Меняльный круг

Полусладкий привкус серы на прожжённом языке Что цвета тлеющей Венеры путешествует по горлу налегке

И я — ANAZED

***

      Шлепая босыми ногами по паркету, Шаманка огибает повороты коридора, в поисках неизвестного ночного гостя, что так напугал Муху.       Идет не спеша, иногда покачиваясь из стороны в сторону. Она часто спотыкается; длинные худощавые ноги подкашиваются, путаются меж собой. Уставшим взглядом смотрит в темноту, и кажется, что темнота смотрит на нее в ответ.       Преодолев петляющий коридор, Шаманка останавливается, боязливо оглядываясь вокруг. Никого поблизости нет — все веселятся в своих комнатах. Слышны отдаленные голоса и крики.       А может, она все это напридумывала, мало ли что привидится после парочки стаканов самодельной настойки?       Еще не поздно было развернуться и уйти обратно в комнату. Махнуть на все рукой и лечь спать. Пусть девчонки дальше бы себя развлекали сказками и гаданием, только вот уже без нее. Странное липкое ощущение, словно кто-то дышит ей в затылок, не покидает Шаманку. Впервые такая дрянь с ней приключается.       А когда-то Ведьма остерегала ее от работы с зеркалами.        Зеркала те ещё обманщики, никогда не узнаешь, в какую игру они захотят с тобой поиграть. Они тебя видят всего…абсолютно всего: со всеми недостатками, гаденькими мыслями и самыми большими страхами…А в ответ ничего…       Скоро должны включить коридорный свет, поэтому можно смело надеяться, что незваный гость, перепугавшись, убежит туда, откуда и пришел.       Она замедляет шаг, когда слышит за поворотом, ведущим на лестничную площадку, чей-то незнакомый шорох. Словно кто-то мнется на одном месте, боясь переступить порог третьего этажа.       Дурман тут же исчезает, исчезают и навязчивые мысли вернуться в комнату.       — Эй! — прикрикивает Шаманка в нависающую тишину. Голос звучит хрипло и неуверенно. Рука лезет в карман, находит зажигалку. Она сжимает холодный пластик в кулаке, как оружие. — Выходи по-хорошему! А то потом будет по-плохому… — угроза звучит глупо, детски, но другого у неё нет.       И он выходит. Вернее, он уже там. Прямо перед ней, в двух шагах, из самой гущи темноты будто вырастает сгорбленная, высокая фигура. Она не подходит — она просто проявляется, сливаясь с тенями настолько, что кажется их продолжением. Фигура не двигается. Не издаёт звуков. Застывшая, как изваяние из чёрного воска, вросшая в пол.       Ноги Шаманки немеют окончательно, деревенеют от холода и этого внезапного, немого ужаса. И тогда она, движимая чистейшим, животным порывом, делает резкий шаг вперёд, надвигается на силуэт. Надежда — жалкая, глупая — что тот от неожиданности отпрянет, попятится и кубарем скатится вниз по лестнице.       — Ты чего мне здесь всех девчонок распугал? — голос её срывается на визгливую, злую ноту. — Делать больше нечего? Иди шляйся на своём этаже, блохастая морда!       Большой палец чиркает по колёсику зажигалки. С треском вспыхивает маленькое, оранжевое пламя, освещая на секунду пространство перед ней.       И всё становится одновременно и проще, и в тысячу раз сложнее.       — А-а-а… — вырывается у неё протяжный, сдавленный звук облегчения и нового раздражения. Все плохие мысли, все образы чудовищ улетучиваются, поднимаются куда-то к потолку, растворяясь в дыму. — Это ты… Чего приперся?       Можно было сразу догадаться, кого привела чья-то сказка на их этаж.       Слепой, чье бледное лицо едва узнавалось в отблеске оранжевого пламени, медленно кивает в знак приветствия , садясь прямо на холодную ступеньку, словно дожидается, чтобы кто-то его заметил и вместе разделил одиночество на холодной площадке.       Неужели вожака выгнали из собственной стаи в Ночь Сказок, что он пришел именно к ним?       Дернув локтем, в немом жесте приглашает Шаманку сесть рядом с собой.       — Ты мне все спугнула, Говорливая, — Слепой шутит, но голос выдает огорчение.       — О, прошу прощения, — с сарказмом, достойным Шакала, плюётся Шаманка, но всё-таки опускается на ступеньку. Садится подальше от него, поближе к холодным перилам. — А ничего, что ты мне здесь всех распугал? Ко мне прибегают дрожащие от страха девочки, потому что кто-то шляется по нашему коридору. Или ты думаешь, сольёшься с толпой местных девиц? Извини, но чтобы ты хоть немного смахивал на «моих», тебя придётся для начала хорошенько разукрасить… Напомнить, какая сегодня ночь?       — «Твоих» я распугал? — в его голосе проскальзывает та самая, знакомая усмешка. — Под интересную дудку пляшут твои мысли, Говорливая. Когда тебе надо — они «твои». Когда не надо — уже ничьи… По-хорошему, мне здесь делать нечего.       — Правильно мыслишь, — язвительно кивает растрёпанной головой Шаманка, хотя прекрасно знает, что он этого кивка не видит. Просто привычка. — Поэтому прошу покинуть женский коридор. Сейчас же. И больше никого здесь своим… присутствием не пугать.       Слепой кашляет. Или смеется, продолжая потягивать сигарету:       — А меня Шакал предупреждал, ты слишком дерзка стала после вашего разговора на той стороне…       — Никакого разговора на той стороне не было! Не придумывай и не переводи тему, — не стесняясь, прикрикнула на него Шаманка. — Уходи!       — …и упрямой. Все как в старые времена. Ты не меняешься…и от тебя точно так же воняет Могильником. Не удивлюсь, если ты все такая же уродина. Как вспомню твой горбатый нос, так в дрожь бросает.       — Извини! — шипит она, и в голосе — ледяные осколки. — Если бы я знала, что ты решишь к нам заглянуть с ночным визитом, обязательно помылась бы… В следующий раз заранее сообщай о своём визите. Я подготовлюсь. Принаряжусь. Может, даже духи твои любимые найдём — «Аромат дезинфекции» или «Хлорка с нотками отчаяния»?       Шаманка может язвить и дальше, выпроваживая нежеланного гостя долго и с каменным лицом. Но по какой-то нелепой, запьяневшей причине ей не хочется этого делать. Причина эта прячется где-то в глубине, под слоями злости и старой обиды. Может, это просто усталость. Может — тот самый «сбой», на который так падка её психика в последнее время.       — Табаки, значит, — говорит она с театральной тоской, глядя на тлеющий кончик сигареты в тонких пальцах Слепого.       Она понимает: он уходить не собирается. И это осознание почему-то не вызывает новой волны раздражения, лишь глухую, усталую покорность. Горло саднит от желания затянуться, хотя во рту стоит противный привкус хвои и водки.       — И что ещё интересного он тебе поведал? — продолжает она, подбирая саркастические интонации, как карты из колоды. — Поделишься? Или как раньше, будешь всё через Сфинкса передавать? Он тоже где-то здесь притаился? — она озирается по сторонам, играя в наигранную подозрительность. — Эй, Сфинкс! Выходи, не прячься! Кто тут ещё из вашей банды на девичьем этаже ошивается?       Чужая сигарета неожиданно появляется между её пальцами. Она даже не заметила, как он её протянул. Слепой кивает, не поворачивая к ней головы. Кивает в темноту. Что он может там разглядеть? Стену? Или пытается искривить губы в том самом, корявом подобии улыбки, которое у него всегда получается скорее гримасой, чем выражением радости? Шаманка это помнит. Его улыбка всегда походила на недобрый, вымученный оскал — будто мышцы лица забыли, как это делается, и теперь лишь пародируют забытый жест.       — Он тебя узнал сразу же… на Меняльнике, — бурчит он, и в его голосе нет ни намёка на ту самую улыбку. — А стае затирал, что впервые тебя видел в Доме… «Волк в овечьей шкуре». Цитата, если что.       — Ничего нового, — не выпуская изо рта сигарету, хмыкает Шаманка. Табаки славится своим враньем во все времена. — Расскажи то, чего я не знаю…       Не сдержавшись, Слепой фыркает в ответ. Кажется, это получилось слишком громко и не очень вежливо.       Видимо, он все еще бродит в своем сказочном лесу, что до сих пор ведет с ней разговор.       — А чего ты не знаешь, Шаманка? — отзывается он, и вдруг его рука тянется, выдёргивая сигарету обратно из её расслабленных пальцев. Движение быстрое, точное, несмотря на темноту. — Я-то думал, ты со своими картами и амулетами болтаешь днями и ночами напролёт. Поделись лучше ты со мной. Что они тебе интересного нашептали?       Бледнолицый наклоняется ближе, выдыхая клубок серого дыма ей в лицо. Шаманка морщится, отмахивается и недобро глядит на своего собеседника.        Видно, Слепой в хорошем настроении: и неизвестно, настойки четвертой в этом виноваты или ощущение Леса на их лестничной площадке.       — Мои карты нашептали, — включается в игру Шаманка, и в её голосе появляются те самые, хриплые, колдовские нотки, что она использует для «сеансов». Она смело кладёт свою руку на его костлявое плечо, затем игриво, с преувеличенной нежностью пробирается пальцами к его щеке. Кожа под пальцами холодная и шершавая. — Что такие дешёвые, детские фокусы на меня не действуют, — и она отталкивает его лицо от своего, но не резко, а скорее с показным пренебрежением. — Мои разговоры с картами и амулетами денег стоят… Если хочешь послушать — гони в карманчик пару монет! А лучше сразу говори, чего приперся. Чего душу травишь?       Брезгует его обществом. Нечего было сюсюкаться с ним.              Кончик сигареты прочерчивает в воздухе тлеющий зигзаг.       — Поговорить, не видно, что-ли? — язвит он. — Может ли один вожак поговорить с другим вожаком? Или в твоем мире это запрещено? Не умеешь говорить что-ли?       — Поговорить можно и утром, — парирует она, нарочито спокойно. — Можно днём. На крайний случай — вечером, если ты такой занятой. Но никак не ночью. И если вожак хочет поговорить с другим вожаком, пусть приходит утром. Назначь встречу. В Кофейнике, например. Я обязательно приду. Хочешь, даже кофе за свой счёт куплю. Для меня это не проблема… А в потемках я отношения не выясняю. Даже если вопрос, как тебе кажется, не терпит отлагательств.       Слепой пренебрежительно фыркает, почесывая ладонью щеку, к которой пару секунд назад притрагивается Шаманка:       — Ночью мысли яснее.       — Поздравляю, если они у тебя проясниваются к ночи. У других же людей все наоборот.       — И то верно, — покладисто соглашается вожак четвертой. — По себе людей не судят.       Шаманка глядит на него с подозрением, и не зря. Уж слишком странно он себя ведет сегодня.       Они сидят плечо к плечу и молчат. Зажигается лампочка над потолком. Одна, потом вторая.       Слепой нащупывает руку Шаманки, плечо, шею, проходится по изгибу ее профиля и прижимает ладонь ко лбу. Ладонь холодная, неприятная.       — Я же сказала, твои фокусы на меня не действуют, — вздыхает Шаманка, но не отбрасывает его руку. Она сидит неподвижно, позволяя этому жесту свершиться. — Если тебе нужно удовлетворить какие-то свои… потребности, иди к Длинной. Она, наверное, ещё не спит. Или к Шакалу. Он, кажется, ко всему готов.       — Больно ты мне сдалась, — усмехается он в ответ, и усмешка звучит горько и правдиво. Ладонь его убирается. — Ты некрасивая. И от тебя воняет Могильником. Уже второй раз говорю.       — Я это уже слышала…       Все лампочки, сколько их было, зажигаются разом. Коридор и лестничная площадка освещаются.       — Раз уж так, — грустно протягивает медноволосая, почесав затылок. Так непривычно кажется без длинных волос, они как фантом до сих пор лежат на ее плечах. — Спокойной ночи. Мысли твои, видимо, заволокло тучами. Разговор не начался, а простудиться я не хочу.       Шаманка встает со ступеньки.       — Если надумаешь, комната Длинной вторая по коридору.       Дверь на этаж захлопывается за ней, но Слепой успевает услышать начало монолога о его скромной персоне. Окончания он не слышит, Шаманка слишком быстро скрывается в глубине коридора.       Все снова погружается в мертвое молчание.       — И тебе спокойной ночи, Шкет, — тихо, в никуда, говорит Слепой. Слово «Шкет» звучит не как насмешка, а как что-то другое. Почти как прощание. Он гасит сигарету о подошву своего ботинка, оставляя на бетоне чёрный, аккуратный след. Потом поднимается и медленно, не оглядываясь, уходит вниз по лестнице, в свою, мужскую, тёмную часть Дома, где его ждут тишина Четвёртой и, возможно, всё те же неясные мысли, которые, как он утверждал, ночью становятся яснее.

***

      — Ну, что там? — взвизгивает Муха, выпрыгнув из одеяльного кокона, как только на пороге оказывается растрепанная Шаманка. — Ну?       Встряхиваются и детки Кошатницы, учуяв от Шаманки что-то незнакомое, словно та искупалась в болоте.       Медноволосая же, не проронив ни единого слова, проходит к шкафу, вытаскивает поеденный молью пиджак, копается в карманах и вытаскивает из них две пачки запрятанных сигарет.       Плюхнувшись на свой матрас, выбрасывает из рук одну пачку на стол. Та с глухим стуком, не долетев, падает под стул.       — Ну и хер с ней…       Достает сигарету и, зажав ее в зубах, принимается искать зажигалку в тумбочке.       — Чего молчишь-то? — поддерживает Муху Рыжая, выдернув изо рта соседки незакуренную сигарету. — Кто там заблудился?       — Да никого там не было, — пожимает в ответ плечами Шаманка, закинув руки под голову и, удобнее устроившись на подушке, требует обратно свою сигарету. — Я по всему этажу прошлась. Пусто! Меньше пить надо, Муха, меньше всяких чертей казаться будет.       Сигарету возвращают на свое место, в зубы к Шаманке. И та, щелкнув найденной зажигалкой, спокойно закуривает, наблюдая за причудливым дымом, вылетающим изо рта.       Она наконец-то расслабляется и вытягивает босые ноги, которые, по-хорошему, надо бы помыть.       Все скидывает на излишнюю впечатлительность золотобровой. Так намного проще.       — Да не может такого быть! — визжит Муха. — Я видела, там кто-то ходил! Не надо из меня делать ненормальную…Перепила я! Сама-то еле на ногах держишься и мне еще что-то высказываешь?       — Никто и не делает из тебя ненормальную, — поворачивается с уставшим вздохом Шаманка к орущей Мухе. — Просто прими то, что ты перебрала и теперь тебе вокруг все мерещится. Все, закрыли тему! Иди к себе и до утра больше никого не беспокой.       Медноволосая закатывает глаза и набирает побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжить спор.       — Ну-ну, что ты ещё умного мне скажешь? — Муха злится . Даже Кошатница со своими детками подпрыгивает от ее визгов.       — Я с тобой, тупоголовой, спорить даже не собираюсь. Ты знаешь, где твоя комната…вот туда и дорога!       Но тут щелкает выключатель, и комната погружается во мрак. Только желтое пятно окна с затянувшимися тучами небом и лупоглазым фонарем, бившим в глаза, спасает от кромешной темноты.       Шаманка с улыбкой кивает Русалке, Русалка кивает Шаманке. Кажется, они сговорились закончить этот вечер на такой прекрасной ноте.       — Давайте спать, — громко зевает Русалка и, шаркая тапочками, отклеивается от стены. — Сказки закончились, Шаманка не в духе. Скандалов перед сном нам не надо.       — Если тебе страшно, — обращается Шаманка к разобиженной Мухе, прилипшей носом к одному из зеркал, на котором они гадали. — Так уж и быть, можешь лечь сегодня со мной. Я не буду толкаться во сне, обещаю.       Но золотобровая не отвечает. Как завороженная глядит в зеркало, не отлипая от него.       Медноволосая принимается мусолить сигарету в пальцах, не боясь, что пепел попадет на постельное белье. Все равно скоро менять. Муха даже спасибо не удосужилась сказать за то, что она избавила ее от ночных кошмаров. В следующий раз Шаманка подольше посидит за дверью и придумает страшную историю о каком-нибудь мальчишке, что следит за ней днями и ночами.       Чтобы та научилась хорошим манерам.       — И сколько суженых к вам на ужин сегодня пришли? — хихикает золотобровая наконец. Будто никакой перепалки не произошло.       — Нисколько, — расстроенно говорит Рыжая и кидает в Муху подушку, стараясь держать себя в руках. — Им не интересны такие, как мы, видимо. Кучка дур, что только свечи просто так перевели.       Конечно, она до последнего надеялась, что патлатый бледнолицый придёт к своей ненаглядной, а в итоге приперся кот Кошатницы, испортив весь настрой. Поэтому и была не в настроении.       — Когда-нибудь и в нашей комнате будет праздник. Вот увидите, — обещает в никуда Шаманка и, потушив сигарету, отворачивается к батарее, заснув самой первой.