Меняльный круг

Маленькая девочка не хочет курить

Ей остачертели загоны от ПРИПА

Маленькая девочка хочет выть

Оттереть стены от дверного скрипа ???

Ольга Ко - Прыгунов и Ходоков НЕТ!

***

      Конь точно не верит, что такая личность, как Шаманка, послушается его и усидит на месте или вообще уйдет на свой этаж. Вовсе нет. За такими личностями нужен глаз да глаз; смотришь — она тут, спокойно сидит на подоконнике, болтая тощими ногами в каких-то непонятных спортивных штанах, доставшихся по наследству от неизвестной барышни, докуривает третью или четвертую по счету сигарету, собирая окурки в своеобразный маленький домик на подоконнике, отвернешься — и она уже на другом конце коридора дубасит в дверь к Ральфу, или, что хуже, крадется к черному ходу, ведущему на крышу.       От девушек одни проблемы! Конь мысленно повторяет эту истину, впитанную с молоком матери-Дома. Но эта — особенная. Она как сквозняк: незаметно просачивается в щели и выстуживает все на своем пути.        Юноша долго думает над сложившейся ситуацией, ведь впервые девчонка так ему дерзит. Они же должны быть совершенно не такими… Скромными, краснеющими от каждого плохого слова, пугливо отводить взгляд… А она что? Смотрит прямо, почти не мигая, и в ее глазах нет ни капли того подобострастия, к которому он привык со стороны обитательниц женского крыла. Она кривит рот, сложив губы в тонкую, неровную линию, и принимается ковырять ненавистный прыщик на подбородке, словно он — единственная достойная внимания вещь в этом коридоре.       Он уже начинает жалеть, что так легко сдался, и жалуется на судьбу, подкинувшую ему такое испытание.       «Вот угораздило же с ней заговорить! Да и не с ней вообще-то, я же подумал, это кто-то из своих! Больше никогда не поведусь на этот дурман…»       Неужели Шаманка может зачаровать его? Бред полнейший! Больше никаких сплетен и небылиц!       — Нет-нет, так дело не пойдет, — просыпается Конь от своих размышлений, растерянно хлопая глазами. О девушках, конечно, можно было бы и подумать: они красивые, милые, вкусно пахли… Но и забываться не стоило! — Либо ты уходишь, либо ты идешь со мной. Других вариантов не дано!       — И куда ты идешь тогда? — нарочито равнодушным тоном интересуется Шаманка, с силой сжимая в руках сигарету. Глядишь, и она сломается у нее в руках. — Если к Ральфу — я с тобой! Если к своим Логам — я ухожу…       Казалось, девушке интереснее наблюдать за едким дымом, окутывавшим ее, чем за милой беседой.       Нелегко живется на свете маленьким Логам. От этого они вырастают агрессивными. Страдают клаустрофобией. И заиканием. От того, что их никто не любит. Они не умные, и не обаятельные, и не симпатичные. Сколько бы не старался Конь. Видно, Стервятник преподает плохие уроки, как правильно общаться с женским полом.       “— Вот что, — сказал им Папа, — относительно девушек. Смотрю я, что вы никого не приводите. Это нехорошо. Дружите и приводите. Вот Красавица… дружит, но не приводит. Такая уж пошла нынче в Доме мода, и нам не годится отставать. Так что дерзайте. Наведите блеск, приберите, лишнее все выбросьте. Чтобы было чисто, и ничем не пахло, кроме Слоновьих фиалок».       Надо было бы ему предъявить.       — А хотя, не говори! — перебивает его мысли Шаманка, словно подслушав. — Я сама могу догадаться… В Гнездышко или к Лэри, перемывать косточки Ральфу… А Лэри ждёт тебя на Перекрестке, прочищая нос от козявок и рисуя на стене похабные картинки…       Ведьма — она всегда ведьма, даже когда думаешь, что застал ее врасплох. С такими спорить труднее всего. Каждое твое новое действие она узнает до того, как ты даже подумаешь про него.        Конь хмыкает, словно Шаманка говорит что-то крайне смешное, хотя на самом деле скрывает свое недовольство. Пока он нянчится с ней, с какой-то непонятной взбалмошной девой, возомнившей себя самой главной в Доме, где-то за углом пишется новая история…в которой он не принимает никакого участия. Лэри же его на смех сейчас поставит… Конь, его правая рука и лучший друг, вместо того, чтобы следить за Ральфом, флиртует с Шаманкой.       С Шаманкой! Это еще хуже, чем быть запертым в Синей Клетке…       — Интересно, откуда я все это знаю? — улыбается Шаманка, и в этой улыбке нет ничего доброго. Конь попался в ее капкан, и она знает об этом. — Магия? Шпионы? Или просто ты очень предсказуем?       — Даже знать не хочу, откуда тебе это известно, — бурчит Конь, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Быть Бандерлогом в наше время — почетное звание! И нечего тут смеяться надо мной…       — Наблюдательность, Конь. На-блю-да-тель-ность! — растягивает она слово, как жвачку. — То, чего тебе как раз не хватает… Смотри, как много мошек, — она указывает подбородком на темное пятно на стене у потолка, где действительно копошатся крошечные черные насекомые. — Они прямо-таки бьются об оконное стекло, — игнорирует его недовольство медноволосая, щурясь и разглядывая их. — Прям как ты! Понимаешь намек? Бьешься лбом в одно и то же, раз за разом. А выхода все нет.       Больше говорить было не о чем. Шаманка дело свое сделала — достала еще одного человека. Теперь со спокойно душой можно и уходить к себе в комнату…до следующего дня.       — Пока, Конь, — девушка спрыгивает с подоконника, поправляет капюшон на голове, чтобы скрыть отросшую копну волос, и спешит к лестнице…наверное, там была Спица в компании других Бандерлогов, и больше приставучая Птица со своими нравоучениями не будет беспокоить ее. — Надеюсь, твоя слежка пройдет удачно. Могу заговор сделать, если что. Но это будет стоить…предостаточно…       — Не нужны мне твои заговоры. И сам со всем справлюсь. До тебя же как-то жили, — снова хмыкает Конь.       — И правда, до меня как-то жили. Но со мной то живётся легче...       Ужасная привычка. И не поймешь, что он хочет этим сказать. Сплошное разочарование.       У мальчишек существует своя отдельная психология и, чтобы разобраться в ней, сначала требуется изрядно покопаться в себе. Наверное, поэтому Шаманка и не задумывает ни с кем романтических отношений. Все это слишком муторно для нее.       А к чему вообще все эти мысли? Какие еще романтические отношения? С кем? С Конем что-ли, который до сих пор ест свои козявки втихаря?       — А хотя, знаешь, — резко поворачивается к Логу Шаманка, уже стоя на первой ступеньке лестницы. — Позови Курильщика… пожалуйста…       — Курильщика? — удивляется Конь. — Ни с кем эту малолетку не путаешь?       Для него с Лэри колясник до сих пор входит в ряды Фазанов, поэтому такого внимания к нему не понимает.       О чем же ей болтать с ним? Или какую пакость решает сотворить, пока он бегает до четвёртой и обратно?       Оставлять Шаманку одну в коридоре точно нельзя было… Она могла сделать все что угодно. Про Ральфа так точно думать не хотелось, она же столько всего могла ему нарассказать…даже того, чего не знала.       От девушек одни проблемы! Ещё раз и ещё раз…       — Я лучше тебя провожу до Четвертой, так всем будет…спокойнее, — ничего лучше не придумывает Конь.       Шаманка тут же хмурится, горбится. Не ожидала такого. Тут все-таки Бандерлог смог ее обхитрить.       — Пошли-пошли.       — А я никуда с тобой не пойду! — возражает она, но Конь ловко хватается за ее капюшон и тянет в сторону четвертой. — Отпусти! Ну отпусти, Конь! Сама пойду!

***

      В Четвертой нет телевизора, расставленных по полочкам романов, которых так любит собирать Русалка, аккуратно сложенной одежды на стульчиках, вымытой посуды, часов, календарей, плакатов и чистых стен. Здесь нет ничего из того, что делает комнату комнатой в общепринятом смысле. Здесь есть только лабиринт, сросшийся с обителью.       Стены от пола до потолка расписаны и забиты полками и шкафчиками, рюкзаками и сумками, увешаны картинами, коллажами, плакатами, одеждой, сковородками, лампами, связками чеснока, перца, сушеных грибов и ягод, скрипками с одной струной, ржавыми шестеренками, гирляндами из пробок и чьими-то фотографиями, где лица замазаны чернилами. Со стороны это больше всего походит на огромную, живую свалку, карабкающуюся к потолку. Не хаотичную, а выстраивающуюся по каким-то своим, неведомым законам. Кое-какие ее фрагменты туда уже добрались и закрепились, и теперь раскачивались на сквозняке, шелестя бумажками, позвякивая цепочками, или просто висели неподвижно, как трофеи в берлоге мифического зверя.       Внизу свалку продолжает центральная кровать, составленная из четырех обычных и застеленная общим, гигантским, разноцветным, застиранным пледом. Это и спальное место, и гостиная, и просто пол, если кому-то вздумается срезать путь напрямую, пройдя по нему, как по мосту. На ней, в подушках и обрывках одеял, полулежал Сфинкс, невозмутимо уткнувшись в пожелтевший журнал про автомобили. Рядом, на табуретке, похожей на пень, сидел Слепой. Он не просто сидел — он был вписан в пространство, как еще один предмет мебели, древний и незыблемый.       — Какой кошмар, — шепчет Шаманка, не рискуя переступить порог. Ее нога замерла в воздухе. В комнате витал густой, сложный запах — табака разных сортов, старой бумаги, пыли, сушеных трав, немытого тела и чего-то еще, острого и звериного. — И зачем ты только меня сюда повел…       — Ты же хотела увидеть Курильщика. Вот я тебя и привел сразу к нему, — ухмыляется Конь, стоя у нее за спиной. Он очень горд собой и своим маленьким мщением. — Всем здарова! Гость пришел!        Наверное, стоять в дверях было намного безопаснее. И ей, и им.       Пять пар глаз уставились на нее, как на инопланетянина, сошедшего с корабля. Хотя насчет последней пары трудно было сказать «уставилась» — Слепой просто медленно повернул голову к источнику нового шороха и скрипа половиц. Его лицо, бледное и изрезанное морщинами, не выражало ничего. Оно было как маска, под которой невозможно угадать, спит он, думает или видит тебя насквозь.       Когда-то, давным-давно, в первые годы ее жизни в Доме, здесь все было по-другому. А может, так и было всегда, просто в детстве эта помойка, это царство хаоса, казалась ей волшебной пещерой с сокровищами — страшной, но манящей. Теперь она видела лишь баррикаду, за которой прячется что-то чужое и не всегда дружелюбное.       — Она к Курильщику, — лыбится Конь во все тридцать два зуба и, хихикая, исчезает. — Удачи, болтушка!              «Только попадись мне еще раз!» — проносится у Шаманки в голове, но это уже поздно. Дверь не захлопнулась, но ощущение ловушки стало абсолютным.       — К Курильщику? — тонкий, сладковато-ядный голос раздается справа. Со своего «нагретого места» — старого кресла с оторванной ножкой, подпертого стопкой книг, — поднимается Шакал Табаки. Он поправляет на плечах клетчатый плед, который носит как пончо. Его глаза, темные и невероятно живые, блестят с неподдельным, жадным интересом. — Девушка? К нашему Курильщику пришла девушка? Где бы это записать... Ручку! Дайте мне ручку! Эпохальное событие! — он делает вид, что ищет что-то вокруг, хотя его длинные, тонкие пальцы уже лежат на раскрытом блокноте на его коленях.       — Ты ошиблась дверью, — хрипло проговорил Курильщик, не глядя на неё.       — О, нет-нет, не слушай его, милая! — продолжает Табаки, обращаясь уже не к ней, а к пространству комнаты, играя с публикой. — Почему же ты сразу не сказал нам о своей подружке, дружочек? — он кивает в сторону Курильщика, который лишь глубже усаживается в подушки. — Мы бы тут хотя бы прибрались! А то некрасиво, очень некрасиво даму приглашать в такой… хм… творческий беспорядок. Хотя, что я говорю, — он прикладывает ладонь к щеке. — Первый раз он всегда комом идет. Нервы, понимаешь? Руки трясутся, слова путаются. Мы все через это проходили.       Если бы Курильщик умел или хотел бежать, он бы тут же умчался из этого проклятого места, сквозь стены, если потребуется. На его щеках, и без того красных от жары и табака, разливается густой, багровый румянец. Не хватало только завываний Шакала о прекрасной силе любви. Даже если его «избранница» на голову выше его и разговаривала с ним в жизни от силы два раза.       Комната, будто живой организм, заворочалась, закряхтела. И как тут жили?       — Может быть, вы хотите чаю или кофе, пока наш ловелас собирается с духом для свидания с такой милой дамой? — ухахатывается Табаки, потягивая из своей собственной, короткой трубки. — Македонский! Гостеприимство! Наш девиз — «Убогий, но радушный». А то подумаете еще, что мы какие-то дикари неотёсанные… Ой-ой, а нам такого не надо, наша репутация и так изрядно запятнана из-за кое-кого, не буду показывать пальцем, — и он театрально указывает на сидевшего за столом Слепого, который не реагирует ни на единый мускул. — Да вы и сами, наверняка, все знаете, мы, так сказать, знаменитости местного разлива! Знаменитостей все должны знать. Это такой сложный социальный феномен… Ты вроде не знаешь человека, а вот он — уже знает всю твою биографию, даже самые пикантные подробности… Например, что в четыре года, сидя на горшке, ты усердно ковырял в носу и ел свои козявки, считая их особым лакомством.       Шаманка чувствует, как жар поднимается от шеи к щекам. Она хочет исчезнуть.       — Собирайся быстрее, Ромео, — лениво подключается к издевательствам Сфинкс, не отрываясь от журнала. Его голос низкий, спокойный, но в нем слышится та же, чуть приглушенная усмешка. — Пока Джульетта не заснула стоя от скуки или не передумала.       И ради такого они с Русалкой обчищали почти каждый вечер мальчишечий этаж, рискуя попасться Крестной? Ради этой пыльной берлоги и этих насмешливых, странных существ? Больше никаких вечерних прогулок! Она поклялась себе в этом молча.       А может быть, если бы на ее месте была Русалка, все было бы наоборот? Русалка — милее, разговорчивее, дружелюбнее. Она бы улыбнулась, нашла что сказать, вписалась бы в эту странную картину, как новый яркий лоскут. А Шаманка — нелюдимая, боязливая, забилась в дверной проем, словно впервые увидела мальчиков и слова проронить не могла. Не хватало только, чтобы она расплакалась от переволнения или обиды.       Лучше уж коротать время с Конем, с его туповатой прямолинейностью, чем с этой комнатой, где каждый предмет и каждый взгляд — это загадка или насмешка.       — Давай живее, дурной тон — заставлять даму ждать, — не унимается Шакал. — Она, значит, прихорашивалась, наряжалась, собиралась с духом, а ты валяешься в постели, как тюлень на солнышке! Что ей делать-то, сразу же запрыгнуть к тебе в постель? Не педагогично! — и, не дожидаясь вразумительного ответа от пунцовеющего Курильщика, Шакал заводит одну из своих жутких, заунывных песен на выдуманном языке. Мелодия визгливая, ритм неровный, с повторяющимся до одурения припевом, который впивается в мозг, как заноза.       — Я… я приду в следующий раз… — на выдохе, едва слышно, наконец говорит Шаманка, хватаясь за косяк двери, как за спасательный круг. Ее голос тонет в этом песнопении.       Пора. Пора бежать отсюда, сверкая пятками, и больше никогда не приходить. Лучше будет вообще не появляться больше на втором этаже. Помириться с девочками, с их духами и сплетнями, и зажить своей обычной, девичьей жизнью: с соплями Рыжей, вечными претензиями Кошатницы и заботливым, но удушающим вниманием Русалки.       Если уж судьба подбрасывает тебе такие сюрпризы, значит, так тому и быть. Но идти против этой судьбы, против этого навязчивого сценария хочется до дрожи. Настолько хочется, что у нее подкашиваются колени.       Один резкий поворот — и она исчезнет. Один единственный шаг назад, в знакомый, хоть и враждебный, полумрак коридора.       — Выпей кофе ради приличия, — выпрямляется на стуле Слепой, словно тряпичную куклу задергали за ниточки. Хотя походит он больше на ожившую мумию, Шаманка видела похожие картинки в энциклопедии. — Зря что-ли переводили на тебя запасы?