, открыты твои глаза или сомкнуты. Где пространство теряло границы, и ты сам растворялся в нём. И тогда, в этой чёрной, губчатой утробе, ей начало казаться. Не думаться — именно казаться, с физической очевидностью. Что она не одна. Что кто-то стоит вплотную к мягкой стене, смотрит на неё сквозь темноту и дышит. Тяжёлым, влажным, нечеловеческим дыханием прямо в затылок. Рассказать кому? Крысе? Рыжей? Только рассмеются или покрутят пальцем у виска. У каждого здесь свои демоны, свои личные кошмары, и чужие им неинтересны.       — Ладно, прости! — её голос срывается, становится громче, почти криком, но в этом крике слышится слабость. — Я наорала! Не со зла! Ну, может, чуть-чуть… Русалка, выйди, пожалуйста.       Рядом раздаётся звук. Резкий, сухой — скрип старой, непрочной двери. Будто её медленно, с усилием приоткрывают. Шаманка вздрагивает всем телом, сердце на секунду замирает, а затем начинает колотиться с бешеной силой где-то в горле. Она оборачивается так резко, что костыль проскальзывает по линолеуму. Дверь в Крысятник, у которой они только что были, плотно закрыта. Ни щели, ни движения. Пусто.       — Русалка, выходи. Это уже не смешно. Совсем.       Страх сковывает ее тело, оно отказывается двигаться, словно парализованное. Все вокруг замирает.       Русалки рядом нет, ее вообще нет в коридоре, точно она растворилась в воздухе, звеня колокольчиками, вплетенными в длинные косы.       — Ладно! — Шаманка кричит уже по-настоящему, и этот крик, наконец, отзывается коротким, глухим эхом где-то вдалеке. — Иду без тебя! Потом не ной, что тебя бросили! Я этого… я правда не хотела!       Она делает первый шаг. Ноги подкашиваются, но она цепляется за костыль, впивается в него пальцами до боли. Второй шаг. Третий. Она движется не к лестнице, а вперёд, туда, где исчезла Русалка. Инстинкт самосохранения кричит развернуться, бежать к свету, к людям, к знакомому запаху своего крыла. Но что-то другое, более сильное и безрассудное, толкает её вперёд. Нельзя оставить свою здесь одну. Нельзя.       На стене, которую она уже проходила, мелькают знакомые каракули. Она останавливается, вглядываясь. Чёрной, жирной краской выведено:

«Ходоков и Прыгунов не существует».

      — Не существует, — автоматически, как мантру, бормочет Шаманка, заставляя себя идти дальше. — Не существует. Их не существует.       Кажется, Ведьма что-то про них говорила, вечно посмеиваясь над глупостью домовцев, что не верили в «другую» сторону Дома.        — Их не существует. Как и не существует страха…       — Не существует, правильно, — из темноты, прямо у её ног, раздаётся хриплый, безжизненный голос.       Шаманка отпрыгивает, костыль громко стукает о пол. У самой двери в третью комнату, на корточках, сидит человек. Вернее, силуэт. Он тощий до неестественности, одет в нечто бесформенное и тёмное. Лица не разглядеть — оно сливается с тенью, будто его и нет. Длинные, искривлённые пальцы медленно выводят на пыльном паркете невидимые круги, снова и снова.       — Только вот твой страх существует, — продолжает голос, не поднимая головы. — Вонь от него… по всему коридору тянется. Лес кончится, а страх так и прилипнет к ногам, как весенняя грязь. Приятно, зима-то закончилась… но потом не отмоешь. Никогда.       — Это не страх, — выдавливает она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это… лужа газировки, в которой ты сидишь. Чувствуешь разницу?       — Нет, как и ты…иди, пока Русалка не спохватилась, — безликий поднимает голову, прохрустелся вставая, и побрел в глубь коридора. Туда же, куда и когда-то ушла Русалка. — Иди…пока на волков не наткнулась…       — На волков? — Шаманка не может сдержать нервный, срывающийся смешок. — А леших здесь не водится? Бабы-яги?       Безликий останавливается. Не оборачиваясь, его голос доносится, став ещё более безжизненным:       — Юморная ты, огрызаться поздно начала. Клыки то прорезались, но со временем стерлись…ступились…а ты их давай заново точить. Смешно.       И он растворяется в темноте, будто его и не было.       Шаманка стоит, как вкопанная. Внутри всё сжимается в один холодный, твёрдый ком. Пустой коридор больше не кажется просто кишкой. Он кажется проглоченной трубой, где внутри давно всё сгнило, а наружу выходит только этот тяжёлый, мёртвый воздух. Куда ушёл безликий, куда исчезла Русалка — всё смешивается в голове, как в старых, страшных сказках, где концовку давно потеряли, а герои перестали быть теми, кем были вначале.       — Волки, — повторяет она, пробуя слово на вкус. — Вот только вас тут не хватало…       Поднимает глаза — на стене кто-то жирно добавил рядом с прежней надписью:

«Ходоков и Прыгунов не существует»

новую, криво и по-детски выведенную:

«…а волки существуют».

      — Конечно, — бурчит Шаманка. — Волки, ведьмы, змеюки подколодные… Дом просто цирк, а я, выходит, клоун в главной роли. Идущий навстречу своему заслуженному пинку.       Но ноги её сами несут вперёд, туда, где исчезла Русалка. Хоть и страшно, но остаться — страшнее. Люстра за её спиной совсем погасла, и теперь только тусклая лента света из лестничного пролета позади предательски дразнит спину. С каждым шагом становится тише, как будто даже мусор под ногами боится шевельнуться. На пересечении третьей и четвёртой что-то хрустнуло.       — Русалка? — выдыхает Шаманка, но ответом ей снова тишина, вплоть до звона в ушах.       Внезапно — шаги. Чужие, вязкие, будто кто-то еле волочит ноги.       — Я серьёзно! — голос Шаманки срывается в крик, полный паники и ярости. — Если это прикол, ты уже зашла слишком далеко! Я… я тебя…       И тут... щелчок — свет. Мигающая лампа одна, едва-едва дающая отблеск по углам. И в этом жалком свете она видит её — Русалку. Та стоит, как заворожённая, в проёме Четвертой. Волосы её струятся по плечам, а на пальцах — те самые колокольчики, тихо дрожащие, будто в унисон с невидимым дыханием коридора.       — Эй! — восклицает Шаманка и бросается к ней. — Ты в порядке?       Но Русалка не отвечает. Она не моргает. Её глаза широко открыты и смотрят не на Шаманку, а куда-то сквозь неё, в темноту за её спиной. В зрачках, обычно зелёных и живых, теперь — пустота. Не отсутствие мысли, а что-то иное, более страшное: будто в них вползло что-то чужое, вытеснившее саму Русалку.       — Не туда, — шепчет Русалка одними губами. — Там... лес.       — Здесь нет никакого леса, это же… — Шаманка осекается.       Из проёма вдруг повеяло сыростью. Сырая земля, мох, холод… запах зелёной плесени, что бывает на старом хлебе, и что почему-то напомнила ей старую комнату Ведьмы. Заходишь — и будто в тебя кто-то входит вместе с воздухом.       — Ты видишь его? — Русалка оборачивается, медленно, будто опасаясь зацепить взглядом что-то важное. — Там... он зовёт.       — Кто он? — Шаманка отходит на шаг назад. Пальцы сами тянутся к олимпийке — нащупать сигарету, хоть что-то привычное, обычное. Но ни пачки, ни зажигалки больше нет.       Русалка делает шаг в сторону Четвертой.       И тогда Шаманка впервые видит то, что должно было быть невозможным: за спиной Русалки — лес.       Настоящий.       Чёрные деревья без листьев. Изгибающиеся, как сломанные пальцы. И между ними — светящиеся глаза. Много. Разных. И небо — совсем чужое. Темно-синее, с прожилками золотистых линий, как треснувшее стекло.       — Русалка, стой! — голос сорвался на крик.       — Мне надо туда, — шепчет та. — Он знает… знает, кто я.       — Ты знаешь, кто ты! Ты — Русалка! Ты живёшь в комнате с нами! Ты пьёшь чай с облепихой! Ты боишься Кошатницы!       Лес делает вдох.       Шаманка бросается в чащу.

***

      — Шаманка! — шепот сухой, как шелест тараканьих лапок по газете, разрезает сон будто ножницами. Медноволосая вздрагивает всем телом, не просыпаясь, а именно выныривая — резко, с хриплым вдохом, будто забывает, как дышать. Веки разлиплись. Она вскакивает с продавленного матраса, оглядывается дикими глазами. — Доброе утро, соня.       Около нее, в полосе пыльного утреннего света из окна-бойницы, стоит Русалка. В любимых джинсах-клеш, вылинявших на коленях, и в светло-зеленой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Она выглядит точно так же, как вчера вечером. Слишком точно. Будто не ложилась, будто стоит так всю ночь, наблюдая.       За столом, грубо сколоченным из досок и покрытым клеенкой с вытертыми до белесости цветочками, набивает желудок бутербродами Рыжая. На ней — одна ситцевая майка, некогда розовая, и трусы. Растрепанная, с крошками на губах, веселая до остервенения, словно только что возвращается не из Могильника, а с самого что ни на есть золотого пляжа. От нее пахнет хлебом, дешевой колбасой и тем самым безразличием, что здесь — лучшая броня.       — Все-таки ты меня бросила, — хрипло выдавливает Шаманка, потирая ладонями липкое, пропахшее сном и страхом лицо. Сладкая муть цепляется за сознание когтями, не желая отпускать. — Че в четвертую позвали? Ох, голова моя раскалывается… А ты тут откуда?       — Мы уж думали Пауков звать, — прожевывая огромный кусок булки, бурчит Рыжая, не глядя. — Сколько ты дрыхнешь. А я еще пятнадцать лет назад сюда заселилась!       — Ага…       — Шутка! Я после обеда вчерашнего пришла. Пауки вешаться уже собирались из-за моих анекдотов, вот и отпустили… Че глаза пучишь?       — Как это ты после обеда пришла? Мы с Русалкой после ужина только ушли гулять, тобой в комнате и не пахло, — Рыжая крутит пальцем у виска, что-то бурча о важности регулярного приема таблеток для улучшения памяти. — А я как пришла вчера? Вообще ничего не помню…       — Ты случаем не балуешься снова Птичьими настойками?       — Не смешно…       — Ты и не выходила со вчерашнего дня куда-то, чтобы приходить обратно, — Русалка делает шаг вперед и нежно проводит прохладной рукой по взъерошенной, влажной макушке Шаманки. Та глупо хлопает глазами, переводя взгляд с одной на другую, будто пытается опознать их заново. — Сон страшный приснился, наверное? Ты бледная до ужаса…       — На то она и бледная поганка, — хрюкает от смеха Рыжая, откусывая колбасу. — Я ее еще в детстве раскусила.       — Ты вчера вечером утащила меня в мальчишечий коридор, — Шаманка перехватывает руку Русалки и крепко сжимает запястье, чувствуя под пальцами тонкие, хрупкие косточки. — А потом слиняла, как только свет выключили… Я сидела там одна, потом какой-то ненормальный нарисовался, про лес и ходоков бредил… Сидел в луже газировки и философствовал все… Потом ты снова появилась, но уже бредила про какой-то лес… и он появился. Из ниоткуда… Ты смотрела, а в глазах…       — Нет-нет, — длинноволосая освобождает из плена руку, улыбается. Улыбка у нее не доходит до глаз, которые остаются серьезными, почти печальными. — Успокойся для начала. Вчера ты после уроков сразу же завалилась спать… просто отрубилась… и никто тебя никуда не тянул… Крестная в свою смену не допустила бы от нас такой самовольности… сама посуди, с ней еще Душенька увязалась, рыться в документации какой-то, а у нее осенний бзик на представителей мужского пола вообще! Если не веришь, спроси у Кошатницы, она-то тут всегда…       Шаманка глуповато смотрит на угол Кошатницы, где та, со скучающем видом, кивает головой:       — Как мумия приковыляла и сразу упала на кровать. Огромное спасибо, что не захрапела… А то спать всю ночь под твой вой про утащенных в коридоры — то еще удовольствие.       — Но… Но мы с тобой уходили из комнаты! — верещит Шаманка, вскакивая со спального места. Она принимается бродить по комнате, маленькой и тесной, словно ищет доказательства — оброненную пуговицу, чужой след, пятно от той самой газировки на полу. — Ты, — тычет она пальцем в Кошатницу. — Снова завела шарманку, какая я бестолковая. Тебя, — палец направляется на Рыжую. — Вообще здесь не было. Крыса! Крыса тут была!       — Крыса неделю уже путешествует по Наружности… как бы, — пожимает плечами Русалка. Лицо ее становится настолько грустным, словно это ей, как маленькому ребенку, доказывают, где реальность, а где сказки.       — Точно, пора Пауков звать, — тянет Рыжая, запихивая в рот последний кусок колбасы. — Дело дрянь. Уже глюки пошли…       — Это не глюки! — Шаманка почти кричит, и голос срывается. В груди тяжело, словно заперли туда целый ворох непонятых чувств. — Он был! И Русалка была! Все было!       — Было — прошло, — насмешливо хмыкает Кошатница.— Ты каждый раз что-нибудь да «помнишь». В том году ты с Окном разговаривала. А ещё раньше — с тараканом, который, по твоим словам, знал математику.       — Окно мне отвечало, — огрызается Шаманка. — А таракан…       — …был училкой по геометрии, ага, — перебивает Рыжая, разваливаясь на спинке стула. — И ты, как настоящая отличница, переписывала за ним в тетрадку. Ровным почерком. Много лапок — много мыслей, так?       — Да пошли вы, — Шаманка закидывает руки за голову и опускается обратно на матрас. Взгляд уставился в потолок, где трещина в форме молнии с каждым днем становилась всё глубже. — Просто… всё было слишком реально. Даже для моего воображения.       Русалка садится рядом и на этот раз не улыбается.       — А если это было? Но не здесь.       — В смысле?       — Ну, представь… Что если наш Дом — не один? Что если он, как… как пластинка: играет, пока не перескочит? Или как лифт, который ездит между этажами, но иногда останавливается между?       — Что ты несёшь, — шепчет Кошатница, глядя на Русалку, как на больную.       — Я несу то, что чувствую, — отвечает Русалка. — И иногда мне кажется, что мы не просто засыпаем. Мы… перескакиваем.       — Типа… сны — это другой Дом? — медленно спрашивает Шаманка. Сердце начинает колотиться быстрее. — И ты хочешь сказать, я ночью была в том Доме?       — Может быть. А может, ты туда и не вернулась… полностью. Что-то приняла с собой, а что-то оставила там.       — Например, мозги, — язвит Рыжая, но уже без прежнего задора.       Шаманка садится. В глазах растерянность, смешанная с тем самым липким страхом, который будто по-прежнему дышит ей в спину.       — А как понять, что ты в своём Доме?       Русалка молчит.       — Никак, — наконец отвечает Русалка. — Можно только почувствовать. Или потерять всё, чтобы потом вернуться и понять, что ты дома.       Трещина на потолке кажется в эту секунду еще чернее. Она не просто молния. Она похожа на дорогу. Или на шов.