Меняльный круг

Джинсы воды набрали и прилипли Мне кажется, мы крепко влипли Мне кажется, потухло солнце Прости меня, моя любовь

П.М.М.Л. — Земфира

***

      Ванна переполнена ржавой водой. Это, наверное, замечает только Шаманка, пока пытается стереть с лица прилипшую маску. Ту самую, что рисует каждый день новым слоем: чёрные тени под глазами, ужасно яркая, почти ядовитая коралловая помада и толстый слой белой замазки — девочки зовут это тональным кремом, чтобы скрыть красные пятна бунтующей подростковой кожи.       Хочется потянуться за окаменевшей от мыла губкой, соскоблить всё это старое безобразие дочиста и остаться новым, девственно-белым листом. Щёки нещадно горят и щиплют под жёсткой тканью, но ей всё равно. Пусть горят. Как горит в её собственной голове весь её маленький, затхлый мирок — со всеми его тараканами, страхами и нескончаемым внутренним диалогом, похожим на ссору в соседней комнате.       Она трёт лицо намыленными до хруста руками и плачет — от того, что щиплет глаза. Так кажется Русалке, которая сидит, поджав ноги, на холодном кафеле в окружении разбросанной одежды соседки. Но на самом деле Шаманка, которую застигнуть за жеванием соплей можно было считанные разы, плачет от накопившейся внутри грязи. И это не просто грязь — как засохшее масляное пятно на рукаве. Это грязь, что копилась на душе. Пылилась, тяжелела, обрастала плесенью и начинала кисло вонять, как забытое в дальнем углу тряпьё.       Хочется поскорее взглянуть в запотевшее, зеркало, протереть его ладонью и узнать себя другую. Ту, которая когда-то смотрела в ту же самую, потрескавшуюся по углам поверхность и счастливо улыбалась своей беззубой, детской улыбкой, не задумываясь о том, что за ней отражается.       Русалка ждёт, когда та что-то скажет. Даст сигнал, что пора действовать. Потому что в последние дни Шаманка сама не своя. Молчит, грызёт ногти, на которых давно облез ядовито-синий лак, напоминавший чистое море из книжек, жжёт благовония, обходя углы комнаты, перетасовывает карты и обвешивается амулетами так густо, что звенит при каждом движении.       Давно она так себя не вела. Видимо, то самое зыбкое спокойствие, что держалось последние два года, дало трещину.       — Стриги, — лениво проговаривает медноволосая, поворачиваясь лицом к разрисованной стене, поджав костлявые колени к груди. — Вот так, — и показывает ребром ладони туда, где заканчивалась мочка уха. — Если короче выйдет пофиг…       — Уверена? — переспрашивает Русалка, боязливо подползая с ножницами в правой руке к оголенной спине Шаманки. — Может не будем? Красивые же…       Быстрый кивок головой и по плечам, как змеи, начинают падать медные клочки волос. Цветом, точно холодная вода в ванной.       — Слышала когда-нибудь, что волосы хранят в себе воспоминания? Так вот я хочу эти воспоминания стереть…       — Эх, Шаманка…Воспоминания — самое главное в нашей жизни. Без них мы — не мы…Это же элементарная математика!       Они все падают и падают, продолжая свое существование отдельно от хозяйки, пока их не засасывает в слив, тогда как голова Шаманки, наполненная мыслями свежими и не очень, вечными и проходящими, своими и чужими — остается на своём месте.       И тут она задумывается. А вообще ее ли голова у нее на плечах? Может, она и не в ответе за свои мысли…вдруг кто-то ее придумал…       Ну уж нет!       Приходит Рыжая. Необычайно спокойная. Видимо, надышавшаяся успокаивающими благовониями…       Приносит еще одну чашку кофе и пепельницу, заодно отдает свою раскуренную сигарету Шаманке, поднося к самому открытому рту, чтобы лишний раз не вытирать мокрые руки об грязное полотенце, которое уже затерялось в корзине для белья.       — Ну и срань у тебя на голове...Как мальчишка, — говорит она, потрепав соседку по обстриженным волосам. — В детстве и то длиннее были.       — Спасибо, — недовольно отвечает Шаманка, сбрасывая пепел себе под ступни. Все равно скоро выходить из этой помойки. - В детстве моими волосами только Паучихи занимались...точнее делали все, чтобы ими не заниматься...       - Ой, давай только без этого пафоса. Ты сама им давала окалганивать себя.       Последнее лязганье ножниц, последняя ржавая прядка, и все заканчивается.       Шаманка, наконец, встает на дрожащие от холода ноги, оборачивается полотенцем, мягким и чистым, что протянула ей раскрасневшаяся Русалка, смутившаяся наготой подруги, и выходит из ванной, сразу же направившись к зеркалу.       Стало совсем тошно. Она смотрит в зеркало. На свое чистое лицо и антеннами торчащие в разные стороны обстриженные волосы. Проходится пятерней по ним, оттягивая, чтобы проверить не слишком ли они длинные и, глядя в красные глаза своему отражению, неожиданно начинает рыдать.       — Эй-эй, — теряется Рыжая, захлопав по голым, острым плечам Шаманки. — Бледная поганка, это же всего лишь волосы. Отрастут ещё… — Она поворачивается к длинноволосой. — Русалка, она при тебе ничего не пила?       — Не видела, — невинно хлопает глазами та. — Когда я пришла в комнату, она уже здесь сидела. В ванной. Она меня пугает…       Она была таковой, как и раньше, но гаденькое ощущение внутри, будто какая-то поселилась там язва, не отпускает ее разум. И первый симптом ее превращения — воспоминая. Теперь она осознает себя и окружающее, и оттого становится почему-то ужасно страшно, по-детски страшно.       Русалка протягивает туалетную бумагу и выходит из ванной комнаты, чтобы оставить соседку наедине со своими чертями.       Кто знает, что сбредет ей в данную минуту в голову, добровольно никто не хотел на себя насылать проклятия.       — Вытирай быстрее свой приступ нежности и возвращайся в реальный мир, — бурчит Рыжая, поспешив за Русалкой.       Вытерев сопли и остатки прошлой себя, Шаманка натягивает на голое тело свитер, вчерашний ужин моли, что загостилась у них в шкафу. Нежно проводит рукой по колючей ткани.       Старый свитер с заплатками на локтях, мальчишечий, когда-то принадлежавший одному очень хорошему человеку. Подарок, так сказать, как и запылившаяся в углу гитара, на которой, по-хорошему, надо было поменять струны и начать играть.       Некрасиво так обращаться с вещами, которые когда-то кому-то были дороги.       Ведь не просто так ей отдали именно эти вещи: свитер могли и выбросить или отдать какому-нибудь пацаненку из родной стаи, а гитару прибрать к себе или отдать тому, кто хотя бы умел играть на ней.       Но нет…решили, что хозяйкой станет Шаманка, ведь к ней призраки не любили ходить в гости.       Дом любит играться с именами. И неважно, кем ты был в прошлом или кем ты станешь в будущем. Главное, кто ты сейчас…       Шаманка и сама могла наколдовать себе новое имя, украсть его или приворожить. Хотя, зачем ей вся эта суматоха и лишние действия?        Не зря ей Дом дал такое имя, и отбирать его у него она не собиралась.       В Ночь Сказок всегда происходили чудеса, как и тогда, когда впервые маленькая Шкет смогла выпросить у Дома новое, созвучное к ней самой имя…       — Ну, здравствуй, Шкет… — знакомая опушка веснушек на горбатом носу и жёлтые уставшие глаза, под которыми красуются черные круги. — Я и не думала, что мы так рано с тобой увидимся снова…       Теперь собственное отражение не вызывает противных чувств и желания стереть липкую маску, пока не заболят ладони. Наверное, это хорошее чувство — смотреть на себя и по-настоящему улыбаться.       Такой ее видели старые друзья, такой она запомнилась Дому…       Даже гора немытой посуды в раковине не смущает ее больше, кровь в венах не кипит от злости к Рыжей, что не соблюдает план уборки.       Она вздыхает с облегчением и покидает ванную. Босиком — по холодному полу, смахивая с плеч капли чужой воды, чужой ржавчины, чужой боли, которая, кажется, на время перестала быть ее собственной. Свитер скребет кожу, но она не против — иногда, чтобы почувствовать, что ты еще жив, нужно немного поцарапаться.       Все-таки в Ночь Сказок происходят настоящие чудеса.       Время впадает вспять, возвращает старых героев, меняет целую жизнь. Удивительно, что может произойти еще, пока девушки раскладывают на полу пледы, несут со стола свечи, открывают запрятанные настойки и готовят около себя пепельницы.

***

      Шаманка лежала в темноте и слушала. Жарко. Воздух в комнате был густым, как суп, пропитанным запахом дешёвых духов, табачного дыма и тел. Голова кружилась от коктейля, сваренного Рыжей в жестяной кружке — в нём смутно угадывалась техническая водка, лимонный сок, выжатый прямо с кожурой, и что-то вроде шампуня с запахом хвои для «аромата». Из-под груды одеял, похоронивших магнитофон, доносилась классическая музыка — скрипка и флейта, играющие что-то печальное и бесконечное, словно сами не знали, как закончить. Плёнка была старой, голоса инструментов хрипели и плавали, создавая ощущение, что оркестр играет на дне глубокого колодца.       Вокруг, в полумраке, освещённом лишь тремя свечами, теснились чужие ноги в гольфах, руки, разбросанные подушки и пустые бутылки из-под лимонада, служившие подставками для свечей. Шла Ночь Сказок. По крайней мере, так её называли в девичьем крыле. Время, когда можно было рассказывать страшные истории, гадать и делать вид, что обычные правила Дома на несколько часов приостанавливались.       Историям не было конца. Русалка, устроившись калачиком, тихо повествовала о подземных реках, текущих прямо под фундаментом, и о существах, что спят в них, прикованные цепями из забытых имён. Рыжая, подвыпив, с азартом перебивала её байками про призрака в женском туалете на третьем этаже, который не туалет, а портал. Кошатница ворчала, что всё это ерунда, и требовала говорить потише, а то она не уснёт.       Только Шаманка не торопилась рассказывать свою сказку. Она сидела, прислонившись к стене, и медленно перетасовывала колоду потрёпанных карт. Не гадальных, а самых обычных, детских, с рисунками животных. Щёлк, щёлк, щёлк — сухой звук разрывал ткань тишины между историями. Взгляд её скользил по лицам подруг, но чаще останавливался на зеркале, висевшем напротив. В его тёмной глубине, искажённой пламенем свечей, отражались очертания комнаты, силуэты девушек и её собственное лицо — бледное, с тёмными провалами вместо глаз.       Снова начали гадать на суженых. Ритуал был старый как мир: зеркало, две свечи по бокам, тишина и долгий взгляд в собственную глубину, пока за спиной не начнёт проступать чей-то силуэт. Теперь всё происходило под чутким, хоть и слегка затуманенным, взором главной ведьмы комнаты — так в шутку называли Шаманку за её коллекцию амулетов и мрачноватые увлечения. Она изредка цыкала, когда девушки норовили подглядеть за спиной у гадающей или начинали хихикать от нервного напряжения.       — Отвернись, — строго произнесла Шаманка, увидев, как Рыжая вторично пытается бросить украдкой взгляд через плечо Русалки. Легонько дала подзатыльник. — Ещё чертей в этой комнате не хватало. И так духоты хватит на всех.       Рыжая, покраснев, уткнулась лицом в подушку, но не обиделась. Она жаждала увидеть в отражении конкретного юношу. Все и без того знали, кто он, и лишних вопросов не задавали. Пусть дальше мечтает… Ведь мечтам, как говаривали старшие, свойственно сбываться, если в них долго и упорно верить. Хотя в Доме эта формула работала с точностью до наоборот: чем сильнее во что-то веришь, тем вернее оно обращалось против тебя.       Шаманка уже подумывала предложить Рыжей приворот. Сделать куклу из воска, вплести в неё нитку из его старой одежды, шепнуть заклинание… Бред, конечно. Детские страшилки. Но в голове, отуманенной хвойным коктейлем, мысль казалась почти логичной. Она тут же отогнала её. Сначала надо избавиться от лишних ушей — Кошатницы, которая всё подмечала, да и Муха могла проболтаться, — а потом уже решать чужие любовные вопросы.       Любовные вопросы… Совсем чокнулась, решила лезть туда, куда не следует. А главное — зачем? Какой ей, Шаманке, прок от того, что Рыжая будет вздыхать по Слепому чуть менее несчастно? Чтобы потом они вместе страдали? Чтобы она, Шаманка, чувствовала себя чуточку могущественнее? Глупо. Всё это от той же тоски, что грызла изнутри и требовала хоть какого-то действия, пусть даже бессмысленного.              Сказки обрываются, не успев толком начаться, и сменяются другими, возобновляясь, когда она уже успела позабыть их содержание, и из этих чередующихся отрывков складываются причудливые узоры, уследить за которыми совсем не легко, хотя девушка очень старается.       Алкоголь обжигает горло и оседает теплом где-то в груди. Когда возникает пауза между чужими сказками, Шаманка негромко начинает говорит, ни к кому не обращаясь:       — Не хотят к вам суженные приходить… Все дымом заволокло, — и тянется к недокуренной сигарете, одиноко тлеющей в пепельнице. — Ничего не разглядеть.       — А ты кури поменьше, может дым и рассеется, — хмыкает Кошатница со своей кровати. Ее раздражение лезет через всю комнату. Молчать она не собирается и при каждом удобном моменте, выдавливает гаденькую фразу, портившую весь настрой.       Медноволосая недовольно цокает языком и швыряет окурок в переполненную пепельницу. Щёлкающий звук кажется в натянутой тишине невероятно громким.       Гадания на кого-то мамочку всех котов и кошек не привлекают, как и рассказанные в сотый раз сказки. Ничего нового, как думает она.       — Попробуй-ка сама себе кого-то нагадать, — раздаётся её голос из-под одеяла, сухой и колючий, как осенняя листва. — Вдруг твои ведьминские способности на самом деле испарились… вместе с волосами в слив ушли.       В спальне витает ощутимое напряжение: кажется, можно сжать воздух в кулаке и мять его будто пластилин.       — Далеко отсюда есть странное местечко, люди там вовсе не похожи на нас…время их потрепало знатно, — прерывает мысли Кошатницы Шаманка, начав рассказывать свою сказку, попутно вглядываясь в зазеркальный коридор, в котором отражаются две свечи и яркие глаза гадающей.       Кажется, голос совсем не ее, сказки она не любит ни слушать, ни рассказывать, занимаясь в эту ночь другими делами. А тут словно подменили. И даже заплетающийся язык тому не помеха.       — Говорить с кем попало тоже местные жители не советовали, остерегаться стоило оборотней: днем — люди, а ночью — звери…       Вглядывается в зеркало она пристально и вздрагивает от каждого шороха, иногда прерывает свой рассказ и только шевелит бледными губами.       Повисает тягучая тишина, которую все боятся прервать.       — Видно что-нибудь? — не выдержав, интересуется Рыжая. Ее суженный так и не явился к ней на ужин, только белый кот Кошатницы прыгнул из-за спины ей на колени, перепугав всех.       — Не отвлекай ее, — цокает на соседку Русалка, слегка толкнув в бок, чтобы та наконец успокоилась и не донимала лишними вопросами.       Когда они гадали в первый раз, именно Рыжая все испортила, что потом все четыре девчонки тряслись в своих кроватях от страха, отказываясь открывать глаза до самого утра, пока в комнате не стало светло.       В третьем зеркале, что стоит позади Шаманки так ничего и не появляется: ни единого очертания.       — Кажется, сегодня неудачный день, — вздыхает она и тянется к свече, чтобы задуть ее. — Как-нибудь в другой раз попробуем…       В этот момент тихо, но отчётливо скрипит входная дверь.       Все три девушки разом оборачиваются. В дверном проёме, словно вынырнув из самой темноты коридора, показывается растрёпанная, испуганная голова Мухи. Она быстро, по-жучиному, заскакивает в комнату, захлопывает дверь и с силой подпирает её стулом, на котором обычно громоздится гора грязной одежды.       — Девчат, — выдыхает она, и голос её срывается на писк. — Там кто-то по коридору бродит.       — И что с того? — сердито фыркает Рыжая, вставая на затекшие от долгого сидения ноги и потирая колени. — Мало ли кто решил прогуляться? Может, кто забыл, что сегодня Ночь Сказок, вот и шастает, таких дур, как ты, пугает.       — Да нет же! — почти ревёт Муха, плюхаясь на подпертый стул. Она дрожит мелкой дрожью. — Кто-то чужой. Пахнет дурно в коридоре… до самых комнат этот дурман отвратный доносится! А я так не могу! — она сжимает голову руками. — Страшно, что аж курить и пить расхотелось…       — Еще одна… — закатывает глаза Кошатница. — Разбудите, когда у вас хоть что-то прояснится, — и, закутавшись в одеяло, отворачивается к стенке.       — Шаманка, хоть ты ее успокой, — махает рукой Рыжая и наливает себе и перепуганной Мухе мутную жидкость. — Не послушает больше никого.       Шаманка же, не отрывая широко раскрытых глаз от зазеркального коридора позади нее, резко задувает свечу и с дрожащими руками принимается отворачивать от себя зеркала, лишь бы не видеть подкрадывающийся к ее спине силуэт, так и норовивший прикоснуться к ее плечам.       Она никогда не признается, что что-то разглядела в ночной темноте, что вместе с Мухой в комнату зашёл и тот, кого они так долго ждали. Может, именно тот чужой, что бродил у них по этажу, пугая развеселившихся девушек, искал нужную комнату. И может, если сейчас выйти в коридор, вовсе никого не найдешь, потому что он уже у них…       Спрятался в темном углу и ждёт, когда соседки, вдоволь напившись, лягут спать, чтобы подкрасться к своей суженной и намекнуть, что он совсем рядом.       — Я… я сейчас схожу, — говорит Шаманка, и её голос звучит хрило, неровно. — Посмотрю, кто там потерялся.       Она поправляет колючий, слишком большой воротник свитера — того самого, мальчишечьего, — и машет Мухе, чтобы та встала со своего «спасательного» стула. Не дожидаясь, выскальзывает в коридор, на ходу защёлкивая дверь. Совсем позабыв, что босиком. Пол за дверью холодный и липкий.       — Странная она чего-то, — растерянно почесывает затылок Муха, тут же вставая и проверяя, хорошо ли закрыта дверь. — И уговаривать даже не пришлось… Чего опасного-то в Ночи Сказок? Это же не Самая Длинная Ночь.       — Это что теперь, получается? Сидим, ждём её? — Рыжая проводит пальцем по прохладной поверхности зеркала, оставляя мутный след. — Зуб даю, она прибежит обратно через пять минут, в соплях и с дурацкой историей.       — Сидим, — хрипло отвечает Русалка. Она медленно поднимается с подушек, и в её движениях — непривычная осторожность. Подходит к оставшейся свече, смотрит на пламя. Потом осторожно, сложив губы трубочкой, задувает его. Комната тонет в почти абсолютной темноте, нарушаемой лишь слабым светом фонарей Наружности из окна. — Но зеркало… зеркало лучше трогать не надо. Особенно сейчас. Особенно в Ночь Сказок.       — А чего оно мне сделает? — Рыжая, чтобы скрыть нервную дрожь, снова постукивает костяшками пальцев по стеклу. Звук глухой, зловещий. — Меня не страшно. Меня любят… — фыркает она, но руку всё-таки убирает. На всякий случай.       Тем временем за дверью слышатся легкие шаги. Слишком легкие, слишком мягкие для босых ног Шаманки. Кажется, будто не по полу, а по воздуху кто-то скользит. Девушки замирают. Даже Кошатница под одеялом прислушивается, на всякий случай затаив дыхание.              Щелчок. Дверная ручка едва слышно поворачивается.       — Это не она, — первым шепчет Муха, и в её голосе нет сомнения.       Рыжая бросается к зеркалу, прижимается к его раме и пытается разглядеть отражение двери. Но ничего. Только темнота и бликующие огоньки от городской подсветки, играющие на стекле.              — Может, запереть? — спрашивает Кошатница, медленно выползая из укрытия. Впервые за весь вечер в её голосе проступает нерв.       Но прежде чем кто-то успевает ответить, в комнату входит Шаманка. Молча. Медленно. Смотрит на них так, будто видит впервые. Лицо без эмоций. Волосы слиплись от влажности ночи, а на ногах — пыль. Но не домашняя. Какая-то иная. Серая, оседающая хлопьями.       — Ты чего, Шаманка? — первой выдыхает Рыжая, подскакивая с места и хватая её за подол свитера. Её пальцы впиваются в грубую шерсть. — Кто там был? Ну расскажи уже, чёрт, а то мы тут с ума сходим!       Шаманка медленно, слишком медленно, поворачивает к ней голову. Моргает. Один раз. Два. Словно заново учась этому простому движению. И только спустя тяжёлую, бесконечную секунду выдыхает, и в выдохе слышится лёгкий свист, будто в лёгких остался песок:       — Никого. Пусто. Как будто...как будто и не было никогда.       — Не пугай так, — шепчет Русалка, делая шаг вперёд, но не решаясь подойти ближе. Её пальцы теребят край собственной ночнушки. — Мы уже тут… свечи задувать начали. Муха чуть сигарету в глаз себе не воткнула от страха…       Но Шаманка, кажется, не слышит. Она всё ещё стоит в проходе, застывшая, как памятник самой себе. И только сейчас все замечают, что в её левой руке, сжатой в кулак, торчит что-то белое.       Не ткань. Слишком жёсткое. Бумага. Листок, помятый и грязный, с обгоревшими, обугленными краями, будто его вытащили из печки в последний момент.       — Что это? — осторожно тянется Муха, но Шаманка отступает.       — Это… мне кто-то передал, — говорит она, и её голос наконец обретает какую-то интонацию — смущённую, растерянную. — Сквозь щель в полу. Или… в потолке. Я не знаю. Я просто пошла, а он… он уже там был. Лежал.       — Он? — хором переспрашивают все трое.       Шаманка кивает. Бумага начинает дрожать в её руках, будто тоже чувствует, что не должна была здесь оказаться.       — Он сказал… что ошибся комнатой, — выдавливает она, глядя куда-то поверх их голов, в тёмный угол, где стоит шкаф.       — Кто "он"? — едва слышно спрашивает Рыжая.              Шаманка медленно переводит взгляд на зеркало, повёрнутое к стене. Смотрит не на своё отражение — его там нет. Смотрит сквозь него, сквозь стекло и стену, куда-то в далёкую, невидимую точку.       — Я не знаю его...       Повисает тишина. Тяжелая, как мокрое одеяло.       — Ну его нафиг, — с силой выдыхает Кошатница, выныривая из-под одеяла. Лицо её бледное, без кровинки. — Сказки — это чушь собачья. Вот честное слово. Придумали себе хрень, наглотались дешёвой бормотухи, и теперь сидим, как последние дурочки, трясёмся от каждого шороха. Всё! Я спать. Настоящим сном.       Но остальные молчат.       Потому что на клочке бумаги, в неровных, будто выцарапанных, строчках, написано:       «Шаманке. В следующий раз я постучу. Ты ведь не против?»       - Пойду-ка я еще раз все просмотрю...       И, не дожидаясь ответа, разворачивается и выходит обратно в коридор. Дверь за ней не захлопывается. Она остаётся приоткрытой, и из щели тянет холодом и тем самым, чужим, серым запахом пыли.       Оставшиеся в комнате смотрят на дверь. На листок в руках у Рыжей. Друг на друга. А за стеной, в глубине коридора, раздаётся один-единственный, чёткий звук.       Тук.       Негромкий. Вежливый.       Как будто кто-то только что постучал в стену. Или по трубе. Или… по обратной стороне их собственного зеркала.