Меняльный круг

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне Где твои крылья, которые так нравились мне?

Крылья - Nautilus Pompilius

***

      Все началось задолго до этой истории. Вернее, до того момента, как эта история стала ее историей. Наверное, в прошлой жизни. Да, точно — в прошлой жизни, где Шаманку звали Шкет, где ее голос был выше и звонче, где у нее была куча друзей, с которыми можно было гонять мяч во дворе Дома (тогда он еще не казался Домом с большой буквы, а был просто зданием), детских забот вроде спрятанного дневника с двойкой и радостей вроде найденной в коридоре яркой пуговицы.       Только вот от прошлой жизни остались лишь воспоминания, выцветшие, как старые фотографии, которые иногда, в самые неподходящие моменты, превращались в ночные кошмары. Они вылезали по ночам, цеплялись за подол пижамы, шептали на ухо чужими голосами. Возможно, именно поэтому снова начали сниться сны — не просто сны, а те самые, другие. Они были предвестниками, маяками. Значит, грядут перемены, большие, из-за которых у нее появятся новые проблемы, как из рога изобилия. А старые… старые никуда не денутся. Они будут ждать в засаде.       Это как кокон, сплетенный из отчаяния и боли прошлого, из которого невозможно выбраться, пока не построишь новую жизнь прямо поверх старой. Не сбросишь кожу, а обрастешь новой, более толстой и нечувствительной. А когда все по-другому: новые друзья (или те, кто их заменяет), новые заботы (как не сойти с ума), новые радости (сигарета в тихом углу, отсутствие боли в ноге), новая ты — живётся намного проще. Вроде бы.       Да, поначалу неприятно и сложно. Призраки прошлого так и норовят обнять со спины, холодными, костлявыми руками, и утащить в свое темное, уютное для них царство — туда, где пахнет детским страхом и беспомощностью. Но всему когда-то приходит конец. Даже призракам надоедает преследовать того, кто перестал бояться их по-настоящему. Или делает вид, что перестал.       Странно пролетают дни, похожие один на другой, как близнецы-уродцы. Это пройдет… Ни через неделю, так через месяц. Ни через месяц, так через год. А там, глядишь, и привыкнешь. Наверное, так дети и взрослеют здесь… не когда у них появляются новые обязанности или меняется тело. А когда они отпускают свою прошлую, детскую и наивную версию. Не просто забывают — именно отпускают, как воздушный шарик, и смотрят, как она уплывает в серое небо Наружности, пока не превратится в точку, а потом и вовсе исчезнет.       «Шкет…», — мысленное эхо отзывается где-то в глубине черепа. Теперь эта кличка вызывает только смутное, глухое недовольство, как неправильно зажившая рана. И кто придумал ее так обозвать? Чья-то глупая, детская шалость, оброненная как семечка, проросла и превратилась в дерево с кривой, неудобной тенью. Игра, начатая когда-то, все еще продолжается, и в проигравших, похоже, навсегда осталась именно она. Шаманка. И целый чемодан секретов, что спрятан у нее под кроватью в Клетке. Чемодан, который с каждым днем становится тяжелее.       — Попрошу, я никого не заставляла тратить ваши запасы на меня, — огрызается медноволосая на тихий голос Слепого, но, едва произнеся это, замирает внутри. Как только поняла, с кем неосознанно затеяла ссору, язык будто прилипает к нёбу. — Сами же все решили...              Она опускает глаза в пол, в узоры на застиранном, замызганном пледе под ногами, чтобы лишний раз не встречаться с тем затуманенным, невидимым взглядом, если его, конечно, так можно назвать. Взглядом, который чувствуется кожей — холодным, давящим вниманием.       Кажется, первый секрет потихоньку становится явным — Шаманка с самого детства боялась Слепого. И вовсе не потому что, он мог ее обидеть словом или толкнуть в коридоре, когда она с Рыжей играла наперегонки. Вовсе нет… Бояться надо было его бездействия…       Девушка отклеивается от спасательной двери, ведущей в коридор, который так и зазывал ее к себе, и проходит вглубь комнаты медленно и неуверенно. Всего лишь взять кружку со стола, чтобы ненароком никого не разозлить.       Кто знает, какие у них порядки.       Шакал одобрительно присвистывает, удобнее усевшись на кровати. Где-то у него под боком копошится Курильщик, старательно натягивавший под одеялом джинсы, чтобы окончательно не засмущать девушку.       А он то думал, что она не из стеснительных: смело курит в коридорах, в карманах безразмерных олимпиек хранит запасы высокоградусных напитков, жирно подводит глаза черным карандашом и если надо не побоится огрызнуться или ударить костылем по голове. Умеют же девушки запудривать мозги…       А Табаки ожидал от гостьи продолжения недовольства, слово за словом — и там Слепой не выдержит…ведь в их комнатушке, такие концерты — большая редкость.       Девушка и посплетничать с ними может и чего нового рассказать, если ее быстрее не выгонят.       — А как дела в девичьем крыле? — начинает он с невинным видом, закуривая свою трубку. — Почему Длинная перестала нас навещать? Насколько громко кричит разъяренная Крестная, когда ловит кого-нибудь на лестнице после отбоя? И главное — когда наша милая Крыса вернётся из своего героического путешествия по Наружности? Соскучились мы по ее язвительным комментариям.       Горбач, растянувшийся у себя на втором ярусе — на полке, укрепленной под самым потолком, — резко бледнеет при одном упоминании о «той прекрасной особе», что неделю назад наводила у них, с ее же слов, «хоть какую-то чистоту». Он прячет лицо в складках висящего рядом балахона. Сфинкс, не отрываясь от журнала, поддерживает соседа, пару раз неодобрительно покачав головой в сторону колясника.       — Шакал, ее имя не произносится в этих стенах! — говорит он спокойно, но твердо. — Мы договорились.       Видимо, разговор про Длинную Габи — их запретная тема. Хоть в чем-то они похожи… только вот Длинная не желает с кем-либо из четвертой затеять драку в столовой.       — Хотите, могу позвать… — неуверенно, почти машинально предлагает Шаманка, сразу же спрятав пылающие от смущения щеки в кружке с горячим кофе. И кто ее, черт, тянет за язык? Не хватает в Четвертой для полного веселья присутствия Габи с ее тряпкой и едким замечаниями. — Мне не трудно. Думаю, она только рада будет заночевать у вас… помочь с уборкой.       Хотя, может быть, стоило поговорить про погоду или про недавний «меняльный вторник», где пьяный Лис орал серенады под окнами Гадюки, выпрашивая один единственный поцелуй в обмен на пачку чая. Все было бы лучше, чем лезть в их больные места. Веселая штука — этот Новый Закон. Действительно, разнообразит жизнь. Создает новые, доселе невиданные проблемы.       «Надо было притащить сюда Русалку…она бы светилась от счастья, — думает Шаманка и незаметно вытаскивает из надгрудного кармана рубашки сигарету. — Ведь здесь не запрещено курить?».       — Наш! Наш человек! — верещит Табаки, захлопав в ладоши, как маленький ребенок, которому купили новую игрушку. — Македонский, будь добр, подай даме зажигалку. Не сиротствовать же ей в нашем скопище одиноких сердец! Хоть в чем-то мы должны быть полезны. Кофе, сигареты и прекрасные, остроумные собеседники — все к вашему услужливому вниманию!       Только вот тихий Македонский, не успевший раздвоиться, чтобы всем помочь, опаздывает. Пока он копается в своем углу, на стол рядом с кружкой Шаманки с глухим стуком падает покоцанная черная зажигалка. Ее бросил Слепой. Он сидит отвернувшись к глухой стене, брезгливо вытирая пальцы о грубый свитер, как будто только что держал в руках что-то склизкое и неприятное.       Шаманка криво улыбается, широко растягивая уголки накрашенных ярко-морковной помадой губ, зачем сама не понимает. Ведь Слепому нет до этого дела, рада она или нет…все это дело прошлых лет.       — Спасибо, — выдавливает она из себя единственное, нейтральное слово, но зажигалку со стола не берет. Вместо этого она роется в глубоких карманах спортивных брюк, находит свою, старую, с отколотым колесиком, и чиркает. Огонь вспыхивает, освещая ее бледное, напряженное лицо на долю секунды. Она зажигает сигарету, делает первую затяжку и, прокашлявшись от резкого дыма, решает завязать разговор; неприлично всё-таки сидеть молча в гостях, побаиваясь ненароком громко скрипнуть стулом. Надо сказать что-то. Что угодно.       — У вас… хорошо, — лжет она, обводя взглядом это царство хаоса. — Уютно.       А зажигалка Слепого так и остается демонстративно лежать на столе… И никто к ней не притронулся.       Македонский бродит между состайников, как тень, раздавая чашки с мутным чаем. Наступает час немыслимого, сюрреалистичного чаепития. Магнитофон в углу бурчит старыми, заезженными записями — то ли стихи, то ли песни на языке, которого никто не понимает. В общем, очень приятно, по-домашнему, проводят время. Если забыть, что «дом» — это лабиринт из хлама, а «приятно» — означает отсутствие открытой агрессии.       — А правда, что Крестная недолюбливает девичьего вожака? — заводит новую тему Табаки, причмокивая от чая. Его глаза снова блестят охотничьим азартом. — Мне одна птичка напела, что у вас там такие тихие скандалы в крыле устраивают, такие интриги плетут, что мне, старому Шакалу, становится даже не по себе… Девчонки, говорите, тихие? Ан нет, змеи подколодные!       Девушка лишь пожимает плечами, стараясь казаться небрежной. Не выдавать же всю подноготную кому попало? Сперва разобраться, зачем ему это. Если Табаки захочет, он и сам всё вынюхает, зачем же ей трепаться без дела, как Рыжая?       — Хватит бред нести, — возражает Сфинкс, не отрываясь от своего журнала, но явно слушающий. — Девушкам вожаки на фиг не сдались. У них всем заправляют воспитательницы, которые за них и думают, и отвечают. Всё по уставу. Ведь правду говорю?       Шаманка кивает. Верно сказано, им не нужен вожак, особенно такой, как она, для поддержания порядка. Девушки бунтуют редко, зачастую грезят Наружностью и в дела Дома не лезут.       — Вожак для нас — это просто формальность, — говорит она тихо. — Чтоб было кому в жилетку поплакаться, когда совсем прижмёт. И то не факт.       — А у вас там Блондинка как поживает? — не унимается кто-то с верхнего яруса. Это Лэри, голос его звучит приглушённо из-за слоя тряпья. Новая воспитательница девчонок — любимая тема Логов. Они её обожают с тех самых пор, как впервые увидели на лестнице — стройную, светловолосую, в строгом, но почему-то вызывающем у них восторг, платье.       — Пока притирается, — сообщает медноволосая, стараясь говорить нейтрально. — Миленькая, но какая-то уж очень нервная: оглядывается по сторонам, заикается, руки вечно трясутся. Наверное, не возьмёт себе отдельную смену. Так и останется на побегушках у Крестной. Настоящая красотка, ей бы не здесь чахнуть, а на обложках журналов красоваться.       Лэри сглатывает слюни и мечтательно вздыхает где-то наверху. Не то, что Табаки, который при одном упоминании взрослой женщины скривился, словно целиком проглотил лимон.        — Наш Толстый в неё влюбился, — неожиданно, понизив голос, делится секретом Сфинкс, наклоняясь к Шаманке. — Мы гуляли с ним на первом, когда она вышла от Акулы прямо нам навстречу. И как только она появилась, Толстый выкинулся из коляски и пополз к ней. С бешеной, невероятной для него скоростью. Никто не ожидал такого.       — В нее все влюблены…       — Как когда-то в тебя? — хихикает Табаки, запутавшись в одеяле. Щеки Шаманки тут же приобретают алый оттенок, почти в цвет ее волос. — Помню как…       — Ничего ты не помнишь, — прерывает начавшийся монолог состайника недовольный, сухой голос Слепого. Он за всё это время не сдвинулся со своего места у стены. — Заканчивай байки травить. Надоело.       Табаки тут же умолк, словно рот его закрыли чужой ладонью, и странно покосился на Сфинкса — скажет тот что-нибудь тоже? Сфинкс если что и заметил, по нему этого не скажешь. Крутит граблей пепельницу, весь из себя сонный. Прибрал к себе все самые лучшие качества и сидел выжидающе.       — Ах, да… — заводится Шакал уже через минуту, но тон его изменился, стал повествовательным, почти сказочным. — Дурья башка, память напрочь отбило… Спутал маленько, с кем не бывает? Была у нас, в Доме, одна особа. Лет пять-шесть назад. Бойкая, говорливая, вся из себя такая, искорками сыплет! А глаза какие! Глаза, как два кусочка янтаря на солнце! Личико кукольное, на щеках миленькие веснушечки, волосы шелковистые, ручки худенькие… Одним словом — красота неописуемая! Помню, в очередь перед Могильником выстраивались, чтобы её хоть краешком глаза увидеть. Выйдет из палаты, улыбнётся разок, увидев всю эту толпу, а я-то там был, и могу с уверенностью сказать, что там были абсолютно все: и старшики, и мелкотня беззубая, — и снова закроет дверь, а эти все так и попадают, что их потом Пауки нашатырём в чувства приводили. А она всё вздыхала по другому. А по кому — никому не говорила. Абсолютная тайна. Так и ушла она, сохранив свой секрет. Вот так бывает в нашей жестокой реальности: от тебя могут сходить с ума десятки, да что там десятки, сотни, а тот, кто нравится тебе — даже не посмотрит в твою сторону. Бери на заметку, Курильщик! — он хлопает по плечу молодого парня, который весь съёжился.       — Рыжая… — бесцветным, узнающим голосом шепчет Шаманка. Кажется, в эту минуту в её сознании проходит кропотливая работа сопоставления. Да, больше никто в те годы не собирал таких толп, не вызывал такого немого обожания, как громкая, неугомонная Рыжая с её вечными приключениями, играми и той самой, ослепительной, ничего не боящейся улыбкой.       — Вот как? — говорит Курильщик, допив остатки давно остывшего кофе в кружке. — А где она сейчас?       — Рыжая? Спит в комнате. Может, в скором времени она станет частым гостем у вас.       А Табаки, хитро улыбнувшись, продолжает рассказ:       — Кто его знает… Исчезла! Вместо нее теперь зажатая, молчаливая оболочка некогда похожая на человека. Глаза потускнели, став похожи на пожухшие листья поздней осенью, лицо остервенело, на щеках — то ли сыпь, то ли грязь, которая даже самой жёсткой мочалкой не смоешь, волосы стали как солома… Да не будем о плохом. Нет ее больше и все!       Напевая песню, принимается раскладывать подушки возле себя. Тайна раскрыта, медноволосая девочка с янтарными глазами рано или поздно будет разоблачена! Кто посообразительнее, уже догадался.              Всё-таки в ней все ещё мелькают те самые детские привычки, из-за которых все обожали ее. Глаза никогда не потускнеют, веснушки на щеках не превратятся в грязь — пока она сама не забудет, кто она.       Шакал так, сочинял новую сказку, чтобы жилось интереснее.       А что будет дальше, зависит только от медноволосой девчонки, курившей по три сигареты за раз.       Звенит спасательный звонок, сообщающий об ужине. Все засобирались.       — Ты к нам, Шаманка, приходи почаще, — Табаки хитро глядит на нее через плечо. — Столько ещё рассказать надо… Ты только заходи, да и Курильщика не забудь на свиданку пригласить, а то сидел все время зеленущий, как недоспелое яблоко, — перекрутив чалму на голове, поворачивается. — Поехали с нами в столовку, может, что ещё вспомню…       — Мне к себе пора, — вся четвертая намерена проводить гостью хотя бы до лестницы. — Правда, не стоит, сегодня нет Блондинки, зря пойдете.       Она ещё немного мнется у двери, пока мальчишки натягивают обувь на босые ноги, и незаметно косится на Слепого.        — «Незачем мне на него смотреть!».       — Поехали-поехали, Шаманка! Наберём тебе самых вкусных бутербродов и пойдешь ты со своим ухажёром дальше гулять. Обещаем, смущать не будем.       — Отстань от нее, Шакал!       — Да никто и не приставал! Это дружеские советы.       Шаманка долго вглядывается в профиль Слепого, пока тот окончательно не отворачивается от нее.       «Что же это такое? — ворошится в ее голове беспокойная мысль. — Я по-другому хотела…не так… А почему все снова не получилось? Что опять пошло не так? Что же теперь?»…       — Шкет мне больше нравилась, чем Шаманка, — прерывает ее рассуждения тихий голос.       — А я перестала держаться за прошлое, поэтому ты мне…       — Шаманка, пошли уже! Не заставляй кавалера ждать, это неприлично! — торопит её Шакал, но в его голосе уже нет прежней насмешки, есть какая-то странная, почти отеческая настойчивость. — Слепой, говорить надо было раньше с нашей гостьей, а не сидеть, как бука, на подоконнике, пока она за тебя всё додумывает.       Пропустив всех, девушка, тяжело вздохнув, все-таки поворачивается к Слепому. Когда-нибудь это надо было сказать. Ведь если частенько проговаривать вслух свои мысли, они станут материальными. Это как с желаниями, только наоборот.       — Может, я тебя еще и люблю...но ты мне больше не нравишься...              И трактуйте теперь сами, мальчишки и девчонки, старики и молодые, что имеет в виду Шаманка. Что скрывается за этим неказистым, корявым признанием, которое она хранила в себе последние пару лет? Как билась в истериках по ночам, разгоняя все непрошеные мысли, как старалась выжечь это чувство насмешками, сигаретами, злостью на себя и на весь мир.       Она любит — это свойственно для людей. Свойственно, как ни странно, и для домовцев. Это чувство странное и непонятное, ведь, по сути, они не знают, что такое любовь. Не было перед глазами живого примера. Есть только смутное чувство, что так должно быть. Такое простое действие. Просто любить. Думать о другом человеке, думать часто… наверное, раз сто на дню. Скучать по нему, даже когда он рядом. Искать в толпе его силуэт. Но вот что делать, если человек, которого ты любишь, тебе вовсе не нравится? Если он стал символом всего тяжёлого, неподвижного, мёртвого в этом Доме? Если его присутствие не греет, а леденит?       — А может на той стороне все будет по-другому?       В комнате снова повисает тишина, плотная, как одеяло, укрывающее каждого из них по-разному. Кто-то чувствует тепло, кто-то — удушье. Шаманка — последнее.       Она не отвечает. Только отходит на шаг назад, будто нащупывает границу, после которой возвращаться уже будет некуда. Не хочется прощаться — но оставаться ещё сложнее.       — Всё будет по-другому, — говорит она, не уверяя никого, кроме себя.       Шакал, стоящий в дверях, бросает на нее внимательный взгляд, но, к счастью, без насмешки. Лишь короткое:       — Так и запишем, товарищи. Надежда — это теперь не враг, а путь.       Он улыбается, и все будто на мгновение замирают: Курильщик затих, Македонский перестал шуметь посудой, даже магнитофон будто стих на полуслове.       Шаманка делает последний вдох — глупо, но сигарета еще тлеет в пальцах, несмотря на то, что она давно ничего не чувствует. Ни горечи, ни дыма. Только собственную дрожь, что скапливается где-то в груди, не зная, во что ей превратиться: в злость или в прощение.       Она не прощается. Просто выходит.       И на лестнице ей вдруг становится легче. Не из-за воздуха — он всё такой же застоявшийся. А потому что тяжесть осталась там, за дверью. Потому что, возможно, впервые за долгое время она сказала правду. Пусть даже никому, кроме себя.

***

      Вечером, засыпая, Слепой не вспоминает её слова. Не всерьёз. Он отмахивается от них, как от надоедливой, назойливой мухи, что бьётся о стекло, которого нет. Но под черепной коробкой что-то зудит — мелко, неотступно, как крошечный сверчок в стене.       Он всё ещё чувствует на языке привкус дешёвой морковной помады. Сладковатый, химический, въедливый. Хотя он её не целовал. Никогда не касался даже краем рукава. Её голос — резкий, чуть с хрипотцой, упрямый до озлобления — тоже не выходит из головы, накладываясь на тиканье часов в коридоре.       «Шкет…».       Шепчет он почти неслышно, губами, которые почти забыли, как складываться в слова. И впервые за много лет в этом прозвище — не привычное раздражение на глупую детскую кличку, не холодное безразличие, а что-то другое. Тупая, ноющая боль, как в давно зажившем переломе на смену погоды.       А потом он отворачивается лицом к стене. К трещине, что тянется от потолка до его кровати и с каждым годом становится глубже. Засыпает. Дыхание выравнивается, тело становится тяжёлым, как мешок с песком.       И снится ему. Снится не Новый Закон, не крики в столовке, не бесконечные бумаги в кабинете Ральфа. И даже не вечный, всепроникающий страх, который он давно перестал замечать, как свой собственный запах.       Снится медноволосая. Живая. Не та, что сегодня сидела, сжавшись в комок, и курила, глядя в пол. А другая. Та, что смеялась так громко, что звук, казалось, сдирал старую краску со стен. Та, что носилась по коридорам, стуча костылём по половицам, как будто отбивала марш для самой себя. Та, в чьих глазах горел не дым, а какой-то дикий, неукротимый огонь, которого хватало, чтобы на мгновение прогнать сырой мрак Дома. Шаманка — совсем другая. Без сигареты в тонких, нервных пальцах. Без той невидимой, давящей тяжести на согнутых плечах, будто она вечно тащит за собой невидимый ящик с камнями. Без этого постоянного, щемящего ожидания удара в спину.       Она снова — Шкет.       И во сне, в этом обманчивом, тёплом пространстве за закрытыми веками, он позволяет себе просто смотреть на неё. Не оценивать. Не анализировать. Не гадать, что за тайну она прячет в своём чемодане под кроватью. А просто видеть. Ту самую девочку с янтарными глазами и веснушками, которой больше нет. Ту, что ушла, даже не попрощавшись, оставив после себя лишь призрак в кофте с капюшоном.       А когда под утро он просыпается — от холода, от привычной ломоты в костях, от далёкого крика за стеной, — вкус морковной помады на языке уже почти выветрился. Осталась только горечь. И тишина, которая после её вчерашних слов стала ещё гуще, ещё беспросветнее. Как будто кто-то наконец захлопнул дверь в комнату, где много лет горел слабый, но упрямый свет. Теперь там — только тьма. Знакомая. Привычная. Его.